Меландия

— Ну и денек у тебя, да? — подняв голову с плеча Мелани, Аня заглядывает в глаза Черныша. — Сидел себе во дворике, а тут в машину затащили, потом в отель дорогущий, а потом и вовсе в вертолет, — она гладит его по бокам. — Ну ничего, приехали уже. Вот, смотри, — дверь движется в сторону, открывая золотые кроны под звездным небом и полную луну над особняком. Мы выходим на сверкающий луг, и теплый ветер треплет волосы. — Ульяночка, половина пирожков тебе положена, — развернувшись на ходу, Аня кивает на пакет в руке Ульяны, а Черныш встает лапами на ее плечо и с любопытством оглядывается. Мы выходим на дорожку, и окна особняка уютно светят желтым, а Мелани осторожно гладит Черныша по носу.

— Так, Мел, — остановившись, Аня вопросительно смотрит на Ульяну, и та кивает, — глазки закрой.

Мелани зажмуривается:

— Так?

— Ладошками давай, — Мелани закрывает глаза ладонями, и Аня кивает. — Во, пойдем теперь.

— А как я пойду? — растерянно бормочет Мелани, и Аня, глянув на Черныша и на пакет Ульяны, улыбается мне.

— Юлечка, а поведи Мел, пожалуйста. Тут рядышком.

— О'кей, — кладу ладонь на ее плечо. — Мелани, пойдемте, — кивнув, она шагает рядом, и огонек плавно опускается на ее волосы.

— Мел, ты вот даже не думай Чернышу свой обед отдавать, а потом говорить, что съела, — улыбается Аня, а Черныш провожает носом летящий мимо огонек. — Юлечка, она знаешь что утром устроила?

— Что?

— Мы омлетик с лососем ели на балконе, так Мел меня попросила птичек на дереве посчитать, а сама свою тарелку под салфетку спрятала, а себе чистую поставила, — смеется Аня. — Вот, говорит, съела, — и весело щурится. — Врунишка ты, Мел, оказывается.

Не опуская ладоней, та мотает головой.

— Нет, просто мы сначала ели тосты с джемом. А я столько сразу не могу.

— Да пара тостиков всего, — ворчит Аня, а на газоне между высоких дубов переливается желтым, фиолетовым и розовым большая карусель с гирляндами вдоль деревянной крыши. Расправив крылья, подсвеченные Пегасы замерли на ней в разных позах, а от маленького шпиля к столбикам в траве тянутся разноцветные огоньки. Аня подносит палец к губам, и мы идем к крыльцу, с которого нам улыбается Сара в синих джинсах и черном пиджаке поверх футболки.

— Добрый вечер.

— Привет, — Мелани шагает к ней, и я останавливаю ее перед ступенькой. — А мы здорово съездили к Аниным родителям.

— Знаю, — кивает Сара. — Анна мне уже написала. Мисс Алдерман, не обижайтесь. Мы с ней вместе это придумали.

— Правда? — улыбается Мелани, а Аня передает Саре Черныша.

— Вот и котик наш.

Он удивленно обнюхивает лицо Сары, а Аня повернулась к Мелани.

— Открывай теперь.

Опустив ладони, Мелани улыбается ей, а потом ошарашенно смотрит на карусель.

— Это что? — и осторожно шагает вперед.

— Каруселька, Мел, — взяв ее за руку, Аня идет рядом. — С Пегасами.

— Правда?

Они ступают на газон и идут под золотыми дубами к Пегасу, который, будто в прыжке, вытянул ноги и поднял изогнутые крылья. Поставив пакет на ступеньку, Ульяна закуривает, а Сара чешет Черныша между ушей.

— Ульяна, давайте повесим на него GPS-датчик. Нельзя, чтобы он потерялся.

— Я уже купила.

Ульяна поднимается по ступенькам, а Сара смотрит, как Мелани осторожно гладит Пегаса по носу. Показывая на его крыло, Аня что-то говорит, а пылинки золотистой дымкой парят у их ног и опускаются на уснувшие цветы.

— Сара, а что было после того, как вы Мелани в Либерии оставили? — прижав Черныша к груди, она удивленно оглядывает меня. — Я с Тайлером виделась и в доме их родителей записи нашла.

— Ничего хорошего не было, — тяжело вздыхает Сара. — Я вернулась в Вашингтон и постаралась забыть об этом. А Мелани три года была надзирательницей на алмазных шахтах. Роберту удалось сделать ее такой, какой он хотел ее видеть. А потом случилось то, что обычно происходит между такими людьми, как Роберт и Тейлор.

— Готова? — кричит Аня, присев в траве, и Мелани, крепко обняв шею Пегаса, часто кивает. — Держись, Мел!

Аня что-то нажимает, и карусель плавно несет восторженную Мелани над огоньками.

— Тейлор решил все же вернуть свои алмазы, — вздыхает Сара. — Все русские солдаты были убиты. Роберту, Богдану и Владу удалось бежать, а Мелани в это время была на шахтах, поэтому ей уйти не удалось.

— Сара, давайте наденем, — Ульяна подносит к шее Черныша тонкий голубой ошейник. Сара приподнимает его подбородок, и Ульяна быстро щелкает замочком, а потом гладит котика по носу: — Теперь не пропадешь.

— И что с ней было?

— Юлия, — посадив Черныша на сгиб локтя, Сара оглядывает сверкающие деревья, — вы поверите мне, если я скажу, что этого лучше просто не знать?

— Наверное.

Ульяна уселась на ступеньки и смотрит, как карусель делает еще один оборот.

— Знаете, мне всегда нравилась классификация, — задумчиво говорит Сара. — Исследования, репрезентативные выборки, сравнительный анализ. Любую личность можно деконструировать и, посмотрев на ее элементы, понять, в чем ее проблема или болезнь. А Мелани не нужно деконструировать. Когда вы впервые увидели ее, вы встретили человека, который всю жизнь прожил без единой капли любви, — Сара глубоко вздыхает. — Как же это важно, чтобы была любовь. И знаете что интересно? — она показывает на Аню, которая бежит по огонькам рядом с Пегасом, взяв Мелани за руку. — Глядя на Анну, можно подумать, что любовь просто разлита в воздухе. Что она огромна и бесконечна, и от нее никуда не деться, даже если почему-то захочешь. А если вспомнить того мужчину, что бросает о пол своих детей, кажется, что это редчайшее ископаемое, которое нужно с огромным трудом добывать по крупицам.

Вскочив на край карусели, Аня обнимает Мелани, и Сара грустно улыбается.

— В тот год, когда Тайлер переехал в Лос-Анджелес, Богдан привез Мелани ко мне. Точно не знаю, как ему это удалось, но в то же время Роберт был убит, а Чарлза свергли — он предстал перед трибуналом ООН и до конца жизни будет находиться в тюрьме. Тогда мне показалось хорошей идеей познакомить ее с братом. Почему-то я думала, что если свести двух людей, которые не знали любви, они вместе изобретут ее, — Сара качает головой. — Вы знаете, что из этого вышло.

— Ага. Слушайте, а почему вы ее зовете мисс Алдерман?

Она усмехается.

— Лучше покажу.

Достав айфон, Сара долго прокручивает ленту, а потом показывает экран, на котором мелькает белая стена, и дверь открывается в белоснежную комнату с больничной кроватью, на которой свалена целая гора разноцветных плюшевых игрушек.

— Мелани, вот и я, — произносит голос Сары, а по экрану плывут синее небо за окном, мягкие игрушки и маленькие абстрактные картины, разбросанные по полу, и прозрачный пакет капельницы на блестящей стойке. — Мелани?

Игрушки на кровати шевелятся, и тонкая рука двигает коричневого медведя по белой простыне.

— Иду-иду себе, — бормочет голос Мелани, — за грибами и всяким. А тут лиса! — и другая рука сажает оранжевую лису напротив медведя. — Лиса, привет!

Камера огибает кровать и видно Мелани, которая уже превратилась в юную девушку. В белых трусах и майке, она стоит голыми коленками на кафеле.

— Привет, медведь! Хочу, чтобы на нашем островке были домики, а мы в них будем жить. Поможешь построить? А медведь... — Мелани задумчиво хмурится. — Он такой... — и двигает его ближе к лисе. — Помогу! И у меня еще друзей много. Им тоже нужны домики, — и рядом с медведем встают заяц, толстый шмель и голая кукла. — Вместе построим.

— Мелани, мы ведь договорились, — вздыхает Сара, — что ты играешь только после завтрака.

А Мелани ведет рукой над игрушками.

— Вон Дракончик! Он на холме живет, там и построим домики, — и двигает медведя за рукой.

— Мелани, мне не хочется, но если ты будешь нарушать наши договоренности, придется убрать игрушки.

За медведем к краю кровати передвигаются остальные звери.

— Ой, обрыв! — распахнув глаза, Мелани наклоняет медведя над полом. — Тут нужно сделать мостик...

— Мисс Алдерман, — строго говорит Сара, и Мелани, недоуменно моргнув, убирает за ухо длинные, почти до бедер, волосы.

— Ты чего?

— Напомните, мисс Алдерман, сколько вам...

— Ну хватит, — хмурится Мелани. — Сара, тут... — и растерянно показывает на кровать. — Обрыв. Мы будем мостик...

— Вам уже шестнадцать, мисс Алдерман, и я хочу поговорить с вами как со взрослой. Сядьте, пожалуйста.

Насупившись, Мелани кладет медведя на кровать, встает, и под ее майкой видно плотную повязку, обмотанную вокруг талии.

— Сегодня болит?

Кивнув, Мелани осторожно трогает бок, а потом садится на белый стул.

— Сара, — растерянно посмотрев на медведя, она показывает в окно, — а Клювача тоже нельзя?

— Кто это?

Мелани открывает рот, пытаясь подобрать слова.

— Он очень красивый, — она поднимает руки, показывая крылья. — Вот тут цветы растут, и глаз много-много разных. Прилетает ко мне и за окном сидит. Если мне грустно, у него шипы такие появляются на лапках.

Помолчав, Сара вздыхает:

— Чуть позже расскажете мне о нем. Мисс Алдерман...

— Ну Сара! — она шмыгает носом. — Я Мелани.

— Мисс Алдерман, вы уже не ребенок и должны понимать, что я не смогу быть с вами всегда, — нахмурившись, Мелани чешет локоть. — Вы скоро станете совершеннолетней, и я предлагаю вам подумать, что делать дальше. Как смотрите на то, чтобы встретиться с Тайлером?

— Зачем? — шмыгает носом Мелани. — Он же думает, что меня... — и всхлипывает, — надо задушить и утопить, потому что я ебаная гнилая блядища и еще...

— Мисс Алдерман, уверяю, он никогда так не думал, — запись замирает, а Сара поднимает глаза к карусели.

Мелани восторженно подняла руки, а Аня, усевшись позади, придерживает ее за бока.

— Как только Мелани оправилась от ранения, она стала жадно проживать все детство, которого у нее не было. Настолько увлеченно, что иногда это выглядело совершенно безумно. Когда мне начало казаться, будто с каждым днем ее мышление все больше напоминает детское, я и решила принять меры, — Сара качает головой. — И, дура, занялась тем же, когда Богдан вытащил ее из Меландии.

— А что она там делала?

— Когда она сбежала туда, то, что вы видели, было уже построено. На второй год она начала видеть там детей и, наверное, какое-то время действительно была счастлива. Играла с ними, сколько хотела. А на седьмой довела себя до состояния... — Сара тяжело вздыхает. — Вы видели. Признаться, последние месяцы до вашего появления я просто хотела добиться от нее, чтобы она не кидалась на каждого человека. Юлия, — Сара виновато поднимает брови, — у меня есть и своя жизнь и дочь. Я не могу посвятить все время одной милой девушке, какой бы тяжелой ни была ее судьба. Сначала я винила себя в том, что оставила ее с отцом, потом в том, что привезла к брату, а после — что она тут одна пьет до тошноты, и я могу либо вернуть ее в детство, превратив в совершенно неадекватную беспомощную девочку, либо оставить в состоянии этой невыносимой и жестокой, зато жизнеспособной сволочи, в каком вы ее встретили. Уговорила Богдана нанять прислугу, нашла Ульяну, потом кое-как убедила Мелани, что ей нужны музыканты, чтобы она хоть с кем-то общалась. Только Мелани продолжала быть одержимой Меландией и попросила у Богдана деньги, а он уже столько дал ей, что в этот раз решил воспользоваться случаем и реализовать свою давнюю идею, — Сара качает головой. — Чего я только не делала, чтобы отговорить ее.

— Слушайте, а почему она живет-то с ним и с Владом?

— Какими бы ни были эти люди, это ее семья, — грустно усмехается Сара. — Единственные, кто знает ее и принимает такой, какая она есть. Те, кто ее такой и сделал, как наши семьи делают нас теми, кто мы есть. Да и для Богдана она все равно, что взбалмошная и не самая любимая дочь, — Сара кивает на колонны, которые тянутся к балкону. — Он разрешил ей тут пожить, пока я не приведу ее в порядок, даже отложил ремонт, — и показывает на Аню, что уже забралась задом наперед на другого Пегаса и, откинувшись на белую гриву, машет Мелани. — Это первый человек, которого Мелани выбрала сама. И когда я смотрю на них, мне кажется, что любовь — это вирус. Если два человека, у которых этого вируса нет, окажутся вместе, они могут уничтожить друг друга и своих детей. А если в одном из них столько любви, — Сара нежно гладит Черныша, — что из-за нее весь этот пустой дом оживает, второй непременно заразится. Каких бы глупостей иногда ни говорила Мелани, она права в том, что дети могут научиться у родителей только тому, что они сами умеют. И если ребенок вырос без любви, он может приобрести мощный иммунитет к этому вирусу и будет неосознанно искать себе такого же партнера, и так далее, через множество несчастных поколений. Эта мысль так ужасает Мелани, что она напала на Кристину, была готова заплатить вам, чтобы вы не заводили детей, а себе потребовала удалить матку, как только оправилась после Меландии.

— И удалили?

— Еще чего, — усмехается Сара. — Психология, конечно, базируется на этике, но иногда можно и приврать, — она опускает Черныша на ступеньку, и тот, почесав ухо, с любопытством нюхает мрамор. — Мелани принимает гормональные препараты, из-за которых в том числе нет месячных. Думаю, пока лучше ей об этом не говорить.

Черныш подходит к Ульяне и трется боком о ее лодыжку.

— Пойдем, покормлю тебя, — Ульяна поднимается и, подхватив кота, несет к распахнутым дверям, а Сара щурится, глядя на карусель.

— Когда Мелани рассказала мне о Меландии, я решила, что она нашла способ проработать свои травмы. Подумала: что может случиться плохого, если она купит остров? А потом: что плохого в том, что она увлеклась проектированием города? Не успела оглянуться, а ее состояние уже спущено на эти великолепные дома и голограммы, — Сара грустно улыбается. — Тогда Мелани думала, что так выглядит любовь. А она выглядит вот так, — и кивает на Аню, ведущую Мелани к крыльцу.

— Мел, перерывчик, а то точно свалишься.

Неуверенно ступая, Мелани пошатывается, и Аня осторожно опускает ее на ступеньку.

— Голова кружится, а все не хочет слезать.

— Там так здорово, — Мелани довольно показывает на карусель. — Давайте вместе покатаемся.

— Только что сначала? — спрашивает Аня, и Мелани недовольно хмурится.

— Ужин?

— Вот-вот, — Аня протягивает ей руку. — Подружка там в крикет ежами играть собралась.

— Напомни, — Мелани недоверчиво щурится, — а где все это с ней случилось?

— В этом, как его... — Аня берет ее пальцы, — в Марьино. Пойдем-пойдем.

Мелани поднимается, а на белых цветах, которыми зарос фасад слева, переливаются огоньки.

— Мелани, а как все-таки подсветка-то работает? — спрашиваю я, и она недоуменно моргает.

— Я же говорила, что волшебная, — шагнув к Саре, она обнимает ее, держит секунду, а потом, смущенно вздохнув, идет за Аней. Пегасы все бегут под полным звезд небом, а Сара отряхивает шерсть с белой футболки.

— Мне тоже говорит, что волшебная, — она весело оглядывает золотой газон. — Юлия, почему бы и нет?

— Ага. Скажите, а вы ее не вините ни в чем, что ли?

— Не знаю, — жмет плечами Сара. — Сто раз себя спрашивала, и все вспоминаю ту собаку, с которой Мелани подружилась, а после того как собаке прострелили лапу, она стала кусаться. Укусы точно останутся. Только виновата ли собака, я не уверена, — улыбнувшись, Сара поднимается по ступенькам. — Посмотрю на Черныша. Двадцать лет ждала, что у мисс Алдерман появится домашнее животное.

— Сара, а фильм-то вообще нужно снимать?

Остановившись в дверях, она смеется.

— Не представляю, зачем он может понадобиться, — и улыбается мне. — Но будет замечательно, если вы останетесь с нами еще ненадолго.

Час простояла под душем, отмывая грязь из подвала в доме Тайлера, а потом закрыла лунную дорожку занавеской и забралась под душистое черное одеяло. Саша прислал длинное сообщение, что очень меня любит и счастлив, что я беременна, и очень извинялся за свой тон. Замотался, говорит. Выспится, и завтра обязательно все обсудим. От Насти ни слуху ни духу, только в инсте появился пост, что на канале вот-вот начнутся большие и классные изменения, и он станет еще круче. Лежа в темноте, написала ей письмо, в котором предложила встретиться и спокойно все обсудить, только решила, что отправлю утром, и записалась на послезавтра к гинекологу. Вообще, классно было бы вместе с Сашей сходить, завтра и договоримся. Однажды, еще когда работала на телике, совсем расклеилась и осталась дома, а он по телефону сказал, что очень занят и не отвечал весь день, зато вечером привез мне здоровенную коробку эклеров и заявил, что пока температура не упадет, будет каждое мое желание выполнять. И так здорово было, я вся в эклерах перемазалась, а он мне нос вытирал и чай с имбирем носил, а потом я и вовсе шоколадный на белый плед шмякнула, и Саша новый вытащил, огромный и зеленый, и он растянулся от подбородка к коленкам, стопам в теплых носках, к краю кровати, за толстый столб и бетонный мост перехода и потерялся в конце ледяного перрона, над которым солнце краешком выглянуло, а дальше будто не хочет. Восьмой у тебя? И волоку чемоданы скорее, пока поезд не уехал, только сапоги новые скользят по инею. Шею не сломай, москвичка. Кто-то сонный курит в раскрытые двери, а за окнами спят на полках. Вот восьмой. Шлепаю чемоданы о лед, и тетка с красным губами с сомнением на билет смотрит. Ветер задувает между вагонами и вот-вот паспорт из ее перчаток унесет, а маленькое здание вокзала осталось у второго вагона, и ледяные деревья тянут ветки к рельсам.

— Давай, Юлька, чемоданы наверх закину.

— Я сама, спасибо.

— Общежитие где там, знаешь?

— Да.

Поезд вдруг затихает, будто передумал ехать дальше, и слышно музыку из ларька перед вокзалом.

— В этот курицу положила и хлеба.

— Хорошо.

— Юлька, а ехать сколько?

— Сутки.

— Ну и натрясешься ты там. Ну ничего. Может, кавалер какой найдется.

— Ага.

— На каком канале-то смотреть на тебя?

— Мам, ну хватит.

А тетка будто нехотя отдает паспорт. Тридцатое, верхняя боковая.

— Что боковую-то взяла? Да еще верхнюю.

А поезд все молчит, и железные колеса на глазах примерзают к рельсам, к которым ветки добрались, и опутывают их крепко-крепко.

— Ну не было других.

— Да головой думать надо потому что. Сутки там сидеть будешь теперь.

— Ладно, я пойду.

— Ага. Давай.

И ледяные губы скользят по ледяной щеке, а большая ладонь хлопает по спине.

— Давай там, Юлька, ухо востро держи, а то облапошат на первом же углу.

— Ладно.

— На майские приезжай.

— Ладно, пока.

И тяну чемоданы, которые лед не хочет отпускать совсем, а тетка проход загородила и медленно в прокуренный тамбур отходит, и встаю осторожно на скользкий краешек над пропастью.

— Помогли бы девушке, провожающие.

— Нет, не надо.

И чемоданы стучат о двери, потом о полки, и ноги в носках ползут над головой, а деревья уже скребут в стекла, и кто-то под серой простыней храпит рядом с коленкой. Чемоданы пока так поставлю, вдоль полки, а сапоги рядом, на коврик. Ногой на краешек простыни встаю, а другой на коричневую ступеньку и на полку влезаю, с которой полоску перрона видно через совсем маленький кусочек окна, и вдруг поезд дергается и срывает лед с колес, обдирает ветки с рельсов и едет-едет далеко-далеко. Видно огурец на столике у окна и дырку на черном носке, а в сумочке, на которую копила с лета, шевелится, и открываю ее, и существо выскакивает на живот в пуховике. Встряхнув цветы на золотых крыльях, оно осматривается во все стороны сразу, улыбается мне и забирается за воротник.