6
Через пару дней, собравшись с силами, я заглянул к мужу сестры, как и обещал. Его фотостудия находилась довольно далеко от моего дома, но в самом благополучном и богатом районе города. Не знаю, зачем я пишу об этих несуразных критериях, но раз уж написал, пусть будет. На лестницах сидели несколько подростков, яро «бунтующих» против невыносимой духоты. Я поздоровался с ними, хотя и понимал, что им мое приветствие не особо важно.
- Вы кого-нибудь ищите? – Спросил один из парней у меня.
- Нет, мне нужна студия.
- Это очень престижная студия, наверное, самая престижная в городе, - ответил он разглядев меня.
- Хочешь сказать, я не достоин пройти курсы в этой студии?
- Я так не сказал.
- Но ты об этом подумал.
- эм...
- Запомни, первое впечатление всегда самое ошибочное. Оно может подвести тебя, причем по-крупному, - ответил я и зашел внутрь.
Передо мной открылось огромное помещение с высоченными потолками, чуть ли не до самого неба. Оно сверкало яркими разноцветными красками, отчего внимание не могло сосредоточиться на чем-то одном. Пестрые фотографии, предметы непонятной мне формы, бесчисленное количество лампочек на стенах, на столбах, на зеркалах и даже на полу. Я почувствовал себя крайне некомфортно.
- Нравится? – раздалось в помещении, а затем послышалось гулкое эхо.
- Это, конечно, прекрасно, - ответил я и пошел навстречу невысокому худому мужчине с растрепанными волосами, легкой небрежной щетиной в чисто выглаженной рубашке.
Мы обнялись, он похлопал по плечу, разглядел с ног до головы и почти не раздумывая сказал:
- А ты похудел.
- А ты как всегда в рубашке. На улице ужасная жара.
- Я тебе вот что скажу, дружище: рубашка – это единственное, что подчеркивает в мужчине его галантность.
- Я запомню это, - усмехнулся я.
Он развернулся и пошел к одной из фотозон с гордо поднятой головой. Расхваливая каждый обставленный декорациями уголок, он невольно размахивал руками по всем четырем сторонам, отчего его движениям добавлялось еще больше динамики.
- Так ты собираешься уезжать? – Спросил он, закончив с ознакомительной частью.
- Хотелось бы. Что это за люди перед входом?
- Ученики. Отдыхают перед зачетом. Куда?
- Пока не решил.
- Но ты все еще здесь. Тебя кто-то держит?
- Почему ты так думаешь?
- Человека, мечтающего уехать из города, удерживать могут ни обстоятельства, ни планы и даже не сомнения, а только другой человек. Ты, кстати, где купил такой одеколон? Мне нравится.
Вот что я имел в виду, когда говорил о нем. Его ненавязчивость и беспечное безразличие к моему лечению в сотни раз больше приносили мне радость, нежели пустые и лживые беспокойства.
- Я не помню, нашел у себя в шкафу. Как давно существует это место?
- Месяцев восемь-девять. Я не слежу за этим, это мелочь. Ко мне начали записываться еще задолго до того, как я вывесил на двери табличку «открыто». Оказывается, в нашем городе полно талантливейшей молодежи. Но отсутствие денег очень сильно удерживало их в самореализации. Фотостудии, открытые до меня, ставили очень высокий финансовый барьер. Учитывая, что они не имели особых сертификатов и не обладали надлежащим опытом, это казалось мне странным. Поэтому я ввел пробные часы и произвольный способ платы.
- Ты не боишься, что они могут не оплатить совсем.
- Доверие, дружище. Вот что меня успокаивает. Тем более, не так много я и прошу за свои курсы, чтобы было жалко потерять.
- Это называется благотворительность.
- Вот видишь, совмещать приятное с полезным удается не каждому.
Добрый, невинный смех пронесся по студии. Он протянул мне кружку холодного чая, сохраняя на лице эту притягательную улыбку.
- Ты стал еще веселее, - заметил я.
- Я всегда таким был, просто...
- Просто что?
- Просто раньше ты не так сильно грустил, чтобы замечать мой оптимизм.
- Возможно, но дело ведь не только в этом?
Громкий смех раздался у дверей, откуда в студию посыпались те ребята, с которыми я столкнулся при входе.
- Давай как-нибудь встретимся, посидим за кружкой пива. Сейчас начнется зачет, я не смогу с тобой говорить.
- Конечно, я напишу, удачи.
Оставив кружку на ближайшей поверхности, я нехотя поплелся обратно, но кое-что меня остановило. Увиденное как кипяток ошпарило с ног до головы, а я так и продолжил стоять, глядя в одну точку.
- Все в порядке? – Спросил мой встревоженный зять.
- Что это за фотографии? – Спросил я, указывая пальцем на белоснежную кирпичную стену, обклеенную различными черно-белыми фотографиями.
- Это, - подошел ближе к стене, словно хотел подчеркнуть важность своих слов, - это работы лучших учеников и их портреты.
Радостная улыбка озаряла ее белое чистое лицо, а тонкие пряди волос безобразно падали на блестящие таинственные глаза. Я был поражен. В который раз.
Не сказав ни слова в ответ, я покинул студию в полнейшем негодовании. Невозможно уметь все! Пройдя приличное расстояние от здания, я обернулся и заметил ее, входящую внутрь. Она промелькнула буквально на секунду, а потом испарилась как свет в темноте.
На закате дня яркое оранжевое пятно сплелось с длинными голубыми облаками, превращая небо в огромное шелковое полотно. Не знаю, как мне удавалось замечать мир в такие тревожные моменты, но это вносило в мою бренную жизнь толику успокоения.
«Мне кажется, ты только поэтому и замечаешь этот мир: чтобы отогнать от себя больные мысли»
- Так это совершенно не важно. Какая разница, в какие минуты я замечаю жизнь: в минуты тревоги или радости?
«Именно от этого и...»
Я прервал мысли, потому что понял, что забыл в студии свой телефон. Когда я вытащил его из кармана? Подробностей потери в моей голове не осталось, но одно я знал точно – это будет самая нежданная встреча.
- Не ожидала увидеть тебя здесь, - сказала она, встретившись со мной.
- Я тоже.
- Ты фотографируешь?
- Нет. А ты?
- Да, я получила здесь диплом. Пришла забрать некоторые фотографии, - сказала она, посмотрев на конверт в руках, - может прогуляемся?
- Конечно.
- Правда, мне надо зайти в магазин здесь рядом.
- Я догоню.
Она торопливо выбежала, и в эту минуту зять подошел ко мне.
- Ты с кем-то говоришь?
- Да так, одна из твоих бывших учениц.
Его тонкие губы изогнулись в сомнительном жесте, отчего взгляд стал еще темнее. Кажется, он меня не понимал
- Почему ты вернулся?
- Я забыл здесь телефон. Не находил?
- Да нет вроде.
- Может, кто-то из твоих ребят видел?
- Они бы сказали об этом.
Мы оба повернулись к нескольким фотографам, работающим с моделями. Щелки затворов раздавались по всей пустой студии и напоминали выстрелы из игрушечного пистолета.
- Давай я позвоню.
Он набрал мой номер, и через секунду в кармане штанов раздался звонок. Я слегка оторопел, потому что проверил все карманы и ничего не нашел. Постыдившись зятя, я поспешил выйти на улицу и глотнуть свежего воздуха. Я выбежал как из горящего дома.
«Кажется, кому-то очень хотелось повидаться с кем-то»
- Глупости! Всего лишь совпадение.
Снаружи я увидел всего пару мальчиков, возвращавшихся после футбольного матча. Я определил это по их грязной потрепанной форме, измученному лицу, утонувшему в каплях пота, и возмущенным жалобам в сторону судьи. Кажется, они проиграли.
- Эй, - вдруг услышал я и вздрогнул от внезапности, - я здесь. Пойдем
- Получается, ты еще и фотографией занимаешься? - сказал я, не придумав ничего умнее.
- Совсем чуть-чуть. Мне нужен был диплом, чтобы подрабатывать, поэтому пришлось учиться. А так, я и до студии умела фотографировать. Пару раз даже принимала заказы на фотосессии.
Почему-то внутри у меня появилось какое-то рвотное чувство. Знаете, когда переживание начинает расти до небывалых размеров, что организм пытается вытолкнуть его со всем содержимым внутри. Я закурил.
- Правда, студия меня многому научила, - продолжила она, - например, как запечатлеть живой момент, на чем обострить внимание при ночной съемке. Фотография ведь единственный способ заморозить лучшие моменты в жизни. Мне кажется, многие нуждаются в меморитерапии.
- Меморитерапия?! – Воскликнул я удивленно, и мой смех расплылся по длинной улице.
- Да, - улыбнулась она, - здорово звучит, правда?
- Какие еще терапии ты знаешь?
- Много всего, но без причины не хочу их перечислять.
- Знаешь что меня удивляет в тебе? – Спросил я.
- Что?
- Каждый раз, проявляя инициативу в встрече, ты поддерживаешь разговор и настрой на протяжении всего времени. Я очень часто встречал людей, неспособных вести машину, сев за руль. Так было и в обыденной жизни. Они звали гулять или пить, но в итоге мы проводили вечер либо в молчании, либо в скуке.
- Знаешь, мой отец, будучи наркоманом, говорил всегда, что хуже опиума могут быть только последствия. Я всегда учитывала эти слова при встрече с друзьями, так как хуже плохой встречи могут быть только сожаления о потраченном впустую времени. А что ты делал в студии, если не фотографируешь?
- Я заходил к другу. Твой отец был наркоманом?
- Да, таким его видела я. Он принимал дурь. Хорошо, что не дошло до шприцов.
- Расскажи мне о своей семье.
- Отец – наркоман со стажем. Правда, очень добрый и хороший. Его зависимость никаким образом не сказывалась на моем воспитании и развитии. Мама – бывший кондитер. Частенько они продавали дурь в кексах. У них был вроде свой бизнес, не знаю точно. Воодушевились фильмами 90-х, - усмехнулась она и продолжила. – Потом родилась сестра, а после и я. Сестра умерла, когда я была совсем младенцем. При рождении нашли опухоль в голове, так она и не дожила до трех лет. Поэтому я ее совсем не помню. С родителями я виделась редко, в основном в семейные праздники, на свой день рождения и в какой-нибудь будний день. Причем все это сводилось к тому, что к моменту встречи мне необходимы были деньги. Но они меня любили. По-настоящему, понимаешь. Не как любят сумасшедшие мамочки, которые ходят за своим чадом по пятам. Мои родители были лучше, да и сейчас они лучшие. Подержи, - вдруг сказала она, протянув мне конверт с фотографиями.
Ее тонкие волосы забрели между пальцев и собрались в безобразную прическу на самом затылке.
- Слишком душно, - добавила актриса и продолжила, - понимаешь, они изначально объяснили мне, чего стоит моя жизнь и как я должна ценить ее. Мы прошли эти бесполезные этапы внутреннего эгоизма и показной заботы, чему я очень рада. Не каждый родитель готов признать, что его ребенок в первую очередь – человек, обладающий свободой выбора. Я узнала об этом с раннего возраста. Мне подарили свободу, которой я пользовалась с умом. Не каждому достаются понимающие родители. Мне повезло.
- Как часто вы видитесь?
- Все по тем же праздникам. Они очень часто путешествуют, поэтому застать их в стране почти невозможно. Но знаешь, каждый, кого я встречала, обвинял в своих провалах родителей, сдерживающих их на пути к цели. Такая своеобразная золотая клетка - родительская забота. Я виню своих родителей лишь в том, что они мало отдыхали, когда воспитывали меня. В остальном – низкий поклон и любовь на долгие годы.
- Тебе повезло, - ответил я первое, что пришло на ум.
- А что с твоей семьей?
- Я общаюсь только с сестрой и ее мужем. Родители перестали существовать для меня уже давно.
- Что произошло?
- Это очень длинная, скучная и запутанная история. Как-нибудь потом расскажу.
- Так удивительно! Я рассказала все под чистую, а ты решил оставить это в тайне. Поэтому я тебя плохо знаю. Открой уже свое сердце.
- Тяжело это сделать, когда его столько раз разбивали и безуспешно пытались склеить.
- Ты мыслишь как герой ванильных, слащавых фильмов. Тебе на пути будут встречаться сотни злых людей, обожжённых другими злыми людьми. Они будут наносить тебе раны, сравнимые с жестокими играми дьявола. И если ты ответишь им безразличием, твое сердце останется в порядке. Пойми, все зависит от нас самих.
- Эта позиция мне не понятна.
«Какой же ты все-таки дурень! Ты ведь согласен с ней, зачем тогда споришь?»
- Я не стану уверять тебя в своей правоте, - ответила она, - у каждого своя истина. Это нормально.
- В чем заключается твоя истина?
- В том, что человеку с рождения дается право выбора. Поэтому его жизнь целиком и полностью зависит от этого сделанного выбора. Мы плетем нашу жизнь в том виде, в котором хотим ее видеть. И никто другой не причастен к некрасиво запутавшемуся узлу.
Я тихо усмехнулся, озирая темное облачное небо вдали над городом.
- Почему ты смеешься?
- Не могу понять, кто ты, - ответил я.
Она вопросительно взглянула на меня.
- Ну знаешь, - начал я, но резко прервал себя, чтобы внимательно подумать над сказанным.
Начался мелкий дождь. Мы шли уже совсем далеко от центра. Я думал о том, как бы не испортить встречу. Знаете, когда между вами складывается душевный разговор об абстрактных, отвлеченных, но все-таки насущных вещах, важно не испортить его пошлой бессмысленной фразой.
- Мой преподаватель по философии ненавидел лишь одно – непунктуальность. На первой паре он наказал всех опоздавших.
- И как он это сделал?
- Задал им всего один вопрос, от которого зависела их оценка за экзамен.
- Какой?
- В чем смысл жизни.
Удивление промчалось на ее лице, как молния перед громом.
- Это смешно.
- Зайдем за кофе? – Спросил я, когда мы проходили мимо кофейни.
- Конечно.
Столики почти пустовали. Играла музыка старых добрых рок музыкантов, и раздавался звук работающей кофемашины. Я заметил молодую пару, сидящую в самом углу заведения и крепко держащуюся за руки. Я не понимал в этой картине лишь одного – зачем он тянулся к телефону? Я, конечно, не эксперт в любви, потому что считаю это чувство банальным, однообразным и избитым. Но разве может что-либо отвлечь трепетную встречу двух влюбленных сердец? Если, конечно, они по-настоящему влюблены. Удивительно все же, как ярко проявляются истинные лица людей, когда они думают, что никто за ними не наблюдает.
Пока мы ждали наш кофе, внутрь зашли молодожены. И я бы не сразу это понял, не будь у невесты букета, у мужа – бабочки, и вокруг них – фотографа, который пытался поймать нужный кадр. Невеста была одета в довольно простое кружевное платье цвета морской волны, нежно облегающее на талии и просто опускавшееся вниз без пышных слоев или длинных шлейфов. На ней не было ни туфель, ни каблуков, а всего лишь скромные серебряные кеды. А жених был одет в клетчатый костюм, синюю рубашку и во все те же кеды. Они заказали себе кофе, немного посидели, сделали несколько милых фотографий и скромно вышли на улицу. Меня так сильно впечатлила эта неофициальность, что я готов был поблагодарить их только за одно решение оставить формальность позади личных предпочтений.
- Кажется, ваш философ хорошенько обучил тех ребят науке, - сказала она, когда мы вышли обратно на улицу.
- Так что ты думаешь по этому поводу?
- Говоря о смысле жизни, мы не можем быть неправы, понимаешь. Это субъективный вопрос, и на него требуется субъективный ответ. У каждого человека своя жизнь, и свой смысл жизни. Нельзя просто задать определенную мысль и заставлять людей следовать ей как свету в темноте. Делая так, мы загоняем разум человека в разум раба, раба общества. Даже если человек считает, что смысл его жизни в лицемерии, лжи и бесчестии, он прав, потому что это его выбор, это его жизнь. Самое ужасное, что мы осуждаем этот выбор. Мы не имеем права делать это. Люди начинают бояться, сковываться, и уж тогда их жизнь не принадлежит им самим. Они начинают притворяться кем-то другим, кем-то хуже себя, хоть и являются хорошими. Они теряют смысл не только своей жизни, но и жизни своей выдуманной личности. Это ужасно. А что ты думаешь? – Спросила она, закончив.
- Смысл жизни – при любым обстоятельствам оставаться самим собой. Люди погрязли в лжи и лицемерии. Это настолько ужасно, что мне становится их жаль.
- Зачем вообще уделять этому внимание?
- Потому что это имеет место быть в нашей жизни, - начал я, - вокруг меня ходят живые трупы, наделенные всеми благами, которые вообще существуют в этом мире, и все равно умудряются тратить свои драгоценные минуты жизни на бессмысленное и вечное бегство от самих себя. Знаешь, чего они боятся больше всего? Увидеть себя в зеркале. Такими, какие они есть, настоящими, со всеми недостатками, которые они всячески пытаются скрыть.
- У некоторых людей порой не бывает другого выхода.
- Я никого никогда не осуждал. Разные люди, разные жизни, разные ситуации. Но их объединяет одно – «маски». Они привыкли к ней и боятся показать свое истинное лицо, как самые настоящие трусы. Они отказываются от своей личности, это самое низкое, на что способен человек.
- Ты сейчас гордо сидишь здесь и обвиняешь весь мир во лжи. Но что они могут поделать? У тебя есть решение? Все мы великие философы, пока есть проблема, которую нельзя решить. Но как только дело доходит до действия, мы зажимаем хвосты, забывая о словах, произносимых с трибун перед толпой недалеких тупиц. Кто в итоге трус?
- Ты не понимаешь! Общество порабощает каждого своего члена. Оно контролирует их мысли, действия, их поступки. Мы можем не замечать таких простых вещей, но это на самом деле есть. Знаешь, как они поступают? Придумывают (причем совершенно безосновательно) некие «объективные» устои и принципы, «основанные» на морали и чести, и заставляют людей веровать в них, полностью меняя их мировоззрение. Но это не последняя стадия, на этом нельзя остановиться. Говорят, избыток вкуса убивает вкус, но здесь все намного иначе. Избыток власти порождает голод. Общество начинает утолять жажду за счет наказаний - кару за невыполнение любых правил. Люди боятся! Они стиснуты в рамках жестокого, лицемерного общества, манипулирующего нашими мыслями. Поэтому мы теряем самих себя. Лучше быть членом серой колонны трупов, смиренно и стабильно шагающих в бездну небытия, чем стать свободным изгоем, обреченным на вечные страдания, оскорбления и унижения со стороны никем не известных существ.
- Мы живем в эпоху демократии, очнись!
- Разве я сказал, что все это проводится напрямую? Ты никогда не замечала, как кино, музыка, телевидение, книги и т.д. зомбируют человека, делают рабом современности и протягивают «маску». Общество потребления основано на потреблении. А потреблять мы «хотим» самое красивое, самое дорогое, самое изысканное и самое престижное. Но почему? Потому что нам внушают это. Вводя свои законы, государству проще управлять нами, нашими вкусами и потребностями
- Ты говоришь о людях бесхарактерных, не более.
- А много ли с характером?
- Мне кажется, у тебя очень большие проблемы.
- Потому что я не отрицаю реальность?
- Это не реальность, а твои фантазии.
Я вновь засмеялся тому, как быстро слепнет человек.
- Ты ведь читаешь книги?
- Да, но причем тут это.
- Ты читаешь книги, в которых описываются не только добродетель, но и пороки, однако ты всячески отказываешься замечать эти пороки в реальной жизни.
- А может я не хочу их замечать? Может для меня проще знать, что эти пороки существуют только в книгах.
- Зачем ты игнорируешь мир?
- Я не игнорирую мир, я пытаюсь замечать только хорошее.
- Игнорируя мир.
- Почему ты думаешь, что весь мир – это зло?
- Но так оно и есть. Ты настолько глупо и наивно выглядишь, считая, что вокруг царят лишь ангельские душевные чувства, доброта и справедливость. Такие как ты и разрушают любую попытку изменить жизнь к лучшему, привести ее к процветанию! Вы останавливаете развитие только ради личных, эгоистичных побуждений. А таким как я приходится горбатиться с утра до вечера, чтобы открыть вам, слепым идиотам, глаза на правду. И кто в итоге добряк?!
- Думаешь, оскорбляя, ты сможешь уверовать меня в своей правоте?
Она почти безразлично отнеслась к моим безудержным восклицаниям. Я снова усмехнулся, поражаясь ее недальновидным мыслям.
- Я не собираюсь убеждать тебя в своей правде. Когда ты идешь на войну, то берешь с собой истинных воинов, желающих сразиться в бою, а не подлых трусов, отлынивающих от каждого твоего приказа. Конечно, не берем во внимание политику правителей. У них свое совершенно глупое видение войны.
- Я тебя не понимаю. Хочешь сказать, что все законы и правила - это сплошная ерунда, направленная против нас?
- Конечно нет! Есть множество всего, что поддерживает нас, но в то же время существуют и недостатки.
- А чего ты вообще хотел? В любом обществе надо поддерживать порядок и стабильность. Нет добра без зла. Даровать людям свободу равносильно внесению хаоса в мир. Ты бредишь.
- Нет, просто я говорю не о законах! В любой фразе важен контекст, но ты не можешь сосредоточить свое внимание на этом. Я имею в виду законы морали, этики и т.д.
- Я, конечно, могла бы согласиться с тобой, но пойми, люди никогда в жизни не раскроются перед правдой.
- Проблема в том, с кем мы себя сравниваем: с самим собой или со своим идеалом. Тогда может, перестань общество настойчиво навязывать нам свои взгляды, люди перестали бы хоронить свою личность.
- Ну а ты?
- Что я?
- Ты ведь тоже скрываешь свою личность. Почему ты до сих пор не назовешь свое имя, не расскажешь о себе что-либо.
- Скрывать имя и хоронить личность – понятия разных полюсов.
- Мне кажется, - вдруг начала она, - ты слишком серьезно относишься к этой проблеме. Настолько, что порой не замечаешь мир.
- Наоборот! Я так сильно поглощен внешним миром, что забываю о своем внутреннем.
- Тебе надо абстрагироваться.
- Что?
- Да, тебе надо хоть на день стать никем, не существующем человеком.
- Кажется, мы с тобой об этом и говорили. Людям не стоит надевать «маски».
- Это не «маска», а всего лишь способ уйти из этой реальности, обрести безмятежность.
- Это слишком утопично. Вряд ли у меня получится.
- А ты попытайся, - после паузы она продолжила, - что ты видишь, когда смотришь на небо?
- Красоту и бесконечность.
- Что ты видишь, когда смотришь на людей?
- Жестокость, пустота...
- А почему не одно и то же?
- А...
- Я скажу, пока ты не начал оспаривать. Потому что ты смотришь на нас с разных сторон. Взгляни на человека, когда он помогает, искренне и безвозмездно.
- Такое редко бывает.
- А ты постарайся найти эти исключения. Не все же за злом бегать.
- Ты мыслишь слишком узко.
- Думаешь?
- Ты делишь нашу жизнь на некие определенные ограниченные события, а их в свою очередь - на добрые и злые. А позже и вовсе просишь обращать мое внимание лишь на добрые поступки людей, игнорируя то притаившееся в сторонке зло, которое имеет место (причем довольно знатное) в нашем крохотном мирке. Иногда ты напоминаешь мне революционера-дезертира. Где-то там внутри ютится печальное осознание моей правоты, стремление (хоть и в довольно нелепой форме) привести всю эту кашу к изменениям. Но стоит только тебе дойти до действий, как, поджимая хвост, ты оказываешься совершенно на другом полюсе мнений. Ненавижу контрасты.
- То, что ты их ненавидишь, не должно заставлять меня отказываться от своих принципов.
- Принципов? Да ты беспринципна до мозга костей. Единственное, чему ты изменяешь, - это твоя личность. Не стыдно?
- Перед тобой?
- Перед собой.
- Это совершенно не относится к нашему разговору.
- Разве мы заявляли тему? Не отлынивай от ответа, будь проще и честнее...
- Стыдно! – Вдруг тревожно, почти нервно, закричала она, но продолжила совершенно спокойно и сдержанно. – Знаешь, каково это изо дня в день выходить на сцену в новом обличии? Здесь быть милой, там строже, утром носить траур, а вечером плясать в беззаботном вальсе. Никто не интересуется твоим состоянием, всем на это наплевать, им важно, чтобы ты хорошо отыграла роль маленькой глупой француженки, несмотря на то, что в душе у тебя медленно взрываются эмоции. Каждый божий день, надевая маску новой героини, я смотрю на полупустой зал и вижу там одни и те же потерянные лица. Тогда я понимаю, что моя игра не интересна никому, кроме нескольких несчастных неудачников, обделенных судьбой и не имеющих ничего, кроме возможности посетить одну из паршивых постановок в не менее паршивом театре. Стоя там, ты понимаешь, как же разлагается человеческое и духовное в обществе на фоне технического прогресса. Ведь человек, он ведь не только биологическое существо, он развивается и духовно. Но, когда игра - это единственный источник жизни, единственное средство пропитания, приходиться мириться с такими неприятными и непростительными чувствами.
Говорила она медленно, тянула каждое слово. Возможно, поэтому они звучали искреннее и слаще.
- Какими чувствами?
- Чувство собственной немощности, бессмысленности бытия и эта горькая желчь безосновательной, но назойливой тревоги, но при всем этом я все же стараюсь делать свою жизнь настолько счастливой, насколько у меня хватает сил. А ты лишь угрюмо цепляешься за свои мелкие неудачи и раздуваешь из них целую историю.
- Ты ошибаешься, - ответил я.
Она почти незаметно прикусила язык, ограничивая себя в придуманных ею же рамках «вежливости».
- Ты хотела что-то сказать, но передумала. Я как раз об этом и говорю. С одной стороны, создается единая организованная, более или менее упорядоченная система функционирования машин, под которыми я именую нас. Здесь появляется широкий спектр вариантов управления для государства. Каждая отдельная частица отвечает лишь за свою область деятельности, чем никоим образом не вызывает сбоев. С другой же стороны, мы оказываемся в бесконечном и запутанном лабиринте мыслей и мнений. Общество давит на нас своими законами и запретами. Позже под ее влиянием мы сами, руководствуясь ложными представлениями о свободе, загоняем себя в сжатые до неприличия рамки таких аморфных понятий, как «долг» и «обязанность». Самое печальное в этой истории то, что никто, какими бы усердными ни были его старания, не осознает той чувствительной и той непостижимой хрупкости человеческой души. Мы стремимся казаться или даже быть сильными и независимыми. На самом деле, так и должно быть, ведь спрятав свои страхи глубоко в душе, мы можем чувствовать себя безопаснее. Однако никто еще не отменял того прискорбного факта, что любой из нас может заблудиться в вечном бегстве от своих страхов, недостатков и самого себя. Это глупо – посвящать жизнь бессмысленной спешке стать «идеалом». Но нам навязывают идеи, а мы делаем их основой всего нашего мировосприятия, которое стремительно меняется с появлением новых, более удобных для общества норм. Сама идея общественного признания делает из нас жалких животных, готовых вилять хвостом при первой же возможности. Такая жизнь напоминает неудачное самоубийство.
- К сожалению, я ничего сейчас не могу ответить, потому что мне нечего сказать.
- Хорошо.
- Нет, - ответила она резко, - это не хорошо.
- Почему?
- Потому что мне жаль тебя, - очень тихо произнесла она.
Эти безрезультатные поиски своей личности порой приводили к довольно неосознанным, но вполне объективным мыслям. Казалось, меня ждал печальный исход в конце моего пути, но что может быть печальнее неопределенности, незнания, забвения? Только отсутствие этого нетерпеливого исхода.
Я видел в ее словах правду, даже не приходилось утруждаться для этого. Однако я не мог так быстро отказаться от собственных взглядов, хоть они мне и были противны. Мы расстались поздно вечером. Она уехала на такси, а я пошел пешком, изнывая от боли в ногах. Я промок до мозга костей, голова трещала по швам, а желудок вопил от нехватки еды. Однако, я был счастлив. Иначе ведь никакой атмосферы не сложилось бы в тот вечер. В такие моменты главное не поддаться слабости.