18 Аврора
Пронзительный, резкий звук будильника сорвал меня со сна, словно выстрел в тишине. Я дернулась, села в кровати, тяжело дыша, не сразу понимая, где нахожусь. Сердце глухо и сбивчиво стучало в груди. Комната была знакомой до боли — каждая тень на стене, каждый изгиб мебели. Моя. Но в тот момент казалась чужой.
Мокрые от пота пряди волос прилипли ко лбу, подушка влажная. Это был сон. Или, точнее, воспоминание. Слишком реальное, слишком живое, будто прошлое снова протянуло ко мне руки, чтобы утопить в себе.
Кристиан.
Это воспоминание снова доказало то, что я пыталась забыть: между нами ничего не было и быть не могло. Он любил другую. Всегда любил. И, как бы больно это ни было признавать, я сделала правильный выбор, когда согласилась выйти замуж за другого. Не по любви — по здравому смыслу.
— Аврора? - тихий, осторожный стук в дверь. Через секунду мама выглянула в комнату. — Пора собираться, иначе мы опоздаем.
Я просто кивнула, не в силах выдавить ни слова. Все внутри будто застыло. Родители старались — хотели, чтобы этот день стал для меня особенным. Свадьба, платье, торжество. Они даже устроили примерку в одном из лучших ателье Лас-Вегаса. Всё должно было быть сказочно.
Но сейчас это не имело никакого значения. Платье стало всего лишь деталью. Красивой, безупречной — но ненужной. Нежеланной.
— Через час спущусь, - прошептала я, отводя взгляд.
Мама задержалась в дверях. Ее глаза словно что-то заметили, что-то поняли. Она посмотрела на меня с мягким сочувствием, будто знала больше, чем я готова была признать. Но не сказала ни слова. Просто тихо закрыла за собой дверь.
Уже стоя в свадебном салоне, я перебирала одно платье за другим, будто это был бесконечный ритуал, который надо просто пережить. Мама старалась подобрать что-то особенное, что-то, что должно было меня «зацепить», а Моника не упускала ни одной возможности прокомментировать каждый мой выбор — остроумно, чуть язвительно, но явно не без интереса.
Мне же было глубоко всё равно. Какое бы платье я ни примеряла, оно не значило для меня ровным счётом ничего. Просто ткань, силуэт, украшения — ничего, что могло бы затронуть моё сердце.
— Черт, - внезапно выдохнула Моника, и в её голосе прозвучал настоящий восторг. — Это оно.
Она говорила именно о платье, которое я носила в этот момент. И, надо признать, оно действительно было потрясающим. Форма рыбьего хвоста идеально обнимала мои бедра, словно созданная для того, чтобы подчёркивать линии тела. Глубокое декольте открывало мою полную грудь, а местами платье блестело украшениями из камней, переливаясь в светлом зале салона.
Когда я, наконец, согласилась на это платье, мама невольно прослезилась — глаза её наполнились теплом и гордостью, а Моника с триумфальной улыбкой сделала большой глоток шампанского, поднимая бокал и показывая победный жест.
Я уже собиралась снять платье — всё это казалось мне чем-то не моим, чужим — как вдруг в салон вошёл Николас. Черт, именно его мне сейчас и не хватало.
Его взгляд остановился на мне, и я увидела, как в его глазах что-то смягчилось, словно время на мгновение остановилось.
— Ты выглядишь прекрасно, - произнёс он с лёгкой хрипотцой в голосе, и мне показалось, что на грани его глаз блестят слёзы.
Моника фыркнула, заметив моего брата, и показательно отвернулась в сторону, словно демонстрируя своё пренебрежение — и это вызвало у меня тихую улыбку.
Может, между ней и Николасом в прошлом действительно были проблемы, но отрицать ту химию, что искрится между ними, было просто глупо.
— Спасибо, - сказала я, спускаясь с подиума, специально установленного для примерки платьев.
Николас покачал головой, словно пытаясь отогнать от себя эту внезапную сентиментальность, и кивнул в дальнюю часть салона, где было более уединённо.
— Нам нужно поговорить, - спокойно сказал он. Я кивнула и последовала за ним.
— Ты же знаешь, что не обязана выходить замуж? - без долгих предисловий начал он.
— Да, - коротко ответила я, стараясь не выдавать ни малейших эмоций.
— Тогда зачем ты это делаешь? - в голосе прозвучало непонимание, будто он пытался докопаться до правды.
Я глубоко вздохнула, собирая слова в правильный порядок.
— Потому что я ничего не теряю, - произнесла холодно, почти ровным голосом. — В нашем мире нет любви, но и оставаться в статусе старой девы я не могу — традиционалисты тут же поднимут бунт.
— А как же Кристиан? - попытался он, и я резко взмахнула рукой, прерывая его.
— Кристиан для меня ничего не значит, - нагло соврала я, хотя слова горчили на языке. — И я для него тоже ничего не значу. Он любит другую.
— Он не любит никого, - упорно возразил Николас, словно не желая сдаваться.
Я горько усмехнулась, качая головой.
— Это уже не имеет значения, - сказала я твердо. — У меня есть жених.
— К чёрту тебя, Рори, - Ник выдохнул это так, будто сам не поверил, что сказал.
Его лицо застыло в выражении удивления, как будто я только что сожгла что-то важное. Как будто он не ожидал от меня — от своей сестры — таких слов и действий.
Мне нечего было ему ответить. Не сейчас. Не после того, как решение уже было принято.
— Мне нужно снять платье. Если не хочу, чтобы оно испортилось.
Слова звучали спокойно, почти отстраненно. Слишком спокойно для того, чтобы они не были бронёй.
— А ты хочешь, чтобы оно испортилось? - Его голос дрогнул, но он пытался держать себя в руках.
Всё ещё надеялся.
— Ник... - Я качнула головой, не давая себе расплакаться.
Просто качнула. Хватит.
— Ладно, - он повторил это тише, как будто сдавался, но до конца не верил, что всё действительно кончено. Он молча сунул руку во внутренний карман пиджака, порывисто, как будто хотел отвлечься. Достал белый конверт, и, не глядя мне в глаза, протянул его. — Вот.
Моё сердце пропустило удар.
— Что это?.. - Моя рука дрожала, когда я потянулась к письму.
К простому, почти безликому конверту.
— Прислуга попросила передать тебе. - Он снова посмотрел на меня с той смесью горечи и разочарования, от которой внутри всё сжалось.
И, не дождавшись больше ни слова, быстро чмокнул меня в макушку.
Уже уходя, он не забыл бросить пару язвительных фраз в сторону Моники. Не удержался.
Письмо.
То самое. От него. От таинственного незнакомца, чьи слова я когда-то так жадно читала по ночам.
Я думала, что Кристиан выяснил, кто их присылал. Думала, что всё закончилось. Первые недели после того разговора писем действительно не было.
Но несколько недель назад всё началось снова.
Я перевернула конверт.
На нём чётко, каллиграфическим почерком: Письмо №161.
Сто шестьдесят первое.
Они начали приходить в день моего восемнадцатилетия. Почти каждую неделю, без объяснений.
Я никогда не знала, кто их автор. Никогда не получала ни одного намёка.
С мокрыми ладонями и бешено колотящимся сердцем я вскрыла упаковку.
Дорогая,
Сколько раз я уже начинал писать тебе — и каждый раз слова превращались в пепел, сгорали от жара, что пылает внутри меня. Ты не представляешь, насколько ты — моя. Даже сейчас, когда ты ещё этого не осознаешь.
Я наблюдаю за тобой. Тихо, внимательно. Годы проходят, а моё чувство только крепнет. Ты ходишь по этому миру, не подозревая, что каждое твоё движение, каждый вдох — часть моего мира. Моей судьбы. Моей одержимости.
Ты станешь моей женой. Я не сомневаюсь в этом ни на миг. Ни один человек, ни одна преграда — ничто не сможет встать между нами. Ты можешь бороться, убегать, отрицать. Это ничего не изменит.
Я уже вижу, как ты идешь ко мне. В белом. С дрожащими пальцами. С глазами, в которых наконец-то отражусь я.
Ты — моё сокровище, моя боль и моя цель.
Я живу, чтобы однажды держать тебя за руку и видеть, как ты произносишь моё имя.
Ты ещё не знаешь его — но скоро узнаешь. Ты привыкла к свободе, к выбору. Но пойми: настоящая любовь — она не спрашивает разрешения. Она берёт. И держит крепко.
Я хочу быть рядом, когда ты просыпаешься, когда ты грустишь, когда ты молчишь.
И да, я не собираюсь делиться тобой ни с кем. Я не позволю другому человеку коснуться тебя. Даже взглядом. Даже мысленно.
И ты станешь моей. Не потому что я требую — а потому что ты почувствуешь: больше не можешь иначе.
Навсегда твой,
Кто-то ближе, чем ты думаешь.
Дрожащими руками я закрыла письмо, стараясь не выронить его, но оно всё равно выскользнуло и мягко упало на пол, как будто сама судьба не хотела, чтобы я продолжала его держать.
Это был кто-то из моего окружения. Кто-то близкий.
Он знал о свадьбе. А ведь про неё никто не должен был знать. Ещё нет.
Официальное объявление запланировано только на завтра. Всё держалось в строжайшей тайне. Никто посторонний не был посвящён. Никто, кроме семьи.
Свадьба должна была быть объявлена раньше — но Николас настоял, убедил отца отложить всё на сутки. Почему? Я тогда не задумывалась. А сейчас... сейчас в горле встал ком.
Я приподняла подол платья, чтобы не споткнуться, и, не обращая внимания на людей вокруг, со всех ног бросилась к выходу. Воздух резанул лицо, как ножом, но я почти не чувствовала.
Молилась — коротко, сбивчиво, как в детстве, — чтобы Николас ещё был там. Чтобы не уехал.
Когда я добежала до парковки, он как раз заводил двигатель. Но, заметив меня в зеркале, остановился. Медленно открыл дверь и вышел, прищурившись.
— Что случилось? - усмехнулся он, глядя на меня чуть насмешливо, чуть устало. — Передумала выходить замуж?
— Ты... - Я задыхалась, хватая ртом воздух. — Ты знаешь, от кого приходят эти письма?
Николас резко выдохнул, как будто я задала самый глупый вопрос в мире. Он сжал челюсти, и взгляд его на мгновение метнулся в серое небо — почти как будто он молился.
— Нет, - отчеканил он глухо. — Не знаю.
Я выпрямилась, пытаясь держаться, несмотря на то, как бешено колотилось сердце.
— Мы должны усилить меры безопасности. На свадьбе. Срочно, - сказала я, с трудом совладав с дыханием.
Николас рассмеялся — коротко, без радости. Смех был хриплым, будто вырвался из него случайно. Он покачал головой и шагнул к машине.
— Если этот кто-то сорвёт свадьбу... - он обернулся, уже садясь за руль, — он станет моим любимчиком.
Дверь с грохотом захлопнулась. Через секунду двигатель взревел, и машина скрылась за поворотом.
Я стояла, всё ещё тяжело дыша, когда из свадебного салона выбежала Моника, за ней — растерянная продавщица.
— Мисс, вы не можете выходить из нашего салона в платье, - её голос звучал испуганно и вкрадчиво одновременно, как у человека, не уверенного, что ему позволено делать замечания.
Я развернулась к ней и посмотрела в упор.
— Моя фамилия Риверс, - медленно и отчётливо произнесла я. — А это значит, я могу делать в этом городе всё, что захочу.
Девушка замерла, её губы чуть приоткрылись от растерянности. Она хлопнула глазами, словно не знала, как реагировать, а потом просто кивнула, почти поклонившись, и молча ушла обратно в здание.
Я осталась одна на тротуаре, в подвенечном платье, с руками, всё ещё трясущимися после письма.
А в груди — глухая уверенность: кто бы он ни был, он рядом. Он слишком много знает.
И он не собирается отступать.