Расколотое королевство

Хартли

– Такое ощущение, что я здесь живу, – сердито бурчит Истон.

Прошло всего три дня после операции, но можно подумать, будто четыре года – так много он жалуется. Я настолько привыкла к этому ворчанию, что даже не отрываю глаз от учебника.

– Тогда хорошо, что на здании красуется твоя фамилия.

Он смеется, а потом стонет.

– Перестань смешить меня! Мне больно.

Я притворно ахаю.

– Тебе больно, потому что у тебя недавно вырезали одну почку, кто бы мог подумать?

Ист вздыхает.

– Ты все еще злишься на меня?

– «Не лезь на рожон. Мы едем туда только для того, чтобы сделать фотографии», – низким голосом повторяю я его собственные слова.

– Согласен, я действовал немного безрассудно.

Я смотрю на него поверх учебника.

– Немного? Это то же самое, что сказать про вчерашний ливень «чуть-чуть покапало».

Что-то проворчав, Ист начинает биться головой о подушку.

– Теперь я понимаю, почему Себ так сильно хотел сбежать отсюда. По-моему, с каждой секундой, проведенной на этой кровати, мне становится только хуже. Разве я уже не должен вставать, ходить? Где физиотерапия и прочая фигня?

– Не знаю, доктор Вулфард. Раз вы такой умный, может, сами скажете?

– Ты всегда такая язва или это простая новая форма пытки для меня?

– Новая форма пытки, – отвечаю я.

Истон стучит по кровати рядом с собой.

– Думаю, твои пытки будут куда эффективнее, если ты сядешь поближе.

Я откладываю в сторону учебник по математике.

– Ты уверен? – Я оглядываюсь на дверь.

В последний раз, когда медсестра застала меня лежащей с ним в кровати, то чуть не вышвырнула вон. Спасло лишь величественное напоминание о том, что он Истон Вулфард. У богатых свои привилегии.

Ист подвигается, освобождая мне место, и слегка морщится при этом.

– Я думаю, что в VIP-палатах можно было поставить кровати пошире.

Я залезаю на койку и подкладываю руку под голову.

– По-моему, они не предназначены для двоих.

– Знаешь, вот если бы кровати были больше и парень мог спать со своей девушкой, он бы поправлялся куда быстрее!

– Завтра перед школой брошу записку в ящичек для жалоб и предложений.

Истон проводит пальцем по моему лбу.

– Буду тебе премного благодарен.

Мы лежим неподвижно. С тех пор как он пришел в себя после операции, мы проводим много времени, просто разглядывая друг друга, запоминая милые черты. Мы оба благодарны судьбе, что остались живы. Я останавливаю его руку, которой он поглаживает мой лоб, и подношу пальцы к губам. Потом беру и прижимаю к его груди, чувствуя ровное биение сердца.

Моя жизнь разделена пополам, но, как ни странно, граница проходит не там, где я потеряла память, а до стрельбы и после. До происшествия у меня не было ответов. Теперь же их слишком много, но от этого знания мне не стало легче. Перед походом в парк я всерьез думала расстаться с Истом, потому что его брат Себастиан был против того, чтобы мы встречались. После я решила, что только сам Господь Бог разведет нас с Истом. И даже тогда, наверное, я бы боролась и с раем, и с адом, только чтобы вернуться к нему.

Истон прижимается губами к моей руке.

– Прости за все.

«За все» – это за то, что его отец убил моего.

– И ты меня.

Когда мама пришла в больницу, то метала громы и молнии. Собиралась засудить Вулфардов, отправить всех в тюрьму. И меня за компанию. Но я рассказала ей о имеющихся доказательствах, что папа брал взятки.

Рано или поздно, но его преступления получат огласку. Полиция нашла в кармане Стива флешку, где были вся информация о папиных темных делишках – не только со Стивом, но и со многими другими, в том числе и с миссис Роки. Стив записал все, чтобы подстраховаться на случай, если отец задумает обмануть его. Действительно, с волками жить – по-волчьи выть.

– Как там «Астор-Парк»?

– Ты местный герой. Мне кажется, они даже собираются устроить праздник в твою честь. Элла всем рассказывает, как ты бросился под пулю, чтобы спасти меня, своего отца, ее и даже, наверное, весь Бэйвью! – Я треплю его по щеке, но потом серьезно добавляю: – Никто не знает о том, что сказал Стив в самом конце.

– Мне все равно, – отвечает Истон. – Я думаю, что когда находишься на пороге смерти, то сразу становится ясно, что важно, а что нет. Эрик растил меня с самого рождения. И ни разу не дал мне понять, что не он мой биологический отец. В таких делах кровь не всегда решает, верно? Стив постоянно думал только о себе. Гребаный трус даже убил себя, только чтобы не садиться в тюрьму. Вот ублюдок! – Он хрипло смеется, но не хочет признаваться, что ему больно. – А если серьезно, я знаю, кто моя семья. Гид, Финн, близнецы – мои братья. Элла – сестра. Эрик – отец. Мария – мать. А ты… Ты – мое сердце.

Я моргаю, чтобы не расплакаться. Хотя удивительно, откуда у меня еще берутся слезы, учитывая, сколько ведер я наплакала с тех пор, как очнулась в больнице, ничего не помня.

– Я встретила доктора Джоши в коридоре. Он спросил меня, что с моей памятью, и я ответила, что все хреново.

– И?

– И тогда он сказал, что, скорее всего, я никогда не восстановлю те воспоминания.

– Как ты это восприняла?

– На удивление, нормально. Может, конечно, во время учебы в колледже меня вдруг накроет прямо посреди столовой, но сейчас я спокойно к этому отношусь. Дилан в безопасности. Ты жив. Большего мне и не надо.

Мы долго сидим и просто улыбаемся друг другу, потому что совсем недавно могли навсегда лишиться даже таких маленьких радостей.

Стук в дверь заставляет меня вскочить с кровати, а Истона – нахмуриться.

– Кто там? – сердито спрашивает он.

– Я.

Я поднимаю глаза и вижу в дверях одного из близнецов..

– Себ, – осторожно приветствует его Истон.

– Я, пожалуй, пойду съем мороженого, – быстро говорю я. Ист не хочет ссориться со своим братом, но из-за меня вполне может. А этого я хочу в последнюю очередь.

– Вообще-то, погоди. Я пришел поговорить с тобой, – говорит мне Себастиан.

– О чем? – Истон садится в кровати и сверлит взглядом брата.

– Я пришел извиниться. Какие-то проблемы с этим? – Себ с вызовом поднимает подбородок.

Я быстро подбегаю и приставляю к своему креслу еще одно.

– Прошу, проходи. – Я нервно смеюсь над собственным нахальством. – Глупость сказала. Как будто тебе нельзя заходить в палату собственного брата.

Я бросаюсь к шкафу и достаю оттуда контрабандно принесенные «Читос», кислые конфеты и кексы с арахисовым маслом, которыми подкармливаю Иста в промежутках между отвратительной больничной кормежкой.

– Хочешь чего-нибудь?

– Нет, – Себ качает головой. – Ты можешь просто… подойти сюда?

– Я люблю тебя, Себ, но то, что я лежу на больничной койке, еще не значит, что я не надеру тебе задницу из-за Харт.

– Истон! – испуганно восклицаю я. – Дай своему брату сказать.

– Да, козел, дай мне сказать, – Себ двигает кресло обратно и со вздохом опускается в него. – Сядь, – показывает он на второе кресло и добавляет: – Пожалуйста.

Я делаю, как он просит.

– Прости меня, – говорим мы одновременно.

Истон смеется и откидывается на подушки.

– Я хорошенько не веселился с тех пор, как Харт вылила газировку на Фелисити, а потом все мы наблюдали, как та скользила и покачивалась на каблуках в той красной луже.

– Заткнись! – огрызается Себ, а я в это же самое время восклицаю: – Истон!

Он жестом показывает нам, что застегивает рот на молнию.

– Прости меня, Себастиан. Прости за все, что тебе пришлось пережить. Если бы я могла, то изменила бы это.

Он медленно кивает и хмурится.

– Да, и ты меня прости, – Себ проводит рукой по губам. – Слушай, я не должен был говорить того, что сказал. Иногда у меня в голове появляется плотное облако, а давление все нарастает и нарастает. Я пытаюсь избавиться от него, но от этого становится только хуже. Я понимаю, что не должен произносить и половины того дерьма, которое говорю, но это получается само собой. Я не могу это остановить, но никто – никто – этого не понимает.

Он смотрит на меня умоляющими, полными отчаяния глазами, и я так четко ощущаю нашу с ним связь, как будто оказалась у него в голове. Он поменялся, и это необратимо. Себ больше никогда не станет тем, кем был раньше. Он не сможет, и наверное, я единственная, кто по-настоящему понимает его. Голова – это очень хрупкая часть тела, но наши сердца еще более уязвимы.

Когда Себ говорил «никто», он имел в виду своего близнеца. Их разделили. Реакцией Сойера стало желание всегда быть рядом с братом, в то время как Себастиан пытается найти свое место в этом безумном мире.

Мне хочется обнять этого бедного потерянного мальчишку, но я знаю, что он возненавидит меня за это. Я могу лишь поддержать его, дать понять, что нет ничего неправильного в том, как он себя чувствует, и что, изменившись, он не стал хуже.

– Я знаю. Ты уже не тот Себастиан, которым был когда-то, и никогда им не станешь. И это нормально. Все будет хорошо.

Поджав губы, Себ коротко кивает один раз, потом второй. Потом трет лицо руками и поднимается.

– Хорошо поболтали, Райт. Еще увидимся.

Я поворачиваюсь к Истону, который в задумчивости кусает нижнюю губу.

– Он справится, – уверяю я своего парня. – Но мы должны позволить ему сделать это самому.

– Какой же он тупица! – с нежностью бормочет Ист, когда я залезаю к нему на кровать. – Нам плевать, что он стал мрачным засранцем. Мы просто счастливы, что он с нами.

– Он знает это. Ему просто тяжело примириться с тем, как он изменился. – Я придвигаюсь ближе к Истону, стараясь не задеть послеоперационный шрам.

Он кладет подбородок на мою макушку.

– Давай поговорим о тебе. Тебе сейчас тоже несладко, да? Твоя мама кричала на тебя по телефону.

– Значит, ты слышал?

– Трудно было не услышать.

Я вздыхаю и утыкаюсь носом ему в грудь, вдыхая теплый мужской запах.

– Ей страшно. Вся ее жизнь будет разрушена. Она мечтала вступить в загородный клуб и устраивать чаепития с первыми дамами Бэйвью. Теперь же ей повезет, если ее не закидают камнями на автозаправке.

– Я бы предпочел, чтобы меня закидали камнями, чем усадили пить ослиную мочу с мамой Фелисити, – заявляет Истон.

– Любой здравомыслящий человек выбрал бы заправку, а не маму Фелисити. Тем более что на заправках продают хот-доги, – напоминаю я ему.

– Верно. Просто нектар богов. – Он усмехается и тут же стонет: – Блин, не смеши меня!

Ист поднимает мой подбородок.

– Я буду заботиться о тебе. Мой папа тоже. Он не оставит тебя одну. Теперь ты Вулфард.

И он запечатывает свою клятву поцелуем.

Быть Вулфардом не значит носить одну с ними фамилию, или жить под их крышей, или носить значок академии «Астор-Парк» на одежде. Это означает, что есть группа людей, которые всегда рады мне, и парень, который любит меня. Если я с этим согласна, значит, я Вулфард.

Стив О’Халлоран так этого и не понял. Не понял, что все эти годы оставался в сердце Эрика, который любил его и был готов простить и принять обратно, несмотря на все его грехи. Он продолжал искать наслаждения, но так и не находил – ни в деньгах, ни в машинах, ни в экстриме. Он спал с Марией Вулфарл не потому, что любил ее, а потому, что любил то, что было у Эрика. Семью больших и сильных мальчишек, яростно преданных друг другу. Которые любят всем сердцем. Которые борются за все, что считают правильным, хорошим и стоящим в этом мире.

Я могла оплакивать свои потерянные воспоминания. Могла бы годами горевать о том, что мой отец никогда не любил меня, что мать больше всего волнуют деньги и что моим сестрам понадобится время, чтобы понять, что мы на одной стороне. Если бы я выбрала такой путь, то превратилась бы в Стива, или Фелисити, или Кайла, и ненависть заполнила бы все мое сердце, не оставив места для радости.

Но я выбираю Вулфардов и хочу открыть свое сердце для всей той любви, которой хочет одарить меня Истон. Поэтому я обнимаю свое солнце и позволяю ему согреть меня изнутри.

Я Вулфард, потому что меня любит Истон Вулфард.

И в мире нет ничего более чистого и чудесного, чем эта любовь.