Расколотое королевство

Хартли

Мне все больше кажется, что три года назад меня не отослали, а я сама сбежала. Об этом я думаю вечером того же дня. Дом Райтов – какой-то кошмарный сон. Папа все время говорит по телефону. Младшая сестра, которая раньше, как я помню, все время была не в духе, превратилась в настоящее дьявольское отродье и как-нибудь ночью прикончит меня во сне. Старшая сестра не появлялась у нас с тех пор, как я вернулась из больницы. Мама постоянно говорит о том, что делает некая миссис Каррингтон. На этой неделе у миссис Каррингтон суповая диета.

– Мы тоже должны попробовать, – предлагает она папе, пока тот поглощает жаркое и сладкий картофель.

Он даже не поднимает глаз от своего телефона.

– Это очень питательно. Можем варить бульоны на овощах или на косточках. Миссис Каррингтон прочитала нам статью о компании из Лос-Анджелеса, которая продает эту месячную программу. Цена очень умеренная, но если ты считаешь, что нам не следует платить за еду, я смогу придумать какие-нибудь собственные рецепты.

– Нет, ты можешь поверить в эту чушь? – восклицает отец, тряся перед нами своим телефоном. – Эрик Вулфард номинирован на очередную премию за благотворительность. Разве никто в Бэйвью не понимает, что за проходимец скрывается за его лживыми словами и поступками? Да он просто подкупает всех, вот они и не видят, какой он продажный сукин сын!

– Здесь живет уже пятое поколение семьи Вулфардов, – щебечет мама. – Я бы не стала называть его проходимцем.

Папа бьет кулаком по столу. Мы все вздрагиваем.

– Ты заступилась бы даже за Джека-потрошителя, будь у него достаточно денег.

Мама бледнеет, а у Дилан такой вид, как будто она хочет юркнуть под стол.

– Это неправда, Джон. Ты же знаешь, что я тоже не выношу Вулфардов. – Она подталкивает ко мне блюдо с картофелем и показывает подбородком положить папе еще порцию. Хотя он и так съел две. Может, она думает, что отец впадет в углеводную кому и перестанет срываться на нее.

За то короткое время, проведенное дома после выписки из больницы, я быстро усвоила, что всем нам лучше держаться от папы подальше. У него взрывной характер и острый язык, хотя последнее, думаю, только играет ему на руку, когда он в зале суда. Его телефон начинает звонить, и отец отвечает на звонок прямо за столом во время ужина.

Никто не удивляется, поэтому и я веду себя как ни в чем не бывало, хотя считаю это странным. Почему не подняться из-за стола и не уйти в свой кабинет? Или не дождаться конца ужина и перезвонить?

– Как дела в школе? – спрашивает мама, чтобы отвлечь меня.

Это срабатывает. Мое внимание переключается с отца на ее вопрос.

– Все хорошо, – лгу я. Хотя, может, это не ложь, а надежда. Я говорю о будущем, которого хочу для себя.

Дилан, сидящая напротив меня, фыркает. С тех пор как я вернулась из больницы, она вечно пребывает в плохом настроении.

Я откладываю ложку в сторону и собираю все свое терпение.

– Что на этот раз? Я снова как-то не так ем?

Вчера вечером младшая сестра сказала мне, что от того, как я пережевываю пищу, ей хочется блевать. Она издавала соответствующие звуки до тех пор, пока папа не наорал на нее, чтобы она ушла в свою комнату.

– Ты все делаешь не так! Тебе здесь не место!

– Знаю. Я слышу это от тебя уже в миллионный раз с тех пор, как вернулась из больницы. – Я делаю ударение на последнем слове, но маленькой засранке плевать. Честно говоря, думаю, она отправила бы меня обратно, если бы это сошло ей с рук.

– Ты отвратительная.

– Спасибо за твое мнение, которого никто не спрашивал.

– Как бы я хотела, чтобы ты осталась в Нью-Йорке!

– Ты говоришь об этом уже в десятый раз.

– Ты отвратительная.

– Ты и это уже говорила.

– Но ты все равно продолжаешь сидеть здесь, передо мной, во всей своей мерзости. – Дилан поворачивается к маме. – Почему она вернулась? Я думала, папа сказал, что больше не хочет ее видеть, никогда!

– Тихо! – приказывает ей мама и бросает на меня виноватый взгляд.

Папа больше никогда не хотел меня видеть? Я поворачиваюсь к нему, но он все еще занят телефонным разговором.

– Будет много представителей прессы, – говорит он и, кажется, очень радуется этому.

– Ты говорила, что она все разрушит и поэтому должна быть за это наказана, – не унимается сестра.

– Дилан, тебе лучше помолчать. И доедай свой ужин. – Мамины губы вытянулись в одну тонкую линию. – А ты, Хартли, положи свою школьную форму в сушилку, чтобы завтра она приятно пахла.

– Хорошо, мама. – Я неуклюже поднимаюсь из-за стола и задеваю его своим бедром, отчего полный стакан молока Дилан чуть не опрокидывается.

– Боже, что за неповоротливая овца! – рычит сестра.

- Хватит! – гаркает папа.

Мы втроем изумленно подскакиваем. Я даже не поняла, когда он закончил разговор. Судя по шокированному лицу Дилан, она тоже, иначе ни за что не стала бы ругаться.

– Хватит, – презрительным тоном повторяет он. – Я устал от твоего грязного языка. Ты приняла лекарства?

Он сжимает кулак.

Я отступаю назад. На лице Дилан мелькает страх.

– Д-д-да, – заикаясь, отвечает она, но ее ложь настолько очевидна, что я даже сочувственно морщусь.

– Почему она не приняла свое гребаное лекарство? – рявкает папа на маму.

Она мнет в руках салфетку.

– Я даю ей его каждое утро.

– Если бы ты это делала, она не вела бы себя, как маленькая истеричка! – Он так резко поднимается из-за стола, что все приборы на нем угрожающе пошатываются.

На глаза Дилан наворачиваются слезы.

– Я приму их, – бормочет она. – Я пропустила только сегодняшний день.

Но папа не слушает. Он уже на кухне, рывком открывает ящик и достает пузырек с таблетками. Зажав в кулаке янтарный флакон, отец марширует обратно в столовую и с силой ставит его на стол.

– Пей, – приказывает он.

Моя сестра смотрит на таблетки так, словно это яд. Потом неохотно поднимает руку с колен, но для папы это слишком медленно.

– Как ты меня достала! – Он хватает пузырек, открывает его и высыпает себе на ладонь чуть ли не половину содержимого. – Ты капризная маленькая засранка, которая ругается, как сапожник! Я не собираюсь это терпеть, слышишь меня? – Отец сжимает ей челюсти до тех пор, пока она не открывает рот.

– Хватит! Я приму их! – кричит Дилан, по ее лицу текут слезы.

– Папа, пожалуйста, – говорю я, подаваясь вперед, как будто каким-то образом смогу остановить все это безумие. Он не контролирует свою силу. Кожа на подбородке Дилан побелела в тех местах, где его сдавливают папины пальцы.

– А ты сядь. Я говорил тебе, что она плохо влияет на Дилан. Нельзя было разрешать ей возвращаться в этот дом. – Он засовывает в рот Дилан две таблетки, не замечая слез, которые капают ему на руку. – Глотай, девочка. Слышишь меня? Глотай, живо!

Он закрывает ей рот и накрывает нос и губы своей огромной ладонью, чтобы она проглотила таблетки.

Я смотрю на маму, ища поддержки, но она даже не глядит в нашу сторону. Ее взгляд прикован к дальней стене, она притворяется, что не видит этого безумия, что ничего не происходит.

– Все? – спрашивает папа.

Дилан несчастно кивает, но он пока не отпускает ее, а снова насильно открывает ей рот, засовывает туда палец и достает даже до горла, потому что Дилан начинает давиться. Наконец, удовлетворенный, он садится на стул и спокойно вытирает руки о салфетку, а потом берет свой телефон.

– Можно я пойду? – скованно спрашивает Дилан.

– Конечно, дорогая, – как ни в чем не бывало говорит мама.

Дилан вылетает из-за стола. Я смотрю ей вслед.

– Я… – Как сказать своим родителям, что ты не согласна с их методами воспитания? Все это неправильно! Они не должны так обращаться со своими собственными детьми.

– Я вижу, как ты встревожена, Хартли, – добавляет мама, – но твоей сестре очень нужны эти лекарства. Если она не принимает их, то причиняет боль сама себе. Твой отец просто старается ее защитить.

-Что-то не похоже. – Не сказав больше ни слова, я выбегаю из столовой и бросаюсь за Дилан.

Она заперлась в своей комнате. Я слышу сдавленный плач. От сочувствия у меня сердце ноет.

– Эй, это я.

– Уходи! – огрызается сестра. – Все было хорошо, пока не появилась ты.

– Пожалуйста, я всего лишь хочу помочь.

– Тогда уходи! – кричит она. – Как бы мне хотелось, чтобы ты умерла в той аварии! Уходи и никогда не возвращайся.

Я отхожу от двери. Она очень сильно разозлилась, да и кто бы на ее месте чувствовал себя иначе? Если бы папа схватил меня за лицо и всунул в рот таблетки, я бы тоже потом плакала в своей комнате. Но в словах Дилан есть что-то личное, как будто она злится именно на меня. Моя клятва забыть о прошлом – глупость. Я не могу двигаться дальше, когда все относятся ко мне под влиянием своих воспоминаний. Я бы тоже хотела все помнить. И если бы мне предложили восстановить в памяти только что-то одно, я бы хотела узнать, почему так испортились наши с Дилан отношения.

Я прислоняюсь лбом к ее двери.

– Прости меня. Прости за то, что причинила тебе боль. Я ничего не помню, но прости.

Дилан молчит, и это в тысячу раз хуже, чем ее оскорбления.

– Прости меня, – снова говорю я, оседаю вниз и шлепаюсь задницей на пол. – Прости.

Я сижу и повторяю это слово снова и снова до тех пор, пока не начинает болеть горло и не деревенеет тело. Но в ответ по-прежнему ни звука.

– Хартли, отойди от двери сестры, – требует мамин голос.

Я оборачиваюсь и вижу, как она поднимается по ступенькам. Остановившись на полпути, мама жестом подзывает меня к себе. Я качаю головой, потому что у меня больше не осталось сил.

– У твоей сестры проблемы с психикой, ты не помнишь?

Я опять качаю головой. Я помню Дилан ребенком – со скверным характером, но все же ребенком. Эта тринадцатилетняя девочка, которая ведет себя как двадцатипятилетняя девушка, мне не знакома.

– Она всегда в таком настроении, если не примет таблетки. – Мама нервно теребит пальцы. – И тогда твой папа приходит в ярость. – Она взволнованно взмахивает рукой. – Вот такой замкнутый круг. Не бери в голову.

Я киваю, принимая это оправдание, которого, возможно, даже не заслуживаю.

– А теперь уходи оттуда. – Она снова машет рукой, подзывая к себе.

Я медленно продвигаюсь к лестнице и начинаю спускаться на попе ступенька за ступенькой, как делала в детстве.

Мама вкладывает мне в руку деньги.

– Возьми машину и поезжай к своим друзьям. Должно быть какое-то место, где вы встречаетесь. Это лишь до тех пор, пока твой отец не успокоится.

Я не хочу уезжать. Хочу забраться в свою кровать, с головой накрыться одеялом и спать до тех пор, пока этот кошмар не закончится.

– Куда мне ехать? – охрипшим голосом спрашиваю я.

На мамином лице мелькает раздражение.

– Поезжай к своим друзьям. Время всего восемь. Они наверняка где-то в городе.

– Думаю…

– Не думай. Просто поезжай.

Так я оказываюсь за рулем маминой «Акуры» и сейчас смотрю на светофоры на пересечении Западной и Восемьдесят шестой улиц, не зная, в каком направлении поехать. Не зная, где смогу обрести себя. Не зная, как смогу пережить еще один день и не сломаться.