Глава 15
Это не моя жизнь. И не здесь я должен сейчас быть. Я не чувствую себя, не вижу, не знаю. Мои руки делают то, что не я им приказываю.
— Гук? Что ты делаешь? Гук? Что происходит, черт возьми?!
Останавливаюсь. Я нашел.
— Какого черта ты творишь? — не унимается Тэхен. — Ты разворотил всю комнату…
— Я нашел, — тихо бормочет мой голос.
— Что нашел? Чон, что творится вокруг? Зачем ты разбросал все эти вещи? Сехун точно не будет в восторге от увиденного, когда протрезвеет.
— Это.
Когда я разжимаю ладонь, Ким смотрит на меня, как на умалишенного, потом опускает глаза и долго-долго не сводит их с ключей от двухэтажной квартиры Сехуна.
— Зачем они тебе? — спрашивает он меня. — Ради всего святого, только не говори, что у тебя белка!
— Откуда этот брелок у него?
— Да бог его знает! Он уже тысячу лет с ключами висит. В чем дело, Чонгук?
Мы так часто подшучивали над Сехуном, видя этот потрескавшийся брелок. Каждый раз я видел эту выцарапанную букву «Ч» и не придавал ей значения.
Откуда эта дешевая вещица у парня, привыкшего к дорогим вещам?
Почему он выцарапал эту букву? Что она означает?
Кому принадлежит вторая половинка пластмассового сердца?
— У Лисы такой же. Только на её части буква «Л». Это имена. Её и восьмилетнего мальчика, которого десять лет назад на смерть сбила машина. Виновника так и не нашли.
— Постой… Подожди, Гук! Что ты говоришь? Ты в своем уме?
— Это ведь случилось в то утро, когда ты видел выбегающего из квартиры Сехуна. Ты знаешь, почему он убегал?
Из меня уходят силы. Я просто опускаюсь на пол и обхватываю голову руками, не в силах больше стараться наводить порядок в своих мыслях.
— …Он… Черт, Чонгук, я не могу сейчас соображать! — Ким ходит туда-сюда, гоняет воздух, а потом останавливается напротив меня и дышит так громко, словно всю виллу за эти несколько минут молчания оббежал. — Полчаса назад он сказал мне какую-то хрень, мол Дженни набросилась на него, поверив Лисе! Чему поверив, то? Я ничего не понял… Он сказал мне то же самое, что и тебе, но я лишь посмеялся и… Черт, Чонгук, о чем мы сейчас говорим? Я не могу поверить в то, на что ты намекаешь.
— Я не намекаю, Тэ. В то утро Сехун выбежал из квартиры, где накануне была вечеринка. Пьяный, он сел за руль и сбил во дворе мальчишку, который шел в школу. Потом он приехал к нам и сказал, что сбил старушку. А до всего этого, он… Он изнасиловал Лису.
— …Что?
Я не выдерживаю и грубо ругаюсь. Мои кулаки горят, мозги кипят, а в груди…
— Где он? — ору я.
— Постой, нам нужно ещё раз подумать и…
— Он внизу? — встаю я на ноги. — В кабинете?
По взгляду понимаю, что да. Теперь привычный порядок в голове восстанавливается. Но вместе с ним приходит такая черная и болезненная ненависть, что в моей груди вспыхивает настоящий огонь. Я чувствую, как плавится моя кожа, как пламя неистово сжирает мышцы, подбираясь к сердцу. Образ Лисы, которая до конца своей жизни будет скорбеть по родному брату, уничтожает во мне огромную часть чего-то хорошего. Мчась к тому, кого я столько лет считал братом, другом, товарищем, неустанно взываю к чуду, которого сам же знаю — быть не может. Не здесь и не сейчас. Не с нами.
Кабинет освещает настольная лампа. Я с грохотом ударяю по клавише выключателя на стене и, словно бешеный пёс на цепи, жажду вонзиться клыками в человека перед собой.
Он не друг. Не брат. Не товарищ. Он даже не человек.
— Дженни успокоилась? — спокойно спрашивает меня Сехун. Его лицо расцарапано, под глазом багровое пятно, а воротник белой рубашки разорван.
— Что случилось?
Его не настораживает мой скрипящий ржавыми дверными петлями голос. Я медленно оборачиваюсь на шум позади меня и жестом руки даю Тэхену понять, чтобы не смел встревать.
— Она с цепи сорвалась. Налетела на меня, всю рожу расцарапала!
— И почему она сделала это?
— Потому что эта проклятая курица наговорила ей обо мне черт знает что! Полагаю, все слышали, какими добрыми словами Дженни называла меня!
— Что о тебе могли наговорить?
— Она разве не рассказала тебе, когда вы ушли? — фыркает Сехун. — Эта идиотка, которую вы с Кимом так обожаете, заявила, что я её изнасиловал!
Тэхен издает громкий и протяжный вздох.
— Представь себе! — говорит ему Сехун. — А Дженни уши развесила и налетела на меня посреди всех тех людей! Мне теперь стыдно на глаза им появляться!
— Хочешь сказать, что Лиса тебя оклеветала?
— Черт возьми, Гук, конечно! — взрывается он, стукнув рукой по мягкому подлокотнику дивана. — Я к этой сумасшедшей девице и пальцем не прикоснулся, какое изнасилование?!
— Самое настоящее. — Дженни стоит рядом с Тэхеном. Её глаза заплаканы, макияж слегка потек, а выражение лица такое, словно действительно кто-то умер. — И я нисколько не сомневаюсь в этом.
— Ты снова здесь? — орет Сехун и подскакивает на ноги. — Гук, убери её!
Но я стою не шелохнувшись. Так сильно сжимаю ключи в руке, что чувствую, как острые зубцы прорезают кожу.
— Чтобы делать такие серьезные заявления, нужны доказательства, — говорю я, лениво глянув на сестру. — У тебя они есть? Кроме того, что сказала тебе Лиса.
— Даже, если бы я сегодня своими ушами и собственными глазами не увидела, что этот урод говорил и делал с ней, я бы всё равно поверила ей, — уверенно говорит она, глядя в мои глаза. — Поверила от и до.
Мои челюсти снова сводит.
— Что ты делал?
— Кого ты слушаешь!
— Что. Ты. Делал.
— Я что, мать вашу, на каком-то допросе что ли? Стоило этой девке появиться в нашей компании, как отношения между нами испоганились в край!
— Я возвращалась в свою спальню и услышала голоса. Ты сказал, что тебе ни за что не забыть её… — Дженни замолкает и поджимает губы. — Я эту мерзость повторять не стану. Ты пригрозил ей, сказав, что если она не перестанет сочинять о тебе всякие нелепости, чего Лиса никогда и не делала, то в этот раз ты отделаешь её так, что понадобится больничка. Знаю, я многое упустила из твоей пламенной речи, но мне противно повторять твои мерзкие и грязные слова.
Воображение безостановочно рисует: Лиса, Сехун, теснота пространства между ними… Я не сдерживаюсь и ударяю его кулаком в лицо. Не ожидая удара, Сехун падает на диван и хватается за свой кровоточащий нос.
— Ты спятил, что ли?! Ты в своем уме?!
Я молча смотрю на человека, падающего в самый ад. Он разлагается на моих глазах.
— Дженни, — тихо говорю я, — выйди.
— Я хочу остаться.
— Пожалуйста, — вкрадчиво повторяю я, — выйди.
Сестра послушно опускает глаза и медленно разворачивается на пятках. Но, прежде чем покинуть нас, она пронзает ненавистным взглядом Сехуна.
— Свинья.
— Пошла к черту! — отвечает ей он. — Идиотка тупая. Где бы ты сейчас была, если бы твоя мамаша так выгодно не выскочила замуж!
Дженни порывается снова залететь в кабинет, но Тэхен вовремя хватает её за плечи и говорит что-то на ухо.
— Дженн, пожалуйста, иди наверх.
Громко выдохнув, сестра исчезает из поля моего зрения. Когда я снова поворачиваю голову к Сехуну, кровь из его носа уже заляпала пол и расползлась огромным алым пятном на некогда белой рубашке. Он зажимает ноздри большим и указательным пальцами, а его обозленные глаза в непонимании бегают по моему окаменевшему лицу.
— Ты мне нос сломал.
— Заживет. Ещё раз расскажи мне, как к тебе клеилась Лиса?
Он вспыхивает.
— Ты всё ещё веришь этим бабам?!
— Выбирай выражения.
— Я ничего не сделал этой идиотке! Ничего! А твоя Дженни, которая никакая тебе не сестра, слишком уж оперилась!
Я бросаю в него ключи, не в силах больше сдерживаться. Связка ударяется о его грудь и падает на ноги.
— Что это? Мои ключи? Какого черта ты притащил их сюда?
— Откуда у тебя этот брелок?
— У тебя совсем крыша съехала? Пробуешься на роль гребаного детектива?!
Схватив его за грудки и подняв с дивана, я спрашиваю еще громче:
— Отвечай мне! Откуда у тебя этот брелок?!
— Я не знаю! Я не помню!
— Ублюдок! — швыряю я его и обхватываю голову руками. — Как ты мог… Как ты мог жить с этим столько лет?! Ты убил ребенка! Ты убил ребенка. — Мой безжизненный голос пугает меня. — Ты как трусливая собака приехал ко мне, трясся от страха и просил помощи. Я через себя переступал, когда вытаскивал тебя из депрессии! Потому что знал и понимал, что так нельзя! Ты показал мне какую-то женщину, сказал, что это её ты сбил и что она в целости и сохранности. И я поверил тебе. Я ненавидел тебя, но верил! И я помогал тебе! А ты… Ты оказывается ребенка убил. Я с тобой вместе должен в аду гореть. Только сначала хочу убедиться, что ты, мразь, сдохнешь первым.
— Это вышло случайно, — рычит он в ответ. — Я даже не знаю, как заехал в тот чертов двор и почему, а этот мальчишка выскочил из неоткуда! Мне было восемнадцать лет, Гук! Отец и без того был мной недоволен, а если бы узнал, что я за руль пьяный сел и ребенка сбил…
— Ты убил его.
— Я не знал этого! — орет он во все горло. — Не знал! Выскочил из машины, у меня руки тряслись так, что я не мог найти пульс у него на шее. И я увидел ключ с брелком этим и схватил их сам не знаю, для чего! Я просто схватил их, сел в машину и смылся подальше! Что мне оставалось делать?! Сидеть и ждать, когда на мои руки наручники наденут? После этого отец бы точно лишил меня всего, он отрекся бы от меня!
— Ты убил ребенка, — повторяю я в сотый раз, — ты лишил его жизни, а тебя беспокоили деньги? Достанется тебе или нет состояние твоего отца?
— Не всем суждено быть такими идеальными сыночками, вроде тебя! Ты же у нас самый умный, самый толковый и молодой бизнесмен! Твой папа очень гордится тобой и тебе навряд ли известно, что это такое, когда все твои действия считают дерьмом, когда говорят, что ты ничем не отличаешься от серой массы бестолковых людей! И тут я прихожу к папаше и сообщаю, что сбил какого-то пацана во дворе! Почему? Потому что кривой был, как турецкая сабля! И что? Он меня по головке погладит? Поможет мне? Черта с два! Мой отец был бы первым, кто сдал бы меня со всеми потрохами полиции! И ты не такой уж и друг, Гук. Ты сделал бы тоже самое, если бы не увидел своими глазами живую бабу.
— В то утро ты сделал слишком много ошибок. В то утро ты погубил себя.
— Надо же! — вдруг начинает смеяться он. — Правильно говорят, все проблемы из-за баб. Во всем дерьме этого мира виноваты только они! — Сехун поднимает на меня смеющиеся глаза. — Не трахни я Лису, не сбил бы пацана. И сейчас не было бы этих выяснений.
— Ты убил её брата. Ему было восемь и его звали Чимин. Их отец не смог пережить смерть своего ребенка и наложил на себя руки. Лиса осталась одна. То, что ты сделал с ней, она говорит, что забыла. Ведь то, что ты сделал с её восьмилетним братом и семьей в целом — намного страшнее. Но для меня всё это равносильно. Сначала ты убил её, потом ты убил маленького мальчика, а после взрослого мужчину. Ты погубил счастливую семью и за это ты сгниешь в камере, где каждый божий день будут убивать тебя. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.
— Значит, всё? Нашей дружбе конец? Можно класть цветы на могилку?
— Тэхен?
— …Да?
— Позвони моему отцу. Объясни вкратце ситуацию и скажи, что нам очень нужен здесь синьор Коруно. Вместе с полицией.
Сехун усмехается.
— Ты серьезно?
— Немедленно, — подгоняю я остолбеневшего Кима.
— Иду. Иду…
— Кто этот Корузо? — забавляется Сехун. Точно уж на сковородке, он дергается, елозит на месте, пряча свой страх за напускной веселостью. — Местный Коломбо?
— Что-то вроде того.
— Гук, заканчивай этот спектакль! Я понял твой настрой и знаю, что мне нужно сделать.
— Я в этом сомневаюсь.
Он поднимается на ноги, но я снова толкаю его на диван.
— Какого черта?! Ты будешь торчать здесь, как надзиратель гребаный? Дай мне умыться!
— Я уйду отсюда только, когда ты будешь находиться в окружении полицейских.
— Что за… Гук?! Мы же друзья с детства!
— Ты перестал быть моим другом, когда надругался над пятнадцатилетней девочкой. А дальше по цепочке.
— Не строй из себя святошу! Как будто сам не засматривался на подружек своей глупой сводной сестрицы! Одну из них ты не так давно жарил, я уверен!
— У меня никогда в голове не проскальзывала эта грязная мысль! — снова завожусь я. — Даже, когда я был в стельку пьяный, даже, когда те перед носом моим в коротких юбках шастали, я никогда не смотрел на них не иначе, как на маленьких и наивных девочек, которым нужно ещё много времени, чтобы подрасти! Я их просто не замечал.
— Ладно. Ладно! Твоя взяла! Мне жаль, что я тогда позволил себе эту слабость! Мне чертовски жаль! Знай я, к чему приведет та короткая связь, я бы в жизни не прикоснулся к этой девке!
— Знаешь, о чем я думаю, наблюдая за тобой?
— Сегодня вечер гребаных откровений! Валяй!
— Сомневаюсь, что Лиса была твоей первой и последней девушкой, с которой ты так жестоко поступил.
— Твои предположения смешны.
— Рад, что у тебя ещё есть настроение веселиться.
— Брось, Гук! Я искуплю свои грехи, я пожертвую миллионы на благотворительность, я…
— Пойдешь с повинной?
— Вся моя жизнь пойдет под откос, как ты этого не понимаешь?! Я признаю, что поступил по-ублюдски, я признаюсь вам в этом! Я готов терпеть вашу ненависть ко мне, я заслужил это! Но не надо делать так, чтобы настал конец и моей жизни! Ты думаешь, я не страдал? Думаешь, мне было всё равно? Я понятия не имел, жив ребенок или нет, оттого и с ума сходил! Помнишь, ты отвез меня в зимний домик в горах? Мы там жили несколько недель и ты вытаскивал меня из депрессии! Я ведь действительно умирал от неведения. Но ты помог мне.
— Знаешь, когда я сказал, что этот ребенок умер, что ты убил его, на твоем лице ни один мускул не шевельнулся. Я думаю, что ты прекрасно это знал. Совесть тогда изводила тебя, но я, доверяя тебе, прогнал её, как Бабайку, которая под кроватью живет. Тебя ждет тюрьма, Сехун.
— Пошел ты к черту! — подрывается он, чтобы ударить меня, но я ловко блокирую удар и возвращаю его на место. — Ублюдок. Какой же ты конченый ублюдок.
— Сюда едет полиция, — сообщает Тэхен, появившись в дверях. — Гук, твой отец вылетает сюда вместе с… — Его взгляд опускается на побледневшего Сехуна. — О Сыльмин с ним.
— Папаша? — ахает Сехун. — Мой папаша?! Вы все ещё пожалеете! Я вас в порошок сотру!
Я молча складываю руки на груди и смотрю куда-то сквозь него. Собираюсь упечь за решетку человека, которого много лет считал другом. Не до конца доверяя словам сестры, прогнал девушку, которая и не подозревает, что убийца её брата последнюю неделю был у неё под носом. Я прогнал ту, к которой моя виновная душа неумолимо тянется.