Глава 29.
Я не привык говорить об этом вслух. В моём мире откровенность — это слабость. Валюта, которую ты отдаёшь первым... и которой обязательно воспользуются. Здесь не спрашивают, что ты чувствуешь. Здесь смотрят, насколько крепко ты держишься, когда у тебя пытаются выбить почву из-под ног. И, если честно... я сам долгое время не задавал себе этих вопросов. Просто жил.
Работал.
Побеждал.
Снова работал.
Бизнес — это не про деньги. Не про цифры на счетах и не про контракты, которые красиво выглядят на бумаге. Это про власть. Про контроль. Про умение предугадать удар раньше, чем его нанесут. Про способность улыбаться человеку, который через неделю попытается тебя уничтожить.
Партнёры здесь — временные союзники. Сегодня вы делите прибыль, завтра — делите друг друга. Враги — честнее. Они хотя бы не притворяются. А доверие... Доверие — это роскошь, которую я не мог себе позволить.
Я видел, как ломаются люди, которые верят. Как их используют. Как их предают, не моргнув. И сделал для себя простой вывод: если хочешь выжить — не привязывайся. Ни к чему. Ни к кому. Особенно к женщинам.
Женщины в моей жизни... всегда были чем-то простым, понятным, контролируемым. Они приходили сами — привлечённые деньгами, статусом, властью. Улыбались, играли, говорили правильные слова. И уходили так же легко, как появлялись. Я не искал в них ничего большего, кроме как секса, и не позволял им искать что-то во мне. Это было удобно, безопасно, потому что чувства — это уязвимость. А уязвимость в моём мире равна поражению.
Я выстроил чёткую систему, где каждый человек занимает своё место. Где у каждого есть цена. Где всё можно просчитать. Я привык контролировать всё: каждый шаг, каждое слово, каждую сделку. И, наверное, именно поэтому... я не сразу понял, в какой момент что-то пошло не так. Когда в этой идеально выстроенной системе появилась ошибка.
Имя которой... Алиса.
***
Это был обычный день в моём офисе, в Лондоне, когда Эмма, моя секретарша, сообщила о запланированной встрече с нашим мелким партнёром из России – Станиславом. Я помнил его слишком хорошо, так как сложно было забыть его хитрые и полные алчности глаза, которые так и горели желанием заполучить как можно больше денег с партнёрства со мной. Он появился в моём кабинете слишком резко, будто стоял за дверью всё это время, чтобы зайти минута в минуту и с ходу начал жаловаться на Григория Колесникова, с которым у него давняя вражда. Я слышал об этой персоне, знал о нём намного больше, чем мог себе представить Станислав, но всё равно молчал и позволил блондину высказать своё мнение.
Он поведал о всех грехах Колесникова, о которых мне докладывали и без его помощи, акцентируя своё внимание на его попытке прыгнуть выше своей головы и попытаться монополизировать свою власть в России. Всеми силами он старался превратить Россию из нейтральной территории в свою личную, укрепляя позиции поддержкой партнёров с Востока. Это серьёзно могло навредить международному сообществу, которое я представлял во множестве вопросов. Слова Станислава заставили меня задуматься о том, чтобы наконец покончить с этой змеёй раз и навсегда. Колесников ещё не знает обо мне достаточно, но в скором времени узнает, и это перевернёт его жизнь, в этом я не сомневался.
Однако, Станислав предложил мне свой вариант того, как же расправиться с его недругом. И это, конечно же, не могло произойти без женщины. Я не смог сдержать смешка, когда он наконец озвучил свой план, протягивая мне конверт с распечатанными фотографиями. Я неспешно открыл его, пробегаясь взглядом по красивому, с правильными чертами, лицу юной зеленоглазой девушки. Это была Евгения Орлова, личная переводчица Колесникова, внешность которой не оставила бы равнодушным никого, включая и её работодателя. Станислав собирался использовать её для уничтожения своего конкурента, что всерьёз повеселило меня: если бы я знал, что он собирается прятаться за женской юбкой для победы над врагом, не впустил бы его в кабинет. Это слишком низко и даже жалко.
Я уже собирался высказать все свои мысли, как глаза зацепились за одну фотографию.
На ней была Евгения с другой рыжеволосой девушкой, с идентичными изумрудными глазами. Обе с бутылками шампанского, смеются, двигаются в ритме музыки, которой я не слышу, но почти чувствую кожей. Кадр живой, шумный, небрежный — как и всё, что происходит на подобных вечеринках.
Первой в глаза, конечно, бросается Евгения. В голове сразу вспыхивает описание её внешности: безупречная. Та красота, к которой привыкаешь быстро и надолго. Чёткие линии, правильные пропорции, уверенность в каждом наклоне головы. Она выглядит так, как должна выглядеть женщина рядом с мужчиной моего уровня. Её легко представить, легко вписать в любую картину. Она — как дорогая вещь: безукоризненная, понятная, проверенная.
А вторая...
Я чуть нахмурился, сам не сразу понимая, почему не перелистываю дальше. Она... не такая. Не лучше и уж точно не эффектнее. Черты мягче, чуть растрёпанные, будто их не доводили до идеала. Улыбка слишком широкая, почти неаккуратная. Волосы выбились, пряди падают на лицо, и она даже не пытается их поправить.
Она не старается. И именно это... раздражает. Потому что в моём мире все стараются, все что-то играют, все хотят быть увиденными. А она — нет. Она смеётся так, будто никого вокруг не существует, будто ей всё равно, как она выглядит. Будто ей не нужно производить впечатление. И это... цепляет.
Я перевёл взгляд обратно на Евгению. Но уже через секунду снова вернулся к ней. К тому, как она чуть запрокидывает голову, как в глазах мелькает что-то живое, настоящее, неотфильтрованное.
Неосознанно сжимаю челюсть и тут же ловлю себя на этом движении. Мне это не понравилось, потому что я не должен был смотреть на неё. Не должен был запоминать и уж тем более выделять. Но взгляд возвращался. Снова и снова. Как будто в ней было что-то, что не давало отложить фотографию и забыть.
Медленно выдыхаю, задерживая взгляд ещё на секунду дольше, чем следовало, и только потом откидываюсь назад, отводя глаза.
— Кто эта девушка? — спросил я Игнатьева, не удержавшись. Чёртова рыжая ведьма.
— О, это Алиса, её двоюродная сестра по линии матери. — ответил Станислав, заглядывая в фотографию. — Я думал над ней, но для Колесникова...
— Она не подходит. — обрываю мгновенно, пересылая фотографию начальнику своей охраны с требованием составить досье на неё. — В остальном, Станислав, у вас есть моя абсолютная поддержка. Более того, я и сам наведаюсь в Россию в скором времени, чтобы решить данный вопрос. А теперь, вы свободны.
***
Мой выбор отеля в России был косвенно связан с рыжеволосой Алисой Мельниковой, информацию о которой я получил едва ли не через пару часов после запроса. В документе было все: начиная от её дня рождения, заканчивая любовным интересом, который меня точно повеселил. Это был некий Владислав Пожарский, один из её сотрудников и по совместительству местный Дон Жуан, строющий отношения уже с третьей сотрудницей в этой гостинице. Учитывая возраст маленькой Алисы, неудивительно, что она, так же как и остальные, заинтересовалась его манерностью и умением подмигнуть в нужный момент. Его слащавое лицо не могло оставить равнодушным наивных девочек.
В то утро у меня состоялась деловая встреча с каким-то бедняком, который искал моего спонсорства. У него было "предложение, от которого я не смогу отказаться", как и у всех, у кого есть идея, но нет денег. Я согласился лишь из вежливости, но вскоре пожалел об этом. Журавлев был излишне взволнованным, постоянно запинался, начинал мысль с начала, протирал пот салфеткой и заикался. Наверное это и стало причиной, почему я быстро потерял интерес к нашему диалогу, точнее его монологу. Вместо этого мой взгляд заскользил между столиками, останавливаясь на секунду дольше положенного на Колесникове, а после он просто... Зацепился, и я не смог отпустить предмет своего интереса.
Она стояла у соседнего столика, сосредоточенная, собранная, оглядывая всех присутствующих, и в этом не было ничего особенного — ровно до того момента, пока она не остановила свои глаза на мне. Изумрудные. Слишком живые. Слишком... настоящие. Намного ярче, чем на фотографиях.
Я почувствовал, как внимание смещается. Разговор напротив меня продолжался. Журавлев что-то говорил, пытался удержать нить беседы, но в какой-то момент я просто перестал его слышать, потому что смотрел на неё. И она сразу засмущалась. Конечно же засмущалась. Это было видно по тому, как на долю секунды сбилось её дыхание, как в движениях появилась едва заметная скованность, но взгляд так и не отпускал мой.
Я привык к другому. К женщинам, которые смотрят осознанно. Которые понимают, с кем имеют дело. Которые заранее знают, как себя подать. Она — нет. И именно это заинтересовало сильнее, чем должно было.
Мы начали нашу маленькую игру в сближение довольно быстро; это было неудивительно, учитывая моё умение обаять девушек, и её неподдельный интерес к моей фигуре. Каждая наша встреча напоминала встречу между львом и кроликом, где Алиса всегда исполняла роль трусливого представителя зайцевых, смотря на меня этими огромными глазами. Я знал какое впечатление произвожу на неё; знал, какие чувства вызываю, но все равно, каждый раз вкушал эти ощущения по новой.
Мне нравилось доводить её до искр в глазах, когда она ругалась, обижалась, пыталась скрыть свое возбуждение за маской безразличия, — что у нее получалось весьма скверно, ибо она была совсем неопытной в сокрытии своих истинных чувств — но больше всего мне нравилось доводить её до пика возбуждения. Это всегда льстило больше, чем точно такая же эмоция с другими женщинами.
Признаюсь честно, я не собирался исполнять роль какого-то любовника на стороне, учитывая её отношения с уже знакомым мне Владиславом; это было унизительно и всегда казалось мне недостойным моего уровня, потому я никогда не имел отношений с замужними или помолвленными. Но после первого раза, когда я понял, что именно мне она решила отдать всю себя и то, к чему девушки столь трепетно относятся в её возрасте, я не смог остановиться. Даже с учетом её постоянных попыток выйти из этого порочного круга, вернуться к своему "любимому" и забыть меня как страшный сон.
Я долго убеждал себя, что это просто секс. Просто обычное увлечение новой молодой девушкой. Но с каждым днём моя уверенность угасала, уступая место странной привязанности, которая вынуждала меня возвращаться к этой, не побоюсь этого слова, безбашенной девушке с горящими зелеными глазами. А потом, совершенно внезапно она предложила мне брак по расчёту. Буквально потребовала взять её в жены, дать свою фамилию и всю власть, что последует за ней. Это был первый раз за всю жизнь, когда я не смог найти слов. Я стоял и смотрел на неё; на отчаяние в ее глазах; на беспомощно-дрожащее от эмоций тело — и не мог вымолвить и слова. Это было чем-то, на что не решалась ни одна женщина; да у меня и у самого не было в планах скреплять себя узами брака с кем бы то ни было. Потому я просто сбежал.
Более того, я был готов улететь в Лондон в тот же день, лишь бы не давать ответа на её предложение. Но моя гордость сыграла против меня. Я сбросил всю информацию своему юристу, заставил его ночью составить брачный договор и уже на следующий день кинул ей его в лицо. Я знал, что она согласится; знал, что у нее нет выбора, потому и сделал договор таким жестоким по отношению к ней. Это была моя маленькая месть, мелочное желание самоутвердиться за счёт страданий ни в чем не повинной девушки, что рискнула стать моей женой. Однако даже здесь она смогла переиграть меня.
Мне нравилось наблюдать за ней со стороны; она всегда поступала так, как я не мог предугадать: танцевала в одном белье в квартире, держа расческу как микрофон и прыгая с дивана на кресло и обратно; пыталась готовить что-то съедобное (особенно она любила готовить десерты) матерясь такими словами, которые я, вероятно, никогда и не слышал в русском языке; смотрела сопливые мелодрамы и повторяла реплики за персонажами, перенимая их мимику. Все это заставляло меня улыбаться, смотря на экран ноутбука.
Мы часто ругались, доводили друг друга; но ещё чаще мы мирились, оставляя собственнические метки на телах друг друга. Это стало моим фетишем: видеть на ней большие кровоподтеки, которые она всегда скрывала либо за высокими свитерами, либо за тонной косметики, каждый раз клянясь, что это был последний. Но всегда было так, как хотелось мне.
Я был уверен, что быстро перегорю, быстро потеряю к ней интерес и расторгну этот брак, однако постоянно возвращался. Как бы я ни пытался оттолкнуть её, увеличить между нами дистанцию, всегда сдавался. Другие девушки перестали приносить удовольствие, выглядели пресными и безэмоциональными на её фоне, что не могло не раздражать. Сколько бы раз я не виделся с Кристиной, не пытался подцепить Илону или множество остальных девушек, всё было не то. Алиса даже не подозревала, как смогла превратить меня в своего послушного пёсика, готового растерзать любого, кто причинит ей вред. Как это было с Колесниковым, который посмел напасть на неё и на Евгению, вынудив меня действовать быстрее; или с её бабушкой, из-за ссоры с которой Алису едва не использовали в своих целях пьяные идиоты с улицы (тот раз был единственным, когда я и Грейсон лично вмешались в "наказание" этих людей). Она стала единственной, кто имеет значение. Однако, не только для меня.
Грейсон.
Сколько раз я пытался подловить его на нечто большем, чем просто симпатия к невестке, но каждый раз проваливался. Их отношения никогда не выходили за грань, всегда держались тандема "старший брат и младшая сестра", где Грейсон постоянно провоцировал Алису, а она, в свою очередь, старалась не убить его. Это действительно было забавно. Наверное, именно это заставило меня расслабиться и принять факт, что отныне у Алисы буду не только я, но и Грейсон. Это... Успокаивало. Пока не случилась ситуация с этим Станиславом, который внезапно решил, что после Колесникова сможет уничтожить и меня. Ещё будучи в России, я заметил его попытки перекупить моих сотрудников, внедрить своих или просто разузнать больше обо мне и моей компании через ту же Евгению, которая, не смотря на произошедшее между ними, все равно еще долгое время встречалась с ним. Даже параллельно отношениям с моим братом. Хоть это и сказывалось на моей репутации, я не стал вмешиваться, что явно было моей ошибкой. Поставь я их обоих на свои места, Станислав не добрался бы до Алисы, не смог бы запудрить ей мозги. И тут подкрадывается моя вторая ошибка.
Мне не стоило играть с Алисой в игру "ЯВсеЗнаюНоЖдуТвоегоПризнания". Конечно я узнал обо всем в первый же день; конечно я, незаметно для моей жены, удвоил охрану; конечно я был в курсе о каждой их встрече, но не влезал, надеялся на благосклонность своей жены, которая все ещё заглядывала мне в лицо своими яркими и невинными изумрудными глазами. Но этого не происходило, и это, впервые, вызвало непонятную боль в районе сердца.
Слишком много впервые произошло, не так ли?
Я верил, что Алиса достаточно умная девочка, чтобы не вестись на подобного рода провокацию, был уверен в её если не любви, то влюбленности в меня. И впервые прогадал, не смог просчитать её шаги наперёд, не успел предотвратить необратимое. Её предательство было больнее всего.
Меня не раз предавали: сотрудники, знакомые и даже не знакомые люди, — я всегда был к этому готов, ибо всегда заранее просчитывал их действия. А в этот раз... Несмотря на то, что я заранее знал, как именно Алиса поступит, не смог предугадать собственную реакцию. В тот момент я перестал себя контролировать, видел перед глазами только пелену и был готов нарушить все соглашения с Мартинесом, лишь бы добраться до этого мелкого гадёныша, который так сильно надоел мне. Но потом случилось это... Алиса наставила на меня пистолет. И если я мог найти логичное объяснение этому поступку, то когда она направила оружие уже на себя, часть моего сердца внезапно заледенела. Она была готова убить себя ради этого человека. Боялась за его жизнь больше, чем за свою собственную. Этот поступок изменил все. А в первую очередь меня самого.
Мы расстались, несмотря на то, что юридически все ещё были мужем и женой. Алиса кардинально изменилась: сменила цвет волос, решила открыть бизнес на пару с женой Антонио, поступила в Йель, начала вести свой блог, стала моделью. Всё указывало на её умение абстрагироваться, желании забыть меня и начать новую страничку в её книге. Даже, если это значило найти кого-то лучше меня.
Уильям.
Мы знакомы с этим мелким конгрессменом ещё с прошлой кампании, когда он был не погодам излишне амбициозным и полным желания восстановить справедливость во всем мире. Этого в нём явно стало меньше, учитывая с какой реальностью ему пришлось столкнуться, но меня это не волновало. Больше, я следил за их взаимоотношениями, подмечая, что Алиса и Уильям действительно... Подходят друг другу. Я видел, как загораются её глаза, как он не отводит от неё взгляда, стоило ей отвернуться, и странная ревность вспыхивала в груди. Они могли стать сильной парой; людьми, которые понимают друг друга с полуслова, и это ранило сильнее, чем всё остальное. Потому что я точно знал, что не смогу дать Алисе того, что мог бы дать Уильям. Наверное по этой причине, мне хотелось убить его и закопать где-нибудь на заднем дворике; а её запереть в доме и трахать, пока вся дурь не вылетела бы из головы. Но я держался, дал ей пространство, сам приходил в себя после произошедшего между нами в Испании.
А потом все сорвалось.
Я был уверен, что поступил так по причине её звонка, но с каждым днём убеждался все больше, что это было продиктовано эгоистичными намерениями. Это было где-то на уровне нужды: увидеть её, поговорить с ней, вдохнуть её аромат... И когда это случилось, мне сорвало крышу. Я не смог остановиться, не смог держать всё под своим контролем; мною овладели инстинкты, тайные желания. Но и сама Алиса не уступала мне, отвечая на каждую ласку и даря свою собственную. Я помню, как скользил пальцами по столь желанным изгибам; как оставлял болезненные поцелуи на бархатистой коже; как был похож на озабоченного, не желающего отпускать свою добычу. Но я не мог остановиться. В прочем, как и всегда, когда дело касается моей жены. Любимой жены, черт возьми.
А потом мы прилетели в Москву, где всё вернулось на круги своя: дистанция, холод, игнорирование. Это была правильная стратегия, безопасная, но недолговечная.
Мы отправились на ужин к её матери, когда я получил сообщение о своих родителях. В нём говорилось, что они исчезли со всех радаров и не выходили на связь последние пару часов. Первой реакцией было спокойствие, ибо такое случалось и раньше, однако тревожность всё равно жила в груди где-то на заднем плане, как назойливая муха. А потом случилось и то, что полностью выбило меня из колеи.
Я. Хочу. Развод.
Я замер так резко, словно мир вокруг меня вдруг потерял опору, словно всё, что ещё секунду назад казалось незыблемым, привычным, моим — сдвинулось, треснуло и пошло трещинами прямо у меня под ногами. И в этой внезапной, оглушающей тишине, где не осталось ни звуков, ни мыслей, ни даже нормального дыхания, была только одна правда, от которой хотелось отвернуться, отмахнуться, стереть её к чёрту, как ошибку, как сбой, как неудачную формулировку — она хочет уйти. И мысль об этом... не укладывалась в голове, потому что это означало, что всё, что я чувствовал, всё, что между нами было, всё, что я, чёрт возьми, считал взаимным — для неё может не иметь той же силы, того же веса, той же... неизбежности.
И это било.
Сильно.
Глубже, чем что-либо раньше.
Потому что в ту же секунду, сквозь этот удар, сквозь это почти физическое ощущение потери, начали всплывать воспоминания, которые я никогда не позволял себе трогать слишком долго: Рованиеми, белый снег, искрящийся под холодным светом, её смех, который звучал так легко, так искренне, что я ловил себя на том, что просто слушаю его, не думая ни о чём другом; её руки, холодные от мороза, но упрямо тянущие меня вперёд; её взгляд, полный какого-то детского восторга, когда она пыталась втянуть меня в свои безумные, нелепые, но такие живые идеи. Я тогда смотрел на неё и впервые за долгое время не чувствовал необходимости быть кем-то.
Не нужно было держать лицо.
Не нужно было контролировать каждое слово.
Не нужно было быть сильнее, жёстче, холоднее.
С ней я просто был и именно это убивало, потому что всё это — было настоящим.
Каждая её улыбка; каждое прикосновение; каждый взгляд, в котором не было ни страха, ни расчёта, ни игры. Только она и я. И теперь мне предлагали поверить, что этого оказалось недостаточно. Что этого не хватило, чтобы она осталась.
Я сжал челюсть, чувствуя, как внутри поднимается что-то слишком большое, слишком тяжёлое, чтобы это можно было назвать просто злостью или болью, потому что это было не про уязвлённую гордость, не про контроль, не про привычное желание вернуть всё на свои места. Это было про страх. Страх потерять её. По-настоящему. И в тот момент я вдруг понял одну простую, до смешного очевидную вещь, от которой стало только хуже: я не смогу её отпустить. Не потому что не захочу. А потому что не выживу без неё.
Но я поступил мудро, так, как диктовали зазубренные правила этикета: просто отступил. И, как оказалось, сам подтолкнул её в лапы к Уильяму, который явно не упускал возможности подобраться ближе к ней. Они отправились в Индию, на свадьбу к сыну одного из моих партнёров, а я отправился в Лондон, хоронить родителей, которые сгорели заживо в своём автомобиле. Это было невероятно сложно, но я смог опознать их обугленные тела, не сбежать в слезах, как это сделал Грейсон; хотя, у этого были свои последствия: меня стошнило в уборной, где я позволил себе слабость. В мгновение я потерял любовь всей своей жизни и родителей, с которыми так и не смог попрощаться. Я плакал и впервые молил бога о пощаде, о маленькой передышке после стольких страданий. И он меня услышал. Послал своего ангела, который прилетел ко мне из Индии.
Мы просидели с Алисой вместе два дня; два дня, которые были самыми желанными и тем не менее самыми отвратительными, ибо, не смотря на то, что она была здесь, со мной, нас уже не существовало. Были лишь она, я, и пепел от наших отношений.
Я думал, что всё закончилось, что отныне смогу построить свою жизнь без неё, что всё вернется на круги своя, но судьба вновь решила посмеяться надо мной, ударила в самое больное и насмешливо спросила: ты думал, мы закончили?
Она отняла у меня самое дорогое и самое неприкосновенное, ту, что держала меня в здравом уме. И теперь у меня нет причин сдерживаться. У меня нет причин быть просто Александром. Пора напомнить миру, почему фамилия Андерсон на протяжении стольких лет внушала всем страх и желание исчезнуть. Пора призвать собственного дьявола и растерзать всех на пути к тому, что мне дорого больше всего в этом мире.