О ком поет соловей 18+

Владения семьи Ортега раскинулись к юго-востоку от Севильи, в нескольких часах езды от главного города Андалусии. По соседству с фермой струились три скромных ручья — Каньюэло, Фуэнсанта и Плата. Несмотря на малый объем воды, в годы засухи именно они становились единственным источником спасения для фермеров, когда доступ к водохранилищам оказывался невозможным.

На этих плодородных землях, покрытых солнцем и пылью, преимущественно выращивали оливковые деревья. Андалусия испокон веков считалась сердцем оливкового хозяйства всей Испании — здесь производили львиную долю масла, поставляемого по стране. Особенности рельефа делали местность особенно благоприятной: деревья высаживали под определенным углом на склонах холмов, чтобы они лучше принимали свет и приносили богатый урожай.

Главой семьи был Диего Ортега — человек, осознававший вес своей ответственности и стремившийся использовать свои земли не только ради прибыли, но и на благо местного общества. Великая война лишь вскользь коснулась южных провинций Испании, однако перемены двадцатых и особенно тридцатых годов ощущались куда сильнее. Введение аграрных реформ изменило привычный уклад: крупные земельные наделы попадали под пристальное внимание государства, и распределение собственности становилось все более жестким.

Обладая почти пятнадцатью тысячами гектаров, Диего оказался в числе тех, чьи земли могли быть затронуты. Однако вместо сопротивления он выбрал иной путь — начал предоставлять больше рабочих мест крестьянам, сохранив и даже усилив свое влияние в регионе. Для властей он стал примером законопослушного латифундиста, для народа — символом уважения, честности и доброты. Рабочие относились к нему с почтением, зная, что он не делит людей по положению или происхождению.

Но все началось с малого — с наследства, оставленного Гонзало Ортега, отцу Диего. На тот момент владения едва превышали тысячу гектаров, и земли находились в запустении. Гонзало на тот момент был еще молод. Всю свою жизнь он провел, помогая соседу — Габриэлю Сантана, владельцу обширных, но почти не используемых угодий, площадью до пяти тысяч гектаров. Старик вел скромное хозяйство, ограничиваясь скотоводством, и не проявлял интереса к земледелию. Так и жили они рядом: потерянный пожилой человек и неуверенный в себе юноша, оба бросившие свои земли на произвол судьбы.

Перелом наступил, когда Гонзало женился на девушке из знатного рода из семьи маркизов. Ее звали Клаудия. Отец невесты, Альберто, с первых дней настоял на развитии фермерского дела. С его участием дела Ортега пошли в гору — владения выросли в четыре раза. Гонзало был ошеломлен темпами перемен и тем, насколько он сам оказался не готов к ним. Он был простым пастухом, привыкшим к животным, которых любил всем сердцем, — но работа с растениями пугала его, деревья казались чем-то чужим, требующим непостижимых усилий и терпения. Альберто пообещал помочь ему освоить азы аграрного труда, особенно в деле выращивания оливковых деревьев.

Неудивительно, что столь активный интерес к судьбе молодой фермы проявился не случайно. Земли Ортега располагались в уникальном по своим условиям месте — идеально подходящем для земледелия. К тому же, по соседству пустовали участки старика Габриэля Сантана. Его дети разъехались по городам, оставив отца без помощи. Один он не мог продолжать работу — и постепенно отступал, наблюдая, как бурьян поглощает некогда цветущие поля. Эта земля была пугающе плодородной — настолько, что казалась сама по себе живой. Ее красота и потенциал притягивали внимание состоятельных землевладельцев, мечтающих превратить ее в источник прибыли.

— Для них оливки — словно золотые монеты, свисающие с деревьев, готовые упасть прямо в их кошельки, — ворчал Габриэль Сантана, не спешивший расставаться со своими угодьями. Он не хотел продавать их незнакомым людям, движимым только алчностью. Со своим старческим упрямством он верил, что эта земля должна служить не только человеку, но и природе.

Изначально Альберто не помышлял выдавать дочь за неизвестного пастуха с крохотным участком земли. Однако, познакомившись с юным Гонзало, он обнаружил нечто большее, а именно давнюю связь между семьями Ортега и Сантана. Увидев в этом союзе ключ к будущему процветанию, словно нашедший давно потерянный замок от сундука с сокровищами, Альберто переменил свое решение. Он сам устроил самую пышную свадьбу в Севилье, превратив ее в событие, которое надолго запомнили не только родственники, но и весь округ.

Он был доволен: молодые были счастливы, а влияние семьи стало его собственной золотой жилой в Андалусии. Все дело было не только в деньгах — куда важнее оказались статус, вес в обществе и доступ к плодородным землям.

После свадьбы и короткого медового месяца в Португалии молодоженов, Альберто начал осторожно уговаривать Гонзало выкупить земли у Габриэля Сантана. Сначала юноша колебался — ему не хватало ни уверенности, ни управленческого опыта. Но под давлением аргументов и предложением, согласно которому часть доходов переписывалась на семью жены ради развития фермы, он уступил. Гонзало, хоть и уступал тестю в амбициях, понимал, что в одиночку не воплотит в жизнь масштабные идеи Альберто. Единственным его условием было сохранить за семьей Сантана небольшой участок земли, чтобы старый дом и ферма, где он сам когда-то работал, не исчезли с лица земли. Альберто согласился, ловко выставляя себя щедрым и дальновидным перед общественностью и соседними землевладельцами.

Габриэль Сантана принял предложение Гонзало, уважая старую дружбу между их семьями. С этого момента земли Ортега начали стремительно расти. Альберто, ведомый своей деловой хваткой, расширял их шаг за шагом, пока владения не достигли впечатляющих пятнадцати тысяч гектаров. Проезжая по сельской дороге, путники с изумлением смотрели на бесконечные ряды оливковых деревьев, которые образовывали живописную долину, уходящую за горизонт.

На этом фоне особенно выделялся небольшой участок земли, оставшийся за Сантана. Среди холмов паслись овцы и козы, старый дом стоял в тени деревьев, и место это казалось не только тихим уголком памяти, но и настоящим природным заповедником. Там все еще ощущалось дыхание старой, упрямой Андалусии.

Спустя несколько лет благополучия, Габриэль Сантана тихо ушел из жизни. На смену ему приехал его сын — вместе с женой и двумя мальчиками. Старший из них, Давид, с юных лет тянулся к природе: мог часами бродить среди деревьев, наблюдая за жизнью вокруг. К десяти годам он начал помогать в доме Ортега.

Гонзало неохотно принимал в свой дом новых людей, особенно тех, с кем был мало знаком. Но Давида он знал и относился к нему с доверием. Когда Клаудия была на шестом месяце беременности, Давид стал частью их повседневной жизни — помогал по хозяйству, заботился о мелочах, был внимателен и надежен.

Вскоре родился первенец семьи Ортега — Диего. Радость родителей была огромной, но вскоре ее омрачило беспокойство: мальчик часто болел, и лекарь стал постоянным гостем в их доме. К восьми годам приступы слабости и лихорадки начали случаться реже, но проявились новые тревожные признаки. Во время одной из прогулок Давид заметил, что ребенок семьи Ортега хромает, двигается с трудом и быстро устает. Он немедленно сообщил об этом Гонзало и Клаудии.

Родители отвезли сына в Севилью — к лучшим врачам, надеясь услышать слова утешения. Но диагноз оказался тяжелым: врожденная аномалия, проблемы с суставами или нарушенное кровоснабжение нижних конечностей. Лечение не приносило ощутимых результатов. К десяти годам Диего уже передвигался с помощью костылей, но он рано научился терпеть боль и приспосабливаться к ней. Он интуитивно находил положение, при котором мог двигаться с меньшим дискомфортом и к двенадцати годам, он уверенно пользовался тростью и уже не зависел от посторонней помощи.

Гонзало и Клаудия гордились сыном. Они окружали его заботой, но не жалостью, помогая ему чувствовать себя сильным и нужным. Несмотря на физические трудности, Диего рос счастливым ребенком — с ясным умом, твердым характером и открытым сердцем.

Через несколько лет у семьи Ортега родился второй сын. Томас появился на свет здоровым — крепким, с сильным иммунитетом и бодрым взглядом. В отличие от старшего брата, он мог свободно бегать, носиться по полям и помогать родителям по дому. И хотя Томас был младше, он рано почувствовал себя старшим: принимал на себя обязанности, стремился быть полезным, и словно с рождения нес в себе дух ответственности.

Это разрывала сердце Диего. К тому моменту, когда Томасу исполнилось восемнадцать, старший брат оказался в тени младшего — в лучах его сияющей, уверенной юности. Томас был до безумия красив: с выразительными голубыми глазами, резкими, мужественными чертами лица, густыми черными волосами, ослепительной улыбкой и стройным, сильным телом. Он привлекал взгляды и восхищение, словно был рожден для того, чтобы блистать.

На его фоне Диего казался изможденным. Худой, с вечно уставшим взглядом, он напоминал скорее измученного работника, чем наследника крупного дома, и уж тем более не походил на того, за кого юные девушки могли бы бороться. Давид пытался утешить Диего, понимая, что тот переживает болезненное отступление в тень. Сам он тоже был старшим сыном — в семье Сантана — но его младший брат Адриан уже женился и вступил в права наследования после смерти отца. Давид не стал возвращаться в отчий дом, считая своим долгом служить семье Ортега, но даже его верность и преданность не могли залечить рану Диего.

Тот продолжал ощущать себя обузой — хромым калекой, навсегда лишенным настоящей силы, красоты и перспектив. И хотя Томас казался идеальным кандидатом для выгодного брака, именно для Диего Гонзало искал невесту — с болью в сердце, ощущая несправедливость мира. Ночами он не находил себе места, переживая за старшего сына, как и Клаудия, не делившая любовь между детьми, но чувствовавшая, как Диего гаснет от внутренней боли.

Елена была молода и красива. Ее светлые волосы падали на плечи мягкими локонами, словно солнечные нити. Она происходила из многодетной семьи, жившей в скромном доме деревни Монтельяно — месте, хорошо известном фермерам Андалусии, хоть и далеком от роскоши и достатка. Юные девушки в этих краях часто мечтали выйти замуж за наследников земли, надеясь на обеспеченную жизнь, — и Елена не была исключением. Но, в отличие от других, она все еще верила, что сможет полюбить человека, с которым свяжет судьбу.

Когда Гонзало Ортега переступил порог дома Елены, ее отец не колебался ни мгновения. Предложение, озвученное уважаемым землевладельцем, казалось слишком щедрым, чтобы от него отказываться. Семнадцатилетняя Елена не осмелилась перечить. Диего не был тем самым мраморным юношей из девичьих грез, но после слов Гонзало о том, что именно его старший сын — наследник фермы, будущего богатства и имени, отец девушки окончательно уверился в правильности выбора.

В дни скромной свадьбы и объявления о наследнике семейства, в доме Ортега воцарилась не тишина, а напряженность. Томас, оскорбленный тем, что внимание родителей и статус наследника достались Диего, не сдержал эмоций. После бурной ссоры, разгоревшейся в 1909 году, он покинул Андалусию и больше никогда не возвращался на родную землю. Гонзало и Клаудия еще долго ждали вестей, надеясь хотя бы на письмо, открытку, строчку — но все было напрасно. Их младший сын исчез, оставив за собой лишь боль и вину.

Однако вскоре в их жизни появилось новое солнце. В начале мая 1910 года на свет появилась здоровая девочка, и Диего назвал ее Беатрис. Ее рождение стало символом новой надежды. Смех малышки разносился по дому, наполняя его радостью, хоть и хрупкой. К сожалению, это счастье длилось недолго. Спустя полгода после рождения внучки умер Гонзало, а вскоре вслед за ним ушла Клаудия. Диего оставалось лишь одно утешение — осознание, что родители прожили жизнь в любви и взаимном уважении.

Но тяжким грузом на сердце лежал факт: Томас так и не откликнулся. Он не явился на похороны, не ответил на письма брата. Молчание было оглушающим.

И все же, как это бывает в жизни, за смертью пришло рождение. После долгих лет ожидания, в 1915 году в доме Сантана родилась девочка по имени Марта. Давид был безмерно счастлив — появление племянницы стало для него личным чудом. Несмотря на то что собственная его семейная жизнь не складывалась, он принял новую роль дяди с любовью и преданностью. Беатрис и Марта, несмотря на разницу в возрасте, росли подругами, деля между собой детские радости.

Диего тоже мечтал о пополнении семьи. Он не хотел причинить вред Елене и был осторожен в своих надеждах, но время шло, и надежда постепенно меркла — Елена так и не смогла вновь забеременеть.

Жизнь текла, времена года сменяли друг друга, и все было тихо — до тех пор, пока однажды не пришло письмо от неизвестной женщины. Поначалу Диего не поверил своим глазам. Он перечитывал строки снова и снова, и с каждым словом в груди поднималась волна. Это была боль — за Томаса, за разрыв, за годы молчания — и одновременно слабый, пульсирующий росток надежды. Письмо сообщало о мальчике по имени Хавьер — имени, о котором Диего когда-то мечтал. В его сердце вспыхнуло беспокойство, но и нечто большее, а именно стремление восстановить связь с прошлым.

Он без колебаний поручил все Давиду. Тот, вдохновленный, почти дрожащий от волнения, отправился на встречу с мальчиком. Каждый из них — и Давид, и Диего — надеялись увидеть в Хавьере частичку того, кого они потеряли.

Сам Хавьер, оказавшись в центре внимания, был поначалу напуган. Теплый прием, забота, незнакомая доброта — все это пугало его. Но семья Ортега и Сантана приняла его как родного. Диего, несмотря на внешнее спокойствие, был весь погружен в свои мысли. В мальчике он сразу узнал черты брата — ту же собранность, ту же отрешенную задумчивость, ту же непостижимую красоту.

Дом, который поначалу казался Хавьеру чужим, вскоре стал для него всем. Он медленно, но неотвратимо впитывал тепло, исходившее от людей, что его окружали, и незаметно для себя стал частью этой семьи. Мальчик проникался их мыслями, делами, повседневной работой, наблюдая и обучаясь. Здесь, среди тихих голосов, запаха дерева и выцветших фотографий на стенах, он начинал чувствовать себя любимым.

Небольшой двухэтажный дом дышал спокойствием. Теплые тона на стенах, картины в резных рамах, снимки прошлых лет — все это наполняло пространство уютом и жизнью. На первом этаже находились кухня, гостиная и ванная; наверху располагались комнаты родителей, Беатрис и кабинет Диего. Одна комната оставалась пустой — с видом на бескрайние поля, покрытые оливковыми деревьями и именно туда поселили Хавьера. Солнечный свет, проникающий в окно, ложился на пол мягкими полосами, и мальчику казалось, что сама природа приветствует его.

Елена с самого начала окружила Хавьера материнской лаской. Она старалась, чтобы каждый день, проведенный в этом доме, стал для него счастливым. Ее забота была тихой, но не показной — она делала все, чтобы мальчик не чувствовал себя чужим. А вот Диего, напротив, держался сдержанно. Он боролся с отцовскими чувствами, старательно пряча их под маской бесстрастия. Призрак конфликта с Томасом все еще витал в нем, не позволяя сблизиться с племянником. Обида, давно проросшая в душе, не давала покоя и заставляла держаться на расстоянии.

Он разговаривал с Хавьером только по необходимости: спрашивал о самочувствии, интересовался, понравилась ли еда или прогулка. Эти беседы были пустыми, наполненными только словами, но не чувствами. Диего боялся вложить в них хоть каплю нежности — словно это стало бы предательством памяти или слабостью.

Беатрис с первых же дней приняла мальчика. Она называла его братом, и не просто вежливо, а с искренней теплотой. Она водила его по фермам, рассказывала все, что знала, делилась историями, учила различать деревья и звуки природы. По вечерам она играла для него на пианино, читала перед сном, устраивала маленькие спектакли, и в ее присутствии исчезало чувство одиночества.

Хавьер по-своему полюбил ее. Он смотрел на нее с тем вниманием и нежностью, ведь для него она стала старшей сестрой — светлой, доброй, почти волшебной. Он не завидовал ей, не сравнивал себя с ней, он просто любил ее за то, что она была рядом.

Родители тоже любили свою дочь, ведь она была ангелом и путеводной звездой в их семейной жизни. Но если сравнивать материнскую любовь Елены к Беатрис с отцовской любовью Диего к дочери, то девушка всегда была ближе к отцу. Для него это был единственный ребенок, и он отдавал всего себя, вкладываясь в ее воспитание и развитие. Несмотря на постоянные проблемы со здоровьем, мужчина посещал каждое мероприятие Беатрис, где она выступала как юное дарование современного балета.

Ее талант не имел равных среди юных учениц училища. Плавность ее движений, гибкость тела и нежная артистическая харизма сочетали в себе все самое лучшее, что могло быть в балерине. К двадцати четырем годам она стала той, о ком говорила вся Севилья. Вся аристократия посещала ее выступления, чтобы увидеть своими глазами, что такое грация в прямом смысле этого слова.

Диего гордился своей дочерью и не спешил выдавать ее замуж только по одной причине: он так дорожил ею, что не собирался устраивать брак по договору. Он был уверен в ее красоте, манерах, женственности и воспитании и не сомневался, что она сможет сама найти достойного мужчину под стать себе.

Хавьер рос рядом с Беатрис, и хотя время замедлялось в ее присутствии, он не мог остановить неизбежного — взросления. Ее уход в самостоятельную жизнь огорчал его. Но он не противился переменам, лишь тихо переживал их. Отношение Хавьера к Беатрис больше напоминало не братское, а отцовское — он оберегал ее взглядом, восхищался каждым ее словом, дорожил каждым моментом, проведенным рядом. Он боготворил ее так, как только может боготворить тот, кто однажды остался совсем один. Слов не хватило бы, чтобы выразить ту любовь, которую он к ней испытывал — она была безусловной.

Когда Беатрис уезжала на гастроли, в город, дом становился тише, и это особенно чувствовалось по Диего — он терял прежнюю собранность и дольше смотрел в окно. Хавьер же научился справляться с временными расставаниями. Его ожидало будущее: семья, дело жизни, и легкая, едва заметная влюбленность, что давала крылья и освещала каждый день.

Марта, дочь Адриана Сантана, была старше Хавьера на два года, но рядом с ним казалась по-взрослому уравновешенной и мудрой. Он же оставался в ее глазах ярким деревенским симпатичным мальчишкой — тем, кого все любят, кто не обращает внимания на чувства других, потому что увлечен своими мечтами. Иногда Марта корила себя за то, что влюбилась в него, как и все вокруг. Но о его чувствах она не знала, и, может быть, боялась узнать.

Шли годы. Распри утихли, аграрные и социальные реформы перестали тревожить сердца владельцев земли. Наступила тихая, ровная жизнь, текущая, как река, в привычном русле. Вечерами Диего, сидя на крыльце, провожал закаты с чашкой чая в руках. Небо раскрашивалось в оранжевые и пурпурные оттенки, словно художник не пожалел красок, и каждый вечер становился настоящей картиной.

Неподалеку, в тени беседки, семнадцатилетний Хавьер с сосредоточенным выражением лица переносил эти краски на холст. Его движения были быстрыми, точными, а глаза сияли от радости, которая приходила во время работы над любимым делом.

— Юнец, — с легкой улыбкой подумал Диего, вновь уткнувшись в газету, — а ведь талант у него настоящий.

Но даже когда его глаза скользили по строчкам, мысли неизбежно возвращались к тому мгновению: вечер, тишина, свет над полями, и мальчик, превращающий закат в искусство. Все это наполняло сердце Диего тихой, непритязательной радостью, как будто мир на мгновение стал целым.

***

1934 год. Андалусия, Испания.

— Как тебе, Марта? — спросил Хавьер, повернувшись в сторону девушки.

Марта сидела на краю пирса, свесив свои ноги вниз, едва касаясь кончиками пальцев гладкой воды. Солнечные лучи переливались на поверхности реки, создавая мелодию света. Она повернулась к мольберту юноши и улыбнулась, а глаза ее сияли от восторга.

— Как всегда прекрасно. Но мне кажется, стоит добавить людей на другом берегу реки.

Хавьер, вытерев испачканные красками пальцы о рабочую майку, уверенно кивнул. Он окрасил тонкую кисть небольшим количеством коричневой краски, вырисовывая силуэты людей, придавая картине жизнь.

— Не нравятся одиночные пейзажи? — поинтересовался юноша.

— На мое усмотрение, природа прекрасна. Но если добавить туда людей, она становится полноценной гармонией.

— Ну раз ты так считаешь, — сказал он, вытирая кисточку о кусок ткани и отодвигаясь назад, — теперь работа точно окончена.

Девушка подтянула ноги под себя и села рядом с Хавьером, разглядывая картину детальнее.

— Она прекрасна, Хавьер. Ты один из самых талантливых людей, которых я когда-либо встречала.

Юноша сначала был доволен похвалой от девушки, но затем нахмурился, обдумывая ее слова.

— Один из? А кто самый талантливый?

Марта взглянула на него и рассмеялась, вытирая пальцем с его лица зеленую краску.

— Твоя сестра Беатрис. Думаю, у вас это в крови — быть самыми талантливыми.

— Ах, Беатрис, — расслабился Хавьер, складывая краски в коробочку. — Тут даже я не смогу поспорить. Ее балет — это произведение искусства. Через пару дней у нее выступление в замке культуры. Не хотела бы пойти со мной? —спросил Хавьер, после быстро затараторил. — В смысле, пойти с моей семьей, ну, вместе с нами. Мы же все как родные.

Марта одарила его нежной улыбкой, и ее глаза наполнились теплом.

— К сожалению, в этот вечер у нас семейный ужин, не могу пропустить.

— Тогда в следующий раз сходим обязательно, — сказал он, складывая все принадлежности в сумку, закидывая ее на плечо и беря в руки мольберт с картиной.

— Обязательно сходим все вместе, — ответила она, мечтая о том, как они вновь соберутся под солнцем, делясь смехом и радостью.

— Все вместе, — повторил за ней Хавьер. — Да, вместе с моей семьей, отцом и матерью. Я тоже буду.

— Ты такой забавный. — Она надела туфельки на низком каблуке и ступила впереди него, повернулась к нему лицом, медленно делая шаги назад.

Хавьер смущенно улыбнулся, отводя взгляд в сторону. Они начали двигаться по знакомой тропинке, которая вела через пшеничное поле, открывающее вид на бескрайние оливковые деревья.

— Это всегда выглядело так красиво. Дух захватывает от их количества. Будто нескончаемый, живописный океан, — пробормотала Марта.

— Ты права, — поднял голову, осматривая линию восстающих из земли деревьев. — Я все никак не могу нарисовать это величие. Не могу передать красками размеры наших владений.

— Я думаю, ты сможешь. Попробуй нарисовать человека. На фоне этих полей он покажется букашкой.

— Ты как всегда права. Почему художник я, а не ты?

— Потому что ты умеешь рисовать, а я нет. — Марта взглянула на подол своего сарафана и ахнула, заметив мазок зеленой краски на нем.

Хавьер остановился рядом с ней, сделав виноватое лицо, и поджал губы. Он хотел было прикоснуться к ее платью, но она успела перехватить его кисти.

— Чтобы запачкать еще больше?

— Чтобы помочь. Я не специально. Хочешь, я его постираю?

— Ты очень хороший художник, тебе стоит сосредоточиться на рисовании картин.

— Я понял, — посмеялся юноша, замедляя шаг у дома Сантана. — Тогда до завтра? Я подойду к часам девяти вечера.

— Меня не отпустят родители так поздно, — возразила девушка.

— Так сделай же вид, что никуда не уходишь.

Хавьер помахал ей рукой, поправив свою челку, и весело зашагал к своему дому. Марта покачала головой из стороны в сторону, думая о том, как его густые, темные волосы окрасились в другие цвета из-за постоянно испачканных рук в краске, что не переставали трогать пряди.

Девушка провожала взглядом его удаляющийся силуэт и думала о том, как же он прекрасен и невинен и о том, что он даже и не подозревал, что говорят женщины в деревне о нем. Единственный наследник величественной оливковой фермы, он был единственным, а их много. Но все они сгорали от зависти, видя Марту рядом с ним. Они считали незаслуженным тот факт, что она забирает все внимание юноши на себя. О ней ходило много слухов, но ни один не был правдив, а их существование было обусловлено тем, чтобы наконец убрать ее из кандидаток в жены Хавьера.

Девушка не отличалась своей красотой от других. Были и намного прекраснее, и изящнее ее. Но ни одна из них не слушала его так, как делала это она. Ни одна не смогла бы вытерпеть трехчасовое молчание во время его работы над картинами. Ни одна бы не смогла даже дружески заговорить с ним, как это делала она. И ни одна бы из них не смогла бы так усердно хранить чувство любви в своем сердце.

Хавьер казался уверенным в себе мужчиной, но когда дело касалось Марты, он терял все свои навыки мужского обаяния и начинал глупо шутить рядом с ней. Иногда это заходило до неловких разговоров, но она уверенно помогала ему выбраться из ямы, которую он рыл сам для себя. Рядом с ней он чувствовал себя слабым. Он мог бы свернуть горы ради нее, но устоять перед ее мудростью и силой не мог. Никакая красота не смогла бы сравниться с характером этой девушки. И каждый раз, слушая ее, он восхищался ею.

Все же она была симпатичная, и ее женственность проявлялась лишь тогда, когда она начинала говорить и стояла рядом с ним. Он думал, что это происходит только потому, что она так воспитана. Но эта магия начиналась только тогда, когда любовь к нему разрасталась в ней деревом и окутывала полностью, до самых кончиков пальцев.

Хавьер не был догадливым, но все понимали, к чему идет это общение. Это было лишь делом времени. И Марта надеялась на это.