Остаться Собой | Фермин Лопес

Они шли по обочине уже больше получаса. Пыль въелась в одежду, ноги ныли. Солнце клонилось к закату, оставляя за собой красноватый шлейф. Поля казались бесконечными. Деревня на горизонте — как мираж, всё ещё слишком далеко.

Амара шла чуть впереди, сосредоточенно глядя под ноги. Она не говорила с тех пор, как они начали путь. Фермин молчал тоже. Он чувствовал, как в нём постепенно нарастает что-то — смесь вины, злости на себя и растущего беспокойства. И всё это смешивалось с фразой, которую Пабло бросил ему после матча.

«Если ты хоть чем-то напомнишь ей о том, что она пережила в Лондоне — я этого не прощу».

Что она пережила в Лондоне?

Он не мог выбросить это из головы.

— Ты ведь не просто так тогда уехала, да? — негромко сказал он, будто продолжая разговор, прерванный тремя годами.

Она не ответила.

— Амара?

Она чуть ускорила шаг, но он догнал, не давая уйти.

— Я не хочу копаться. Просто... Ты тогда исчезла, и я подумал, что это из-за меня. Но теперь я начинаю думать, что я даже не знал половины.

Она остановилась.

— Ты действительно хочешь знать? — спросила она, не глядя на него. — Или просто пытаешься как-то унять свою вину?

Он замер. Ветер потянул её волосы вперёд, и она убрала прядь за ухо, не оборачиваясь.

— Потому что если ты хочешь услышать историю, чтобы убедиться, что «всё не только из-за тебя» — я не расскажу. Это не утешение. Это... грязь, Фермин. Болото, в которое я вляпалась. И выбралась. С трудом.

Он сделал шаг ближе.

— Я просто хочу знать, что с тобой случилось. Не из чувства вины. А потому что мне небезразлично.

Она всё ещё не смотрела.

— В Лондоне я была одна, Фермин. Совсем. Там всё начиналось красиво, как новая глава. А закончилось тем, что я не могла смотреть в зеркало. И ты хочешь, чтобы я выложила это сейчас, на обочине какой-то грёбаной дороги?

— Я не прошу всего. Только то, что ты можешь сказать.

Она обернулась, впервые встретившись с ним взглядом. Глаза — уставшие, острые, сдержанные.

— Ты думаешь, ты был сломан? — тихо произнесла она. — А я... я жила с человеком, который ломал меня каждый день. Медленно. Молча. А потом, когда я поняла, что это не любовь — было уже поздно. И никто не знал. Ни родители. Ни Пабло. Я прятала синяки под одеждой, и не те, что видны на теле.

Фермин побледнел.

— Почему ты никому не сказала?

— Потому что стыдно. Потому что я хотела быть сильной. Потому что все говорили, какая я умная, какая взрослая, какая гордая. А внутри я... — она осеклась. — Знаешь, что самое страшное? Не побои. А когда ты перестаёшь чувствовать, что вообще имеешь право что-то чувствовать.

Он молчал. Его пальцы сжались в кулак. Эта правда — сырая, голая — не укладывалась в голове. Он чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу.

— Амара...

— Не надо, — сказала она резко. — Я не хотела говорить об этом. Не с тобой. Не сейчас. И вообще.

И тут, как по сценарию, вдали послышался гул мотора. Она повернулась резко, как будто спасение пришло вовремя. Мелькнули фары. Она поднимает руку, машет, выходит ближе к дороге.

Фермин отступил на шаг, позволив ей идти вперёд. Она даже не оглянулась.

Вот и всё, подумал он.
Слова повисли в воздухе. А она — снова ушла от него, в последний момент.
И снова он остался с этим знанием — почти, но не до конца. Почти прикоснулся. Почти понял.

А значит — ничего.

Машина притормозила, старая, потрёпанная, с кузовом цвета пыли и блеском давно выцветших фар. За рулём сидел пожилой мужчина в бейсболке, с осторожным выражением лица.

— Всё в порядке? — крикнул он через открытое окно. — Вы застряли?

Амара кивнула, подойдя ближе.

— Да. Машина заглохла, связи нет, мы шли пешком. Вы не подскажете, где тут ближайший населённый пункт?

Мужчина оглядел её, потом перевёл взгляд на Фермина, стоящего чуть позади, словно он был охранником, а не частью их общей беды.

— Тут недалеко хутор. Пара домов, один работает как хостел. Не отель, конечно, но переночевать можно. Я могу подбросить. Влезете?

Они переглянулись.

— Поехали, — тихо сказала Амара, уже открывая заднюю дверь. Фермин сел рядом, не сказав ни слова. Дорога заняла минут двадцать. Машина подпрыгивала на каждой кочке, и весь путь они ехали молча. Только однажды, когда кузов глухо тряхнуло, плечо Амары коснулось его руки. Она быстро отодвинулась.

Когда они вышли из машины, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Воздух стал прохладнее, небо окрасилось в серо-сиреневые тона. Перед ними стоял старый сельский дом с облупившейся вывеской: "Casa Rural El Molino". Стёкла окон отливали тёплым янтарным светом, в воздухе чувствовался слабый запах дров и чего-то уютно-деревенского — может, запечённого хлеба или старого дерева.

Мужчина, который подвёз их, махнул рукой и уехал, оставив их одних в этой тихой глуши.

На пороге их встретила женщина лет пятидесяти с вьющимися каштановыми волосами, собранными в пучок. У неё было тёплое, но уставшее лицо, и вид человека, который уже ничему не удивляется — особенно тем, кто появляется на закате без предупреждения.

— Добрый вечер. Вы звонили?

— Нет, извините, — ответил Фермин. — Мы застряли на трассе. Нам бы переночевать.

— Конечно, — женщина кивнула и повела их внутрь, по скрипучей деревянной лестнице. — У нас не так много гостей в это время года, но сегодня... как назло, приехала целая группа из Кордовы, семь человек, все номера разобрали.

Амара переглянулась с Фермином, не сказав ни слова. Всё ещё казалось, что это какой-то странный сон.

Они остановились у двери на втором этаже. Женщина достала ключ из фартука, на котором была вышивка в виде подсолнухов, и повернулась к ним с извиняющейся улыбкой:

— Осталась только одна комната, — она слегка понизила голос, будто боялась, что старый дом её осудит, — Там одна большая кровать. Двухместные уже закончились.

На мгновение повисла тишина.

— Простите, одна кровать? — переспросила Амара, словно ослышалась.

— Всего одна? — одновременно с ней сказал Фермин.

Женщина пожала плечами с лёгкой виноватой улыбкой.

— Я понимаю. Но других комнат нет. Даже диван внизу уже занят. Там семья с ребёнком. Но кровать хорошая, ортопедический матрас. На одну ночь справитесь?

Амара посмотрела на Фермина. Он отвёл взгляд.

— Конечно, справимся, — пробормотал он.

Амара нахмурилась.

— Мы... вообще-то, не... — она осеклась, поймав взгляд хозяйки, в котором читалось: «мне всё равно, вы пара, друзья или враги, кровать одна — живите с этим».

— Всё нормально, — выдохнула она. — На одну ночь.

— Спасибо, что выбрали нас, — женщина кивнула, отперла дверь и, прежде чем уйти, добавила: — Там одеяла, подушки, полотенца. Если что нужно — я на первом этаже.

Она оставила после себя лёгкий аромат лаванды и шаги, затихающие по лестнице.

Амара вошла первой и застыла.
Комната была небольшая, с обоями в блеклый цветочек, старым комодом и высоким окном, в которое проникал свет закатного неба. В центре стояла одна, но действительно большая кровать, покрытая толстыми, слегка выцветшими одеялами.

Фермин прошёл за ней, бросил рюкзак у стены и обвёл комнату взглядом.

— Прекрасно, — буркнул он. — Просто идеально.

— Ага, — отозвалась Амара, всё ещё стоя на месте. — Ты на какой стороне?

— Слушай... я могу лечь на полу. Правда. Тут ковёр, принесу одеяло, и нормально.

Она посмотрела на него через плечо. Его лицо было спокойным, но в глазах — знакомая усталость. Почти вина.

— Делай как хочешь, — тихо сказала она. — Я не прошу, но не отговариваю.

Он кивнул и с мягким выдохом опустился у стены. Постелил одно из одеял прямо на ковёр, использовал худи как подушку. Снял только кроссовки.
Амара долго была в ванной, словно хотела отсрочить возвращение. Когда вышла — он уже лежал, смотря в потолок.

— Ночью будет холодно, — заметила она безэмоционально, проходя к кровати.

— Не страшно.

— Ты точно не храпишь?

— Честное слово, — устало улыбнулся он.

Она легла, отвернувшись к стене, и выключила свет.

Прошло полчаса. Тишина. Цикады за окном. Тусклый лунный свет на полу.

Амара никак не могла уснуть. Каждый шорох с его стороны заставлял её прислушиваться. Она слышала, как он однажды глубоко вздохнул, потом снова перевернулся. И снова. И снова.

— Фермин, — тихо сказала она в темноту.

Он тут же поднял голову.

— Что?

— Ложись на кровать.

Он замер.

— Что?

— Я сказала — ложись. Просто... просто ляг, ладно? Мне не спится от того, как ты там ворочаешься. Это раздражает.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала...

— Это не из вежливости. Просто... будет проще. Нам не по шестнадцать лет, правда?

Он молча поднялся. Поднял одеяло, лег осторожно, не приближаясь. Она чувствовала, как он напрягся, стараясь даже не пошевелиться. Минуты шли. Оба лежали, не двигаясь.

— Спасибо, — сказал он едва слышно.

Она не ответила. Только закуталась в одеяло чуть плотнее.

Но теперь спать было ещё труднее. Потому что он был рядом.

Потому что это — был он.

И потому что сердце опять начало стучать как в ту самую весну три года назад.

Тишина в комнате будто сгущалась. Только равномерное стрекотание за окном, лёгкое потрескивание старой мебели и глухой шум ветра с улицы.

Амара уже почти засыпала, когда почувствовала, как кровать немного качнулась — Фермин повернулся, вероятно, спиной к ней. Она сама лежала на краю, скрутившись в комок, будто защищаясь от чего-то, чего нельзя назвать словами.

— Ты правда не хочешь говорить о Лондоне? — раздалось из темноты. Тихо. Почти шёпотом.

Она молчала. Потом — почти так же тихо:

— А ты хочешь говорить о том, почему исчез тогда?

Секунда. Потом другая.

— Я... — он замялся. — Не знаю, с чего начать. Да, наверное, хочу. Просто... боюсь, что не скажу ничего, что ты не знаешь.

Она медленно развернулась, глядя в потолок. Они теперь лежали почти параллельно, но с разными мыслями и дыханием.

— Ты просто исчез. Начал игнорировать. Отдалился. А потом стал чужим.
— Мне говорили, что ты — отвлечение. Что такие девочки... они мешают.
— И ты поверил? — голос её дрогнул. — Ты и правда решил, что я мешаю?

Он резко сел.

— Мне тогда было семнадцать, Ама. Я мечтал попасть в основу. Я сходил с ума от ожиданий, от сравнений с Пабло. Я просыпался в панике, что не успею, что не доберусь. Мне казалось, если я хоть на секунду ослаблю хватку — всё рухнет.

Она приподнялась на локтях. Свет от уличного фонаря чуть подсвечивал её лицо.

— А я?

Он обернулся. И вот — впервые за долгое время — их взгляды встретились.

— Я думал, ты поймёшь. Что ты умная, взрослая. Что ты почувствуешь, почему я так делаю.

— Ты не дал мне шанса понять, — прошептала она. — Ты просто ушёл. И оставил пустоту.

— А ты — уехала. И тоже ничего не сказала. Даже Пабло ничего не сказал.

— Потому что меня никто не слушал, Фермин! — голос её сорвался. — Ни ты, ни брат, ни родители. Мне было хреново. А вы все жили, как будто меня не существовало.

Он замер. Амара снова отвернулась, тяжело выдохнув.

Тишина снова воцарилась, но уже натянутая, напряжённая.

Фермин медленно лёг обратно, аккуратно, будто боясь её задеть. Но расстояние между ними не исчезло совсем. В какой-то момент их руки случайно соприкоснулись.

Амара вздрогнула, но не убрала руку. Он тоже не шевельнулся.

— Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя одинокой, — тихо сказал он. — Но я сам не знал, кто я тогда. Как будто у меня всё ломалось внутри. И я думал, если убрать тебя из уравнения — станет легче.

— Стало?

— Нет.

Она медленно повернула к нему голову.

— А ты знаешь, каково это — жить в городе, где никого нет? Где ты всё время боишься, что кто-то прикоснётся не так. Скажет не то. Грубо. Резко.

— ...Амара, — голос его сдавлен. — С тобой было что-то...?

Она молчит. Секунду. Потом:

— Я потом расскажу. Не сейчас.

Он кивнул. Они снова замолкают.

Только дыхание. И рука, всё ещё лежащая рядом. Не сжата. Не убрана. Просто рядом.

— Я скучал, — говорит он тихо. — Всё это время. Даже когда старался забыть.

Она не отвечает. Но глаза её не закрываются.

Пропасть между ними — всё ещё огромна.
Но где-то в темноте — впервые за долгое время — появилась тонкая, хрупкая ниточка.
И, может быть, утром она не порвётся.