Остаться Собой | Фермин Лопес

Толпа медленно рассасывалась, люди покидали стадион, всё ещё переговариваясь о голах и судейских решениях. Амара с Анитой шли по внутреннему коридору, ведущему к служебному выходу — туда, где иногда встречали игроков после матча. Пропуска у них были — от Гави.

— Там Алехандро, — сказала Анита, заметив Бальде в тренировочной куртке. Он о чём-то говорил с девушкой с медицинским бэйджиком, прикрепленный поверх обычной одежды. Среднего роста, с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, и внимательным взглядом, она явно чувствовала себя в своей стихии.

— О! — обрадовался Алехандро, заметив их. — А вот и девочки! Сара, познакомься — это Анита, девушка Гави. А это Амара, его младшая сестра.

Амара улыбнулась, протягивая руку. Сара пожала её крепко, но взгляд был тёплым.

— Я о вас слышала, — сказала Сара. — Але немного преувеличивает, конечно. По его словам, вы единственное, что держит Гави на земле.

— У них у всех беда с фантазией, — рассмеялась Анита. — Особенно, если наблюдать за ними на поле.

— А ты в футболе с головой? — поинтересовалась Сара, обращаясь уже к Амаре.

— На данный момент — скорее наблюдатель, — уклончиво ответила она.

— Она у нас в университете теперь учится, — добавила Анита. — Психология.

Сара оживилась:

— Серьёзно? Тогда мы с тобой, возможно, пересечёмся где-то на межфакультетских. Я на спортивной медицине преподавала несколько мастер-классов, и иногда приглашают на лекции. Сейчас работаю в частной клинике в городе, но ещё тесно сотрудничаю с клубом.

— Ты врач команды? — уточнила Амара.

— Не совсем. Как консультант. Сейчас больше на подхвате. Ну, и личный доктор вот этого господина, — Сара кивнула на Алехандро, который уже заглядывал в коробку с энергетическими батончиками, стоящую у стойки. — Вечно у него то колено, то «что-то не так с дыханием».

— Ага, особенно когда надо избегать утренней тренировки, — подколола Анита, и все рассмеялись.

Амара ощущала себя удивительно спокойно. Сара была из тех людей, кто одним только присутствием создаёт ощущение защищённости. И в её голосе — ни грамма снисходительности, только уверенность и человечность. Таких людей Амара давно не встречала.

— Буду рада, если ещё увидимся, — сказала Сара, уже отвлекаясь на планшет, на котором мигал новый отчёт. — Ты — теперь часть этой маленькой странной семьи. А она, поверь, совсем не простая.

Амара кивнула, и вдруг почувствовала, как что-то внутри чуть-чуть оттаивает.

— Спасибо. Мне это сейчас было нужно.

Сара уже отвлеклась, читая что-то на планшете, а Алехандро подошёл сзади и, будто невзначай, обнял её за талию, склонившись к плечу:

— Ты опять забываешь есть. Твой уровень сахара и моя совесть не переживут ещё одну такую смену.

— Ты преувеличиваешь, — пробормотала Сара, но от планшета оторвалась и слегка оперлась спиной в его грудь.

— Сколько ты выпила воды сегодня?

— Достаточно.

— Сколько?

— Один стакан... с кофе.

Алехандро закатил глаза, но взгляд у него был настолько тёплым, что Амара вдруг заметила — в нём не было и тени той бравады, с которой он обычно вёл себя в компании. Его жестикуляция, его острые подколы, его нарочито расслабленный стиль — всё это словно исчезало рядом с Сарой. Тут он был просто собой. Тихим, заботливым и влюблённым до кончиков пальцев.

Он склонился и шепнул что-то ей на ухо. Сара сначала фыркнула, потом улыбнулась — по-настоящему, мягко, искренне. И чуть-чуть наклонила голову, позволяя ему на секунду уткнуться носом в её волосы. Её пальцы легко скользнули по его запястью — жест, простой и невидимый со стороны, но наполненный смыслом.

Амара наблюдала за ними, затаив дыхание. Это было красиво. Настояще. В этих мельчайших жестах — забота, доверие, близость, которую не надо было доказывать. И вдруг её кольнуло внутри.

Может ли такое быть снова? У неё? Когда-нибудь?

Амара отвела взгляд и сделала глоток воды. Подтрибунка была почти пуста. После матча игроки разошлись — кто к пресс-конференции, кто в раздевалку, кто к семьям. Амара только что обняла Гави, поздравила его, а тот, сияя, махнул и умчался внутрь стадиона, унося с собой всё это футбольное электричество.

Она осталась одна в прохладном бетонном коридоре, собираясь уже выйти к Аните и остальным, как вдруг — шаги. Сначала быстрые, потом замедлившиеся.

— Амара.

Она замерла. Позади — голос. Знакомый. Слишком.

Медленно обернулась. Фермин стоял у стены, руки в карманах, взгляд напряжённый. Пот с его лба уже высох, волосы слегка растрепаны, форма небрежно застёгнута. В этой полутьме он казался будто бы из другого времени. Из того самого прошлого, в которое она не собиралась возвращаться.

— Поздравляю с победой, — сказала она спокойно. Слишком спокойно. — Ты хорошо играл.

— Спасибо.

Молчание.

Она уже сделала шаг, чтобы уйти, когда он вдруг произнёс:

— Подожди.

— Фермин, — резко, будто предупреждение. — Не сейчас.

— А когда? — Он сделал шаг вперёд. — Когда ты снова исчезнешь без слов?

— Серьёзно? — Она стиснула зубы. — Ты правда хочешь начать с этого?

— А с чего мне начинать? Ты просто уехала. В один день. Без объяснений. Без прощания.

— Я не уехала, потому что захотела. — Голос дрогнул. — Мне нужно было уехать. Не все, что я делаю о тебе.

— А что, если для меня всё было о тебе?

Фраза повисла в воздухе, как затянутое дыхание.

Амара сжала руки в кулаки. Медленно подошла ближе — на шаг. Не для близости. Для того, чтобы видеть его глаза.

— Ты был моим другом. Братом моего брата. Ты должен был быть тем, кто... — она споткнулась на словах, — кто не делает больно.

— Я был тем, кто остался, — выпалил он. — А ты просто вычеркнула всё.

— Ты тоже вычеркнул. Все то время, помнишь? До моего отъезда. Когда ты...

Она запнулась, но он понял.

— Это ничего не значило, — ответил он грубо. Слишком быстро. — Это была ошибка.

Улыбка на её лице была резкой, как лезвие.

— Конечно. Как и я. Ошибка. Хорошо, что мы наконец это прояснили.

Она развернулась.

— Амара...

— Что?

— Я не знал, что ты вернулась.

— А теперь знаешь. И поверь, я не просила, чтобы ты появлялся в моей жизни снова.

Они стояли на расстоянии вытянутой руки, но ощущение было такое, будто между ними — пропасть. Взгляд в взгляд. Всё не сказанное — кипело, било током.

Фермин отступил первым. К стене, к тени. И в его взгляде мелькнула усталость.

— Я думал... ты была сильнее.

— Я и была, — сказала она тихо. — Пока не стала слабее из-за тех, кому доверяла.

И ушла.

Оставив его в тишине, среди звуков далёкого празднования. Он не остановил её. И она этого даже не ждала.

Но сердце, черт возьми, стучало слишком громко, когда она шла по коридору прочь от него.

Подтрибунное помещение уже опустело, шум стадиона остался позади.

Амара вылетела из коридора, резко, как будто убегала от огня. Глаза горели, щеки пылали, руки дрожали. Она не заметила Гави, стоявшего у служебной двери и допивавшего бутылку воды.

— Эй... — он успел только произнести, но она уже прошла мимо.

— Всё нормально, — бросила на ходу, не оборачиваясь. — Просто устала.

Он нахмурился, проводил её взглядом. Спина была напряжена, шаг — быстрый, почти гневный.

Через минуту появился и Фермин. Шёл медленно, с опущенными глазами. Волосы были растрепаны, на лице — напряжение. Он выглядел так, будто кто-то вывернул его изнутри.

Гави шагнул вперёд, встал прямо на пути.

— Что это было? — спросил он ровно, но в голосе уже слышалась угроза. — Что ты ей сказал?

Фермин молчал. Пытался пройти, но Пабло не сдвинулся с места.

— Не начинай, Гави. Это не твоё дело.

— Ошибаешься, — жёстко сказал Пабло. — Она — моя сестра. А ты — мой друг. Значит, это прямо моё дело.

Фермин усмехнулся — без радости, с каким-то усталым отчаянием.

— Всё не так просто, как ты думаешь.

— Объясни тогда, — голос его стал требовательным. — Я знаю, вы раньше были близки. Я не идиот. Но что произошло? Почему она смотрит на тебя так, будто ты предал её? Почему ты не можешь спокойно с ней разговаривать?

Фермин посмотрел в сторону. Челюсть была сжата, пальцы — стиснуты в кулаки. Он молчал. Несколько долгих секунд. Слишком долгих.

— Скажи хоть что-то, — тихо, но уже глухо произнёс Гави. — Я пытаюсь понять, Фермин. Но если ты обидел её...

Он замолчал, а потом резко шагнул ближе, лицом к лицу:

— Если ты сделаешь ей больно, если хоть чем-то напомнишь ей о том, что она пережила в Лондоне — я этого не прощу. Даже если ты мне как брат. Она — не твой способ разобраться с собой. Я тебя предупреждаю.

Фермин сглотнул. Ничего не ответил. Внутри сжалось всё.

Но уже слишком поздно. Уже сделал. Уже причинил боль. Много лет назад. И снова сегодня.

Гави стоял перед ним — не как товарищ по команде, а как брат, готовый защищать. Не зная всего, но чувствуя достаточно.

Фермин выдохнул и тихо сказал:

— Я знаю. Ты прав.

Пабло посмотрел на него ещё пару секунд, а потом развернулся и ушёл.

Фермин остался стоять в пустом коридоре. Свет мигал где-то в углу, воздух пах травой, потом и чем-то ещё — горечью.

«Ты прав».

Он сказал это Пабло. Потому что было нечего возразить. Потому что правда жгла внутри, как яд. Потому что сам не простил себя. Не тогда, не сейчас.

Он провёл рукой по лицу, глубоко выдохнул и облокотился о стену. Закрыл глаза.

Почему ты уехала и не сказала ни слова? Почему я остался с этим пустым местом в груди, с обрывками недосказанного?

Он помнил ту ночь, как будто это было вчера. Как она не сказала. Как он ждал. А потом — как услышал от кого-то постороннего, что Амара уехала. В Лондон. Оставила всё — и его тоже.

Он бы понял. Он бы, может, даже отпустил. Если бы она только сказала. Если бы объяснила. Если бы посмотрела ему в глаза и сказала, что уезжает, что всё кончено, что у них не будет шанса.

А вместо этого — тишина. Стена. Пустота.

Он злился. На неё, на себя, на всё, что чувствовал. Потому что скучал, потому что ждал. Потому что слишком долго надеялся.
Он притворялся, что ему всё равно. Смеялся, тусовался. Но ни одна девчонка не могла вытащить из головы тот вечер — её глаза, когда она смотрела на него на последней их встрече.
Он же чувствовал, что это был конец чего-то важного. Но не хотел верить.

А потом был Гави. Его лучший друг. Тот, кто знал о нём всё — и всё же промолчал.

Он же знал, что она многое значила для меня. Что мы были близки. Почему он не сказал мне? Почему просто не предупредил?

Фермин вспомнил ту злость. Не открытую, не горячую, как у Пабло. А холодную, тянущую изнутри. Он чувствовал себя преданным дважды — ею и Гави.
Не потому, что они хотели его ранить. А потому, что молчание оказалось хуже любых слов.

А потом время прошло. Он строил карьеру. Работал. Выбивался в основу. И прятал всё, что было связано с ней, в дальний угол.
Там было тихо. И безнадёжно.

Но теперь она вернулась. И всё рухнуло.

Он не готов был снова видеть эти глаза. Слышать голос. Чувствовать, как сердце сжимается при одном её взгляде.
И ещё меньше был готов к тому, что она — такая же закрытая. Такая же сильная. И такая же ранимая, как раньше.

Почему ты вернулась, Амара?

Он оттолкнулся от стены, провёл рукой по волосам и пошёл прочь.
Но тяжесть внутри осталась.

Он был зол. Он был сломлен. Он скучал. Он всё ещё любил.

А Гави этого не должен знать.

Фермин шёл по тёмному коридору Олимпийского стадиона, гул давно стих, эхом отдаваясь где-то в спине. Ноги вели его сами — будто тело просто хотело уйти оттуда, сбежать. Неважно куда. Лишь бы не чувствовать.

В груди — жгло. Пульс в висках отдавался отголосками их ссоры. Эти её слова, колкие, резкие. И его — не лучше. Он опять наговорил не то. Опять оттолкнул. Опять стал жестоким. Потому что только так мог хоть как-то защититься от боли. От неё.

От воспоминаний.

Он вышел за пределы стадиона, в холодный барселонский воздух, вдохнул полной грудью — и закашлялся. Будто воздух тоже был против него.
Сел в машину. Несколько минут просто сидел, уставившись в руль. Челюсть сжата. Руки дрожат.

В голове — беспорядок. Шум, голоса, она. Лопес закрыл глаза, на мгновение прижав пальцы к вискам. Пытался выключить это всё. Не получалось.

***

Квартира встретила его тишиной. Той самой, что в последние месяцы казалась удушающей. Он не включил свет — просто бросил ключи на стол и прошёл в гостиную. Упал на диван, как в пустоту.

Он ненавидел это состояние. Когда день заканчивается, а в голове будто ещё тысяча мыслей, которые не давали отбоя. Когда ты весь день сдерживаешься — на тренировке, в раздевалке, при людях.
А потом приходишь домой, и тебя догоняет всё, от чего ты прятался.

И это давит. Душит.

Тревога начиналась в теле. Мелкая дрожь в пальцах. Боль в груди. Он не дышал — не потому что не хотел, а потому что не мог. Казалось, вдох — и что-то внутри просто оборвётся.
Он снял футболку, прошёл в ванную, оперся о раковину и посмотрел на себя в зеркало.

Красные глаза. Побелевшие костяшки пальцев. Внутри — усталость. Беспомощность. Злость.

Он хотел закричать. Выбить что-то. Разбить. Но не сделал ничего. Потому что был слишком вымотан.
Просто медленно сполз на пол, прижавшись затылком к прохладному кафелю.

— Чёрт... — выдохнул он. — Чёрт, Амара... почему ты всё снова рушишь?

Он вспомнил те недели, когда впервые начал ходить к терапевту. Когда не мог спать. Когда тренировки не приносили облегчения. Когда не играл в основе, а сидел на скамейке чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Футбол больше не был спасением. Он стал ареной, где он доказывал всем, что не сломался. Хотя внутри все уже давно был трещинами.

Он пытался. Он правда пытался.

Потом стало легче. Немного. Он начал снова спать. Снова есть. Начал медленно возвращать себе контроль. И тогда — как гвоздь в сердце — новость: Амара вернулась. Просто... вернулась. Без предупреждений. Без слов.

И всё. Паника, которую он гасил месяцами, вернулась за считаные часы.
Сны стали снова рваными, в груди вернулась старая тяжесть. Как будто задыхался от всего, что между ними когда-то было.

Он сел, подтянул колени к груди. Обнял себя руками — жест отчаянного самоудержания.
Он не знал, зачем она вернулась. Не знал, хочет ли он снова пройти через это.

Но точно знал одно:
Он не справляется. Не справился тогда. Не справляется и сейчас.

Он был зол.
Он был потерян.
Он всё ещё любил.

И от этого было хуже всего.