Остаться Собой | Фермин Лопес

Фермин даже не включил музыку. Только ритмичный шум вентиляции заполнял салон машины. Он сидел, сжав руль чуть крепче, чем нужно. В зеркало он мельком глянул на Амару — она молча застегнула ремень, глядя в окно, куда угодно, только не в его сторону.

— Привет, — сказал он первым, коротко.

— Привет, — так же сухо ответила она.

Молчание.

Он тронулся с места, аккуратно, не торопясь, будто хотел растянуть время. Машина мягко покатилась по утренней Барселоне. Солнце подсвечивало улицы, и город начинал оживать — прохожие, кофейни, пыльные мопеды. Но в салоне царила ледяная пустота.

Амара смотрела в боковое окно, пейзаж города гипнотизировал. Ноги у неё были сцеплены, руки — в кулаках на коленях. Она чувствовала, как от него идёт напряжение, будто он сейчас сам развалится изнутри.

И всё равно молчал.

Как будто ничего не было. Как будто не было того сообщения, которое она прочла ночью по буквам, словно по шрамам. Как будто не писал, спрашивая зачем она вернулась.

Она не собиралась начинать. Не собиралась вообще ничего говорить.

Но она слишком хорошо его знала. И слишком хорошо знала себя.

— Ты мог отказать, — проговорила Амара наконец, не глядя на него. Голос был спокойный, почти отстранённый. — Мог сказать, что занят. Что не можешь. Ты не обязан был меня везти.

Фермин сжал руль сильнее.

— Это Гави попросил, — ответил он после короткой паузы. — Он думал, что нам будет нормально. Как раньше.

Амара усмехнулась, но это была горькая усмешка, без радости.

— Он многого не знает.

— Очевидно.

Опять молчание. Он повернул на светофоре, она снова смотрела в окно, но теперь её мышцы были напряжены.

— Ты думаешь, я мог ему что сказать? — вдруг заговорил он, чуть громче. — "Извини, я не могу отвезти твою сестру, потому что три года назад мы оба... сожгли всё, что между нами было, и я до сих пор не знаю, как рядом с ней дышать"?

Амара резко обернулась.

— Тогда зачем ты писал мне вчера?

Он взглянул на неё — впервые прямо. Его глаза были потемневшими, сдержанными, но в них всё равно что-то плыло. Вина. Обида. Что-то неразрешённое.

— Потому что ты вернулась. И я снова не понимаю, как с этим жить.

Она не ответила. Просто отвернулась. Внутри всё сжалось, как в капкане.

До университета оставалось пять минут. Пять долгих, беззвучных минут.

Когда он остановился у входа, она отстегнула ремень быстро, как будто каждое лишнее мгновение в этой машине жгло кожу.

— Спасибо, — сухо сказала она, открывая дверь.

Фермин смотрел вперёд. Не ответил. Только в тот момент, когда дверь захлопнулась, он позволил себе выдохнуть — не из облегчения, а из бессилия.

А Амара, закинув рюкзак на плечо, шла прочь, не оглядываясь.

И впервые за долгое время снова чувствовала, как старое прошлое догоняет её не в мыслях — а в реальности.

Университет уже жил своей дневной жизнью — вьющиеся по ступенькам студенты, запах кофе на вынос из ближайшей кофейни, лёгкий гул голосов и звонких шагов. Амара подошла к главному входу быстро, почти бегом, стараясь оторваться от тяжести утренней поездки. Лицо её было собранным, почти равнодушным, будто она тренировала это выражение перед зеркалом.

— Эй! — голос Лусии выдернул её из мыслей.

Та стояла чуть поодаль у стены, с ноутбуком в руках и большим стаканом кофе. Волосы были небрежно собраны в хвост, глаза — любопытные, внимательные.

— Ты в порядке? — спросила она сразу, как только подошла ближе. — Ты выглядишь... напряжённой.

Амара натянула улыбку. Та, что всегда спасала.

— Просто ранее утро. Ненавижу вставать рано.

Лусия вскинула бровь, усмехнулась.

— А я думала, ты не из тех, кого может испортить ранний подъем. Особенно когда тебя подвозит сам Фермин Лопес, — она произнесла это имя с явной иронией, не сводя с Амары взгляда.

Та замерла на секунду, как будто кто-то неожиданно сорвал с неё защитный слой. Но быстро пришла в себя.

— Ты знаешь его?

— Не лично, — Лусия пожала плечами. — Но он играет за ту же команду, что и Гави, верно? А я, между прочим, изучаю травмы крестообразных связок, так что научный интерес, как я уже говорила, — с намёком подмигнула она, делая глоток кофе. — А он, знаешь ли, интересный объект исследования. Особенно колени полузащитников.

Амара невольно усмехнулась.

— Ты странная.

— Спасибо, приму как комплимент.

Они вошли в здание уже вместе. Лусия продолжала идти рядом, не навязчиво, но ровно настолько, чтобы Амара чувствовала: она не одна. И это почему-то облегчало.

— А вообще... — вдруг сказала Лусия, чуть сбавляя тон, — у тебя лицо, как у человека, который несёт на себе десятикилограммовый рюкзак, но никому не разрешает помочь его снять. Я правильно понимаю?

Амара взглянула на неё. Внимательно. Долго. Лусия не отводила глаз — и в этом было что-то честное. Простой интерес. Без пронзающего любопытства. Без осуждения.

— Я просто... пока привыкаю ко всему, — сказала Амара, чуть тише, чем раньше.

— Ну, если что — я умею носить чужие рюкзаки. Хотя бы временно, — Лусия протянула ей вторую порцию кофе, будто подкупала дружбу. — Без сахара. Как ты любишь. Я запомнила.

Амара взяла стакан и впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

— Спасибо, Лу.

И в эту секунду она ощутила: возможно, здесь у неё всё же получится начать заново.

Лекционная аудитория была просторной, светлой, с высокими окнами, из которых открывался вид на осенние деревья, медленно роняющие листья. Первое занятие по клинической психологии обещало быть лишь вводным, но Амара уже чувствовала, как внутри всё сжимается. Не из-за страха — нет. Скорее от того, как близко к ней могла подступить тема, которую они собирались изучать.

Она села ближе к середине зала — достаточно незаметно, чтобы не привлекать внимание, но и не в самом конце, чтобы не выглядеть отстранённой.

Лусия заняла место рядом, шепнула:
— Надеюсь, сегодня без групповых игр «давайте все представимся».

Амара чуть улыбнулась, не отрывая взгляда от преподавателя, который как раз вошёл в аудиторию.

Профессор был мужчина лет пятидесяти, в твидовом пиджаке с заплатками на локтях и с пронзительно спокойным взглядом. Он сел на край стола и долго осматривал студентов, будто изучал каждого.

— Прежде чем мы начнём говорить о других, — наконец сказал он, — мы будем говорить о себе. Клиническая психология — это не просто наука о психопатологиях. Это зеркало. Грязное, неровное, пугающее. И вы будете в него смотреть. Каждый день.

Амара опустила глаза в тетрадь.

— Чтобы помочь другому, — продолжил профессор, — вам придётся разобраться с собой. Иначе всё, что вы будете делать, — это проецировать свои тени на чужие проблемы.

Он сделал паузу. В аудитории было тихо, только кто-то на задних рядах расстёгивал пенал.

— И знаете что? — преподаватель усмехнулся. — Это, пожалуй, будет самая трудная часть курса.

Амара медленно, не глядя, написала в уголке страницы:

«А если я не хочу?»

Чернила слегка расплылись — рука дрогнула. Она провела по словам пальцем, будто могла стереть их. Стереть сам вопрос.

Профессор тем временем продолжал рассказывать о структуре курса, о будущих темах — посттравматические расстройства, зависимости, нарушения привязанности. На этих словах Амара перестала слушать. Внутри что-то отозвалось слишком резко, слишком знакомо.

Посттравматические реакции — это не слабость. Это мозг, пытающийся спасти вас.

Эту фразу она однажды услышала от своего лондонского терапевта. Тогда она её не поняла. Теперь — почти верила.

Лусия подтолкнула её локтем, шепнула:

— Записываешь?

— Да, — соврала Амара, делая вид, что пишет даты контрольных.

Она снова взглянула на свою запись в углу. «А если я не хочу?» — вопрос, заданный вполголоса. Себе. Миру. Преподавателю, которого она не знала. Человеку, которого боялась вспоминать. Вопрос, который всё ещё не имел ответа.

И всё же она была здесь. На этом курсе. В этой стране. В этом городе.

Значит, хотела — хоть немного.

Занятие продолжилось. Внутри было шумно. Но Амара оставалась внешне спокойной, потому что этому она научилась лучше всего — не показывать, когда больно.

Аудитория постепенно пустела — после двухчасовой лекции студенты собирали вещи, зевали, договаривались о кофе и групповых чатах. Профессор, вставая со стола, неспешно оглядел зал.

— Перед тем как вы уйдёте, — сказал он, — маленькое задание. Вы разобьётесь на пары и напишете эссе на тему: «Как личный опыт влияет на выбор профессии в психологии». Используйте примеры — из жизни, из литературы, из собственной истории, если хотите. Но только если хотите.

Амара почувствовала, как напряглась. Лусия тут же повернулась к ней с улыбкой:

— Ну, мы уже в паре, считай.

Амара кивнула. Конечно, это было логично. И всё же... ощущение, что ей придётся копать глубже, чем хотелось бы, пугало. Хотя часть её — маленькая, осторожная часть — всё-таки была благодарна за шанс.

Позже, за столиком у окна в маленьком кафе неподалёку от кампуса, Амара молчала дольше обычного. Лусия, неспешно размешивая сахар в капучино, наблюдала за ней украдкой. Внутри ноутбука — пустой документ, тема эссе — «Как личный опыт влияет на выбор профессии в психологии». И тишина, слишком плотная для двух студенток, которые только начинают узнавать друг друга.

— Начнёшь ты? — осторожно предложила Лусия.

Амара смотрела сквозь стекло. На прохожих, на припаркованные скутеры, на пыльное солнце Барселоны, которое не обжигало, а будто ласкало, но всё равно не доходило до неё. Казалось, между ней и миром — стекло не только в окне, но и внутри.

— Я не знаю, с чего начать, — сказала она наконец. — Это не история, которую хочется рассказывать. Это... не красиво.

— Мы не ищем красивого, — тихо отозвалась Лусия. — Мы же не пишем пост в Инстаграм. Это психология. Здесь можно быть сломанной.

Слово сломанная эхом отозвалось в голове Амары. Как диагноз. Как правда, которую она сама себе боялась признать.

Она сжала ладони, будто хотела сдержать дрожь:

— В Лондон я уехала как спасение. Мне тогда казалось, что это — свобода. Новая страна, чужой язык, никого, кто бы знал меня. Я думала, я смогу стать другой.

Пауза. Первый глубокий вдох.

— И тогда появился он. Парень, которого я сначала принимала за опору. Он был старше, харизматичный, знал, как себя подать. Всегда правильные слова, тёплые жесты. Мне казалось, что я — на пьедестале. Что он восхищается моей силой.

Она чуть улыбнулась, горько:

— А потом он начал эту силу разрушать. Потихоньку. Нежно. Вроде бы случайно. Критикой. Обесцениванием. Он говорил: «Ты слишком чувствительная», «Ты всё усложняешь», «Ты провоцируешь меня». Сначала я пыталась объяснять. Потом — оправдываться. Потом — молчать.

Глаза Лусии потемнели от сочувствия. Но она не перебивала.

— Я стала бояться своих эмоций. Он мог замолчать на день из-за того, что я улыбнулась другому. Или сказать, что мне «нельзя доверять». Я жила в напряжении — будто хожу по стеклу. Постоянно. И каждый раз, когда он просил прощения, я верила. Потому что он говорил, что любит. А я... Я думала, что это и есть любовь. Условная. С наказаниями. С манипуляциями. С тем, что мне нужно «заслужить» тепло.

Она медленно подняла взгляд:

— В какой-то момент я вообще перестала понимать, кто я. Он как будто вырезал из меня куски — тихо, незаметно. Я стала чужой себе. А потом... я перестала ему «нравиться». Сказал, что я сломанная. Что я не та, в кого он влюбился.

Лусия тихо выдохнула.

— Мне жаль...

Амара покачала головой:

— А мне — до сих пор больно. Потому что, даже когда я ушла, я ушла с ощущением вины. Будто всё действительно было моей ошибкой. Что я — слишком. Слишком чувствительная. Слишком сложная. Слишком... настоящая.

И вдруг, после долгой паузы, она добавила:

— А до него был ещё один. Друг моего брата. Мой лучший друг. Мы росли рядом, шутили, спорили, дрались за пульт... Я тогда впервые почувствовала, что меня можно видеть такой, какая я есть. Но это было слишком близко, слишком рано.

— Он... знал? — спросила Лусия.

Амара кивнула.

— Знал. Но мы молчали. Я думала, что если никто не знает — это не так страшно. Но потом он... Кое что случилось. И всё встало на свои места. Мы уже не были важны. Я — не была важна. А я... сделала вид, что мне всё равно. Что он просто ещё один, кто пройдёт мимо. Но это ложь. Он был первым, кто меня задел. Кто дал надежду, а потом ушёл. Я не виню его. Но с него, кажется, всё началось.

Она замолчала, смотря в экран ноутбука, в белую страницу, в которую было страшно вписывать правду.

— Сейчас, когда кто-то проявляет ко мне тепло... я жду подвоха. Я чувствую вину, когда улыбаюсь. Я пугаюсь тишины. И я не знаю, как быть с этим человеком, который снова появился в моей жизни — потому что он тот самый, из прошлого. И я не знаю, кто больнее — он или тот, кто пришёл потом.

Лусия положила ладонь рядом, не касаясь — просто давая понять: я здесь.

— И знаешь, что общее у них обоих? Мне казалось, что сначала они видели во мне свет. А потом им он стал мешать. И они попытались его потушить, — наконец закончила Амара, она почувствовала как слезы подступили к уголкам глаза.

— Я думаю, ты сильная. Не потому что не упала. А потому что снова вернулась. Потому что пытаешься понять. И потому что говоришь это вслух.

Амара улыбнулась. Почти незаметно.

— Или просто я упорно делаю вид, что целая.

— Это уже путь к правде, — сказала Лусия. — Делать вид — это тоже способ выжить.

Тишина между ними была теперь другая — не глухая, не тревожная. Наполненная пониманием.

Амара снова взглянула на экран ноутбука.

— Ладно. Пожалуй, я начну писать. Пока не передумала.