Глава 38. Холод под золотом
Снаружи всё оставалось таким же величественным: золотые узоры на высоких потолках, мраморные колонны, тяжёлые шёлковые занавеси, тихий плеск воды в фонтанах. Но за этой роскошью всё сильнее чувствовался холод — не зимний, а тот, что рождается между людьми, когда каждый начинает бояться за своё будущее.
Во дворце больше не говорили громко.
Теперь шептали.
Каждый шаг, каждый взгляд, каждое случайно услышанное слово могли однажды стать оружием.
В покоях Хюррем Султан было непривычно тихо.
Она сидела у окна, неподвижная, с прямой спиной, словно высеченная из камня. Перед ней лежала раскрытая книга, но она давно уже не читала. Её мысли были далеко.
Мехмеда не стало.
Прошло уже время, но боль не исчезла — она просто перестала быть криком и превратилась в лёд.
Вошедшая Михримах Султан остановилась у двери, внимательно глядя на мать. В свои семнадцать она уже слишком хорошо умела понимать настроение Хюррем.
— Валиде, — тихо произнесла она, — вы снова ничего не ели.
Хюррем медленно подняла на дочь взгляд.
— Аппетит приходит к тем, у кого в сердце покой, — холодно ответила она.
Михримах сделала несколько шагов вперёд.
— А покой в этом дворце теперь остался только в мечтах.
На губах Хюррем появилась едва заметная, усталая усмешка.
— Ты слишком рано повзрослела, Михримах.
— А разве в этом дворце можно иначе?
Несколько мгновений они молчали.
Потом Михримах осторожно заговорила:
— Селим стал слишком резким. Он всё чаще говорит о будущем и слишком часто смотрит на Мустафу так, будто тот уже его враг.
Лицо Хюррем едва заметно напряглось.
Она и сама это видела.
Селим менялся. После смерти Мехмеда в нём будто что-то надломилось. Он стал раздражительным, вспыльчивым, резким. Всё чаще спорил. Всё чаще срывался на слуг. Всё чаще говорил о том, о чём юному шехзаде говорить следовало бы осторожнее.
О троне.
— Следи за ним, — наконец сказала Хюррем. — Но так, чтобы он этого не заметил.
Михримах опустила голову.
— Как прикажете, валиде.
Тем же вечером в саду, за кипарисами, Мустафа беседовал с двумя приближёнными пашами.
Оба мужчины были старше, опытнее, давно служили династии и не раз видели, как дворец перемалывает судьбы.
— Народ любит вас, шехзаде, — тихо сказал один из них. — И янычары всё чаще называют ваше имя.
Мустафа остался внешне спокоен, но взгляд его потемнел.
— Осторожнее с такими словами.
— Это правда, — добавил второй. — После смерти Мехмеда многие снова смотрят на вас как на самого достойного наследника.
Мустафа медленно сцепил руки за спиной.
Эти слова не были для него новостью.
Он знал, что его уважают. Знал, что в нём видят силу, рассудительность, достоинство. Знал, что многие уже давно считают его тем, кто однажды должен сесть на трон
Но в этом дворце любовь народа могла быть не только благословением.
Она могла стать приговором.
— Чем громче произносят имя наследника, — тихо сказал он, — тем быстрее для него начинают готовить могилу.
Паши переглянулись и замолчали.
Мустафа посмотрел на тёмнеющее небо.
Он слишком хорошо понимал: теперь за ним наблюдают все.
Не только союзники.
Селим в это время стоял у высокого окна в своих покоях, нервно сжимая в пальцах письмо.
Он уже знал о разговоре Мустафы с пашами.
Во дворце не существовало тайн, которые не имели бы ушей.
— Значит, янычары.. — тихо произнёс он, с трудом сдерживая раздражение. — Значит, народ.. значит, паша..
Рядом стоял Баязет.
Он видел, как напряжён старший брат, и не решался лишний раз заговорить.
— Ты злишься, — наконец осторожно произнёс он.
Селим резко обернулся.
— А ты бы не злился? — в его голосе зазвенел металл. — Пока я должен выслушивать наставления, весь дворец уже кланяется Мустафе так, будто он сидит на троне!
— Но он старше — тихо сказал Баязет.
Селим шагнул к нему ближе.
— И это делает его султаном?
Баязет опустил глаза.
— Нет.
— Тогда запомни, — холодно произнёс Селим. — В этом дворце побеждает не тот, кто старше. И не тот, кого любят. А тот, кто переживёт остальных.
После этих слов даже Баязету стало не по себе.
Он впервые посмотрел на брата иначе.
Не как на вспыльчивого юношу.
А как на человека, который однажды действительно может стать опасным.
В покоях Хатидже Султан царил совсем другой мир.
Осман сидел у низкого столика, разложив перед собой свитки и деревянные фигурки воинов. Он строил собственное маленькое сражение, двигая фигурки по узорчатому ковру, словно уже заранее пытался понять, как устроен мир взрослых.
Ибрагим Паша наблюдал за сыном с лёгкой, почти незаметной улыбкой.
— Он снова устраивает битву? — тихо спросил он.
Хатидже, сидевшая рядом, посмотрела на Османа и вздохнула.
— В последнее время слишком часто.
Осман поднял голову.
— Потому что войну выигрывает не тот, у кого больше солдат, — серьёзно произнёс он, — а тот, кто думает.
Ибрагим с Хатидже переглянулись.
Слишком взрослые слова для десятилетнего мальчика.
— Кто тебе это сказал? — мягко спросила Хатидже.
Осман чуть приподнял подбородок.
— Никто. Я сам понял.
На лице Ибрагима промелькнула гордость.
Но Хатидже почувствовала, как по спине прошёл холодок.
Иногда её пугало, насколько быстро взрослеет её сын.
В этот момент в покои вошла Нигяр Калфа.
Как всегда, тихо. Как всегда, почти незаметно.
— Госпожа, — склонив голову, произнесла она, — мне передали, что сегодня в гареме снова говорили о шехзаде Мустафе. Всё чаще называют его именем будущее престола.
Хатидже медленно подняла глаза.
Ибрагим сразу стал серьёзнее.
— Кто именно говорил? — холодно спросил он.
— Слуги, калфы и некоторые из приближённых женщин, — осторожно ответила Нигяр. — Слух уже пошёл слишком далеко.
В комнате повисло молчание.
Хатидже сжала пальцы на подлокотнике.
Она не была глупой.
Если имя Мустафы начинают произносить слишком часто, значит, скоро кто-то захочет это использовать.
— Во дворце снова пахнет кровью, — тихо сказала она.
Осман, не до конца понимая смысл этих слов, всё же почувствовал перемену в голосе матери и замер.
Ибрагим подошёл к окну.
— Пока это только шёпот, — сказал он. — Но шёпот в Топкапы всегда становится бурей.
Нигяр опустила взгляд, но внутри у неё всё сжалось.
Потому что она знала: когда во дворце начинается борьба за трон, первыми гибнут не только шехзаде.
Первыми часто гибнут те, кто оказался слишком близко к ним.
Поздно ночью Михримах не спала.
Она стояла в тёмной галерее, укрытая плащом, и смотрела вниз, где по двору быстро прошёл один из евнухов. В руках он держал свёрнутую записку.
Слишком поздний час для обычного поручения.
Слишком осторожные шаги.
Слишком явная спешка.
Через несколько мгновений он скрылся за поворотом — в сторону покоев Селима.
Михримах нахмурилась.
Сердце неприятно кольнуло.
Она не знала, что именно происходит.
Но женская интуиция подсказывала ей одно:
кто-то уже начал свою игру.
И, возможно, эта игра была опаснее, чем казалась даже Хюррем.
А в своих покоях Мустафа стоял перед свечой, глядя на дрожащий огонь.
На столе перед ним лежал небольшой кинжал.
Подарок от старого янычара много лет назад.
Напоминание.
Во дворце не выживают те, кто верит в искренность.
Только те, кто умеет вовремя заметить удар.
Мустафа медленно взял кинжал в руки.
На мгновение его лицо стало жёстким.
Он не боялся борьбы.
Но он слишком хорошо знал цену престола.
И этой ночью впервые за долгое время у него появилось чувство, что кто-то уже сделал первый шаг.
Пока ещё тихо.
Пока ещё в тени.
Но очень скоро этот шаг отзовётся эхом по всему дворцу.
И тогда уже никто не сможет сделать вид, будто ничего не происходит.