Связаны

Ночь тянулась бесконечно, сжимая нас в темноте, накаляя предчувствие беды. Аника лежала рядом, дыхание было ровным, но я знал, что она давно не спит. Мы оба понимали, что рассвет изменит всё.

От одной мысли, что это могла быть наша последняя ночь вместе, у меня замерло сердце. Столько лет я не боялся смерти, а сейчас трясусь, совсем как мальчишка... Смогу ли уберечь её? Защитить? А что, если нет? Что, если мы умрём?

Когда первые солнечные лучи прорезали горизонт, воздух разорвался глухим ударом барабана. Один. Второй. Третий.

Аника резко села, широко распахнув глаза.

– Тише-тише, – прошептал я, осторожно проведя пальцами по её щеке.

Хоть времени и не было, мне отчаянно хотелось растянуть хотя бы на долю секунды это притворное спокойствие. Если закрыть глаза, представить, что за стенами не существует этого мира. Не существует войны.

– Тарен, мне страшно...

Я молча притянул к себе Анику, та пугливо жалась ко мне, ища защиты.

– Всё будет хорошо, – слегка отстранившись, начал я, беря её лицо в ладони. – Я тебе обещаю, слышишь? Ты всё, что у меня есть.

Аника наконец взглянула на меня, промаргивая подступившие слёзы. Я с усилием продолжил, осторожно заправляя прядь её волос за ухо.

– Я не позволю Эдгару забрать тебя у меня и сделаю всё, чтобы защитить.

Будто услышав меня, лагерь ожил. Мы оба вздрогнули, обернувшись на звуки: в стойлах нетерпеливо били копытами боевые олени – наши и вражеские, армия Эдгара тоже не слезала с сёдел, рафеллы натягивали доспехи, а воздух наполнился лязгом металла, топотом десятков копыт и приглушенными командами.

– Хочешь, переправлю тебя в мир людей? – хоть и заранее зная ответ, как можно мягче спросил я.

Аника отрицательно покачала головой. Я отстранённо кивнул, но не потому, что соглашался, а потому что уже просчитал все варианты наперёд.

– Если сумею контролировать свой огонь, то смогу помочь нам победить. Было бы слишком эгоистично сбежать сейчас... Я не оставлю тебя.

Мои губы растянулись в грустной полуулыбке. В горле застряло столько невысказанных слов, которые не говорил уже сотни лет... И только я собирался это сделать, как тишину снова разрезали тревожные удары.

Барабанный бой не прекращался. Он становился всё громче, заставив меня резко встать с кровати. Аника, последовав моему примеру, тоже поднялась и с тревогой снова обернулась к проходу. Она медленно натянула кожаный нагрудник, руки дрожали, когда та поправляла ремни.

– Скоро всё закончится, – медленно произнёс я, пытаясь придать словам вес. – А потом я увезу тебя отсюда в безопасное место.

Я натянул броню, чувствуя, как ремни впиваются в кожу. Вес железа казался непривычно тяжёлым, мышцы ныли ещё до начала боя, и сделать первый шаг удалось лишь усилием воли.

Раньше у меня не было того, что терять. А теперь есть. И это всё меняет.

Кивнув Анике, я увлек её за собой наружу, в лицо тут же ударил жар. Рядом уже держали под уздцы двух оленей – моего пепельного и её светло-серого, с широкой, удобной спиной. Воздух был наполнен дымом походных костров, запахом стали, потом и страхом.

– Ну наконец-то! – прозвучал знакомый голос, и напряжение внутри чуть ослабло.

Финн стоял рядом в доспехах, его лицо было сосредоточенным, без единой трещины эмоций, словно в нём не осталось ничего, кроме ожидания. Никерия держалась чуть поодаль, поджав губы и не сводя с нас настороженного взгляда.

– Вы готовы? – холодно поинтересовалась она.

– Конечно же нет, – съязвила Аника прежде, чем я успел открыть рот. – Как вообще можно быть готовой к тому, чтобы умереть?

– Не говори так. – отрезал я, переплетая наши пальцы. – Мы все выживем.

Она попыталась улыбнуться, но это вышло криво и быстро – так, словно лицо на миг перестало слушаться. И в этот момент, глядя на Анику – взлохмаченную, бледную, но с этим упрямым огнём в глазах, – я поймал себя на мысли, что хочу навсегда запомнить её такой. Смелой. Сильной. Моей.

– А разве эфиры не могут перекрыть армии Эдгара воздух?

Финн покосился на Анику, качнул головой и негромко хмыкнул.

– Всей армии, разумеется, нет, но пару рафеллам могут. Если эфир чистокровный, сильный, и у него есть пара минут полной концентрации. Но в бою...

Никерия закончила за него:

– В бою, когда вокруг крушится магия, орут раненые и кто-то вот-вот всадит тебе клинок в спину – сосредоточиться на одном враге почти невозможно.

– А до боя? – не унималась Аника. – Устроить засаду, пока они спят?

Я покачал головой, пояснив:

– Думаешь, мы не пробовали? Эфиры чуют свою магию за версту. Попробуй подобраться незаметно – они просто пристрелят тебя с сотни шагов, даже не напрягаясь.

Больше никто из нас не встревал в разговор. Ведь раздался первый лязг стали – кто-то уже встретился с армией Эдгара. Я обернулся, и вдали, за линией палаток, возникли первые всадники.

***

Крики раненых слились в сплошной гул. Где-то там, в центре, кипел настоящий ад, но мы с Аникой держались чуть в стороне. Мы сражались верхом – я впереди, она за моей спиной, вцепившись в луку седла. Олень под нами тяжело дышал, взрывая копытами влажную землю. Здесь, на фланге, было проще прикрывать и следить за каждым, кто подбирался слишком близко.

Время текло как-то иначе – то ли бежало, то ли ползло. Я перестал различать минуты, остались только удары, только лязг и бесконечные враги, которые шли, методично и точно, будто у них действительно не было конца.

Мы всё продумали заранее: я прикрываю, Аника держится за моей спиной и не расходует магию по мелочам. Сила огня должна была стать нашим преимуществом, когда другого выхода не останется и вовсе.

Но года научили меня тому, что в бою всё идет не по плану. И случается это ровно тогда, когда ты на мгновение решаешь, что сегодня, быть может, всё обойдется.

Я сделал выпад, отбил удар и вдруг осознал: чего-то не хватает. Слишком тихо за спиной. Я резко обернулся – олень под Аникой лежал на боку с пробитой стрелой в шее, а сама она уже в ужасе отбивалась огнём.

С замершим сердцем я рванул туда, сместив сразу двоих, но дорогу резко перекрыли. Мейсон – потный, тяжело дышащий, с мечом, который он явно не привык поднимать выше пояса, – скалился, предвкушая лёгкую победу.

Мой олень захрипел и рухнул под ударом вражеского копья, пришлось выпрыгивать из седла, перекатываясь через плечо.

– А, щенок... – прохрипел элеморд, замахиваясь.

Я ушёл в сторону, но Мейсон оказался быстрее. Сталь неглубоко полоснула по рёбрам, но достаточно, чтобы я зашипел сквозь зубы и отшатнулся, чувствуя, как по коже под броней побежала кровь.

– Эдгар тебя ищет... Жаль, что он не отдавал точного приказа найти тебя именно живым.

Но договорить Мейсон не успел. Мой клинок вошёл под челюсть, пропорол язык, и вышел наружу, обдав тёплыми брызгами. Элеморд посмотрел на меня с широко распахнутыми глазами, словно не понимал, что случилось, и только когда ноги перестали держать, осознал – но было поздно.

Тело рухнуло в пыль с глухим стуком. Быстрым движением я вонзил лезвие ему прямо в сердце, а после перешагнул, даже не вытерев клинок.

Нужно было как можно скорее прорываться к Анике, но вокруг смыкалась новая волна чужих. Оленя рядом не было – повсюду чужие, перерезанные туши. Дальше придётся пешком.

– Тарен! – раздался голос Финна откуда-то слева.

Я обернулся. Увидел, как эмер отбивается сразу от троих, а Никерия прикрывает ему спину. Хотел рвануть к ним, но в следующее мгновение мир взорвался болью.

Удар пришёл со спины, будто сама земля раскололась. Меня швырнуло кубарем в грязь, прямо на чей-то труп. В ушах бешено зазвенело, а свет вокруг стал быстро сворачиваться в узкую точку.

***

Я очнулся от собственной рвоты. С трудом приоткрыл глаза: рот сводило от горечи, а мир вокруг рассыпался на осколки бесконечного, хаотичного пазла. Взгляд никак не удавалось сфокусировать – вокруг расстилалась лишь пустота, заваленная трупами.

Аника... Холодный пот выступил на спине, когда я лихорадочно огляделся. Её не было среди мёртвых, но и среди выживших не мелькало знакомого силуэта. А огненная магия, которую довелось научиться узнавать за версту, просто исчезла. Мысль о том, что Аника могла умереть в одиночестве, пока я лежал без сознания, перехватила горло крепче любой петли.

Бой ушёл куда-то вправо. Крики доносились приглушённо, словно сквозь толщу воды, но в самом эпицентре тишины было пусто. Я перевёл дыхание, сжимая рукоять, и двинулся вперёд, чтобы найти своих, но вдруг осознал: здесь есть кто-то ещё.

Оттуда, откуда доносился гул битвы, отделилась группа воинов. Они шли с ним.

Из серого марева, сотканного из дыма и пыли, вышел тот, кого я ненавидел сотню лет. Тот, кого презирал, о чьей смерти мечтал. И тот, кому с немалым удовольствием я воткнул нож в сердце.

Эдгар шёл сквозь бойню, словно прогуливался по саду, а его воины почтительно расступались, образуя живой коридор.

Но как только элеморд остановился напротив меня, строй сомкнулся обратно. Воины развернулись и ушли в сторону, где ещё кипел бой. Эдгар не нуждался в зрителях. Или не хотел, чтобы кто-то видел его слабость.

– Ну здравствуй, сын, – до боли знакомый голос разрезал гул битвы, заставив моё тело напрячься, как тетиву.

Эдгар совсем не изменился. Тот же хищный прищур, те же ненавистные глаза, что снились мне в кошмарах годами. Но сейчас я видел то, чего не замечал прежде: глубокие складки у губ, въевшуюся в кожу пыль, седину в неопрятной щетине, которой он никогда не позволял. Доспехи были покрыты слоем грязи и чужой крови, плащ изодран в клочья, а на скуле багровел свежий рубец, видимо не успевший затянуться. Эдгар смотрел на меня с хищным прищуром, и я невольно сжал рукоять крепче.

– Знаю, мы можем закончить наш поединок быстро. Но если ты не станешь использовать магию эфиров и не перекроешь мне кислород, я буду весьма рад сразиться честно, – его губы растянулись в язвительной улыбке. – Или на честность ты не способен, Тарен? О ней ли ты думал в нашу последнюю встречу?

Ярость плескалась где-то внутри, но я не позволил ей выплеснуться. Оставалось только смотреть. Смотреть, как отец с той же манерой держит клинок кончиками пальцев, как наклоняет голову, оценивая. Я ненавидел в нём всё: от привычки цедить слова до того, как Эдгар ухмылялся, обнажая зубы. И чем спокойнее тот держался, тем сильнее мне хотелось стереть эту проклятую уверенность с его лица.

– Так ты хочешь честного боя? А когда ты обманом похитил Анику, о честности ли ты думал, отец? Или, когда подослал к ней Илиру, чтобы та следила за каждым её шагом?

Эдгар усмехнулся, и в глазах вспыхнуло неприкрытое удовольствие.

– Я разыграл вполне не плохой спектакль, не правда ли? – протянул он, лениво крутанув лезвие.

Я знал, что отец провоцирует. Но двести лет ненависти не лечатся за один день. Оружие со свистом рассекло воздух, но Эдгар просто качнулся в сторону, даже не думая атаковать в ответ.

– Я обещал им безопасность ровно до того момента, пока они не выполнят моё поручение. Илира мечтала о месте во дворце, а Аэрис о безопасности возлюбленного... Весьма жаль, что обе осознали слишком поздно то, насколько глупы были их желания.

– И когда они сделали свою часть, ты предал их, – закончил за него я, делая выпад.

– Разумеется, – Эдгар хищно оскалился, нанося внезапный режущий удар, от которого едва удалось уйти. – Есть лишь два рычага, которыми можно вести за собой – страх и личный интерес. Винсенту нужен был эффектный жест, показательная казнь. Чтобы народ увидел: король поймал злоумышленниц и восстановил справедливость. Рафеллы не любят копаться в деталях, знаешь ли, им достаточно просто картинки.

Отец отступил, и на его лице мелькнуло то самое выражение, которое я ненавидел больше всего – снисходительное, почти скучающее.

– А тебе следовало давно уже осознать, что привязанность – это слабость, Тарен.

Наши клинки встретились, и звук стали резанул уши.

– Неужели? Поэтому ты скрыл от меня истинную причину смерти матери? Ты даже не дал мне шанса поговорить с ней.

– Дугалас... Он рассказал тебе?

В следующую секунду на меня обрушился шквал ударов. Эдгар перестал обороняться и перешёл в нападение, двигаясь быстро и расчётливо, методично вбивая меня в грязь.

– Знаешь, каково это – гнить под землей сотню лет? – прохрипел он, направляя сталь. – А потом воскреснуть и узнать, что твой лучший друг, единственный кому ты доверял, всё это время спал с твоей женой? Даже благородно заменил тебе родного отца. Не слишком ли у Дугаласа двоякая роль, не находишь? Неужели ты до сих пор веришь, что он действовал ради тебя?

Эдгар атаковал водной стихией, целясь мне в горло. Я едва увернулся, чувствуя, как силы начинают угасать.

– Зачем Винсенту было воскрешать именно тебя? Неужели, кроме тебя, у него не нашлось помощников для укрепления власти?

Эдгар печально усмехнулся.

– Мы были неплохими приятелями, а после моей смерти его влияние ослабло. А теперь представь, как Винсенту это было выгодно: бывший друг, у которого есть причины ненавидеть узурпатора, словом, я для него – идеальный союзник. А потом объявилась смертная девчонка, и каково было моё разочарование, когда в народе стали говорить, что ты связан с ней родством душ. И я решил разузнать побольше об этой особе.

Я снова атаковал, вкладывая в удар всю силу. Лианы прорезали воздух в нескольких шагах от отца, но он не отступил, ловко отражая атаку.

– Ты всегда питал уязвимость к людям, но неужели до такой степени, Тарен? – Эдгар провёл языком по зубам, сплюнув на землю вязкий сгусток крови. – Знаешь, столько я вложил в тебя сил... Тренировок... Воспитания... А всё оказалось безуспешно.

Я знал, что отец провоцирует меня, но уже не мог сдержаться. Мне оставалось изучать его глаза, отчаянно ища в них ложь. Но находил лишь ту же правду, что и два века назад – Эдгар искренне верил в свою правоту.

«Ты слаб. Без меня ты никто», – повторял он. И я верил. Верил, что без Эдгара я – ничто. Верил, что если убью его снова, то стану таким же чудовищем.

– Ты боишься, – словно в подтверждение моих слов, прохрипел отец. – Боишься, что станешь мной.

И вдруг внутри что-то щёлкнуло.

Оружие рассекло воздух без лишнего шума. Я атаковал иначе, чем раньше: не хаотично, а расчётливо, жёстко. Не давал Эдгару ни секунды на передышку, заставляя того отступать, задыхаясь.

– Я всё делал, – с трудом и почти спокойно удалось процедить сквозь зубы. – Чтобы ты мной гордился, – клинок со свистом прошёл в сантиметре от его шеи. – Скажи, отец, ты гордишься мной?

Я атаковал без остановки. Не потому, что хотел его убить, а потому, что хотел заставить замолчать. Стереть с лица эту вечную, проклятую полуулыбку. Заставить Эдгара хотя бы раз почувствовать то, что чувствовал я. Но чем сильнее были удары, тем шире становилась улыбка отца.

Внезапно острая сталь вонзилась в моё плечо, разрывая плоть с мокрым хрустом.

Бордовые брызги хлестнули в лицо, заливая глаза, и мир на миг стал алым. Эдгар провернул лезвие, и боль взорвалась ярким огнём, выворачивая внутренности наизнанку.

Я рванулся вперёд, не обращая внимания на рану, и достал отца – лезвие скользнуло по ребру, оставляя неглубокую, но кровоточащую рану. Эдгар замер лишь на мгновение.

Его рот открылся в беззвучном выдохе, а потом отец засмеялся. Тихо, сипло, будто это была лишь царапина.

– Неплохой удар, – прохрипел он, даже не пошатнувшись. – Но недостаточно хороший.

Эдгар пнул меня под колено, и я рухнул в грязь. На секунду показалось, что получится подняться и добить его, но отец уже возвышался надо мной.

– Ну же, Тарен... Покажи, на что ты способен.

Я хорошо понимал, что он играет на моих слабостях. Но знать и не реагировать – разные вещи.

И я ударил. Снова. Кулаком, лезвием, головой. Его лицо превратилось в жуткое месиво, но Эдгар всё ещё дышал. Всё ещё смотрел на меня. Всё ещё улыбался.

– Давай же... Сделай это. Или любовь к девчонке сделала тебя слабаком?

Но отец знал. Знал, что я не смогу сделать это во второй раз.

– Ты не можешь... – захлёбываясь, продолжал он. – Потому что ты такой же, как и я.

В следующее мгновение моя рука схватила Эдгара за горло, перекрывая кислород.

– Я уже сделал это однажды.

– Убьёшь меня – так и не узнаешь правду, – сквозь боль прохрипел он. – Как думаешь, кто подсказал Винсенту, где искать мои останки? Неужели ты наивно полагаешь, что Дугалас простил тебе смерть Джуд?

Эдгар, воспользовавшись моим замешательством, врезал мне в челюсть, и я отшатнулся, едва удержавшись на ногах.

– Он использовал тебя, Тарен. Как и все. Как я.

В груди клокотало, но я не позволил этому чувству выплеснуться наружу.

– Возможно. Но если Дугалас и вправду меня предал, он сделает это единожды.

Эдгар искривил губы, собираясь ответить, но передумал. Рана на его ребре уже перестала кровоточить, а края плоти медленно срастались. Взгляд скользнул вниз, на кольцо, тускло блеснувшее на пальце, – и в следующее мгновение отца не стало. Эдгар растворился в тумане, оставив после себя только сырой, давящий холод.

***

Вокруг всё ещё шёл бой. Поднять нового оленя было негде – тех, кто уцелел, разогнали. Я взял оружие и пошёл туда, где дым смешивался с магией и криками умирающих.

Тишина.

Не та, что приходит после бури – а та, что бывает в гробу. Глухая, давящая, точно само время застыло, и даже ветер не шевелил тёмные лоскуты на доспехах павших.

Кровь.

Её было так много. На доспехах, коже, губах. Я провёл языком по зубам, и почувствовал знакомый металлический привкус. Чужой или своей? Уже не помнил.

Я сражался механически, на автомате, ведь тело знало, что делать, даже когда сознание отказывалось работать. Клинок взлетал и опускался, отбивал удары, разил направо и налево, но я почти не видел лиц тех, кого убил.

Уходя от очередной атаки, мне пришлось нырнуть в разрыв между двумя дымными столбами. Руки дрожали от напряжения, но мне нужно было всего несколько секунд, чтобы перевести дух и собрать мысли.

Прямо у моих ног лежала отрубленная голова оленя. Шкура на морде съёжилась, обнажая розовато-серую плоть, а из пустых глазниц, кишащих мелкими личинками, сочилась густая, мутная слизь. Я равнодушно перешагнул через тушу, стараясь не наступить в лужу почерневшей крови.

Именно там, в этом затхлом закутке среди руин, моё внимание привлёк знакомый силуэт. Дугалас стоял у разрушенной колонны, тяжело дыша с трудом опираясь на правую ногу. Увидев меня, элеморд устало вздохнул.

– Эдгар жив?

Я кивнул.

– И ты поверил ему. Насчёт меня.

– Ты слишком много скрывал от меня, – мой голос прозвучал глухо. – А когда ложь становится привычной, её порой невозможно отличить от правды.

Дугалас не ответил сразу. Он просто смотрел на меня своими усталыми, выцветшими глазами, и в них не было ни страха, ни вины – только какая-то давно знакомая, тяжёлая горечь. Затем элеморд медленно выпрямился и тихо проговорил:

– Я не предавал тебя, Тарен. Да, скрывал правду, но лишь потому, что берёг. Ты был мальчишкой, который хотел вырасти и убить отца, а я пытался сделать из тебя мужчину, который сможет жить дальше. – Дугалас замолк, и уголки его губ едва заметно дрогнули. – Возможно, у меня плохо получилось.

Мой клинок дрогнул и с тяжестью опустился. Я отступил, чувствуя, как уходит напряжение, как отступает та чёрная, липкая ярость, которая вела меня последние часы.

В следующую секунду колонна рухнула.

Я не понял, что произошло – удар пришёл ниоткуда. Вскоре я увидел Эдгара, тот застыл невдалеке, пальцы стиснуты в кулак, а земля подо мной оказалась исполнением его последнего приказа.

Я рванул вперёд, но было поздно.

Острый обломок уже припечатал ослабевшее тело Дугаласа к влажной земле. Я стал судорожно отшвыривать камни, сдирая кожу, но, когда добрался до него, понял: помочь уже нельзя. Где-то вдалеке прогремел гром.

– Знаю... наши отношения были непросты, – Дугалас медленно поднял руку и слегка сжал мои пальцы. – Прости... за то, что ударил тебя тогда. Я не должен был... – он слабо ухмыльнулся. – Помнишь... как ты... в детстве боялся грозы?

Я не хотел вспоминать. Но гром ударил снова и перед глазами мелькнуло: тёмный угол, пыльный пол, детский плач. И вдруг – странное тепло на плечах. Чей-то плащ... Шершавые ладони Дугаласа, нарушившего запрет Эдгара, чтобы укрыть меня.

– Я... тогда... пообещал... что всегда... буду... защищать... тебя...

Элеморд залился кашлем, и из уголка его губ потекла тонкая струйка алого. Тело Дугаласа обмякало, но тот всё ещё цеплялся за мой рукав.

– Ты... был мне... как сын...

Голос становился всё тише, почти неразличимым. Его пальцы дрогнули, разжались – сначала один, потом другой, – и кисть безвольно соскользнула, упав на камни. Последний выдох и тёплый пар растаял в мёртвом воздухе.

Я смотрел на его лицо – спокойное, почти умиротворённое, словно тот наконец отдохнул после долгого, изнурительного пути. И с тяжестью осознал: Озеро Жизни не поможет ведь Дугаласа уже воскрешали в далёком прошлом.

Шум вокруг не стихал – крики, вспышки магии, предсмертные хрипы. А я стоял над телом того, кто заменил мне отца, и не мог заплакать. Слёзы кончились. Осталась только саднящая боль от невысказанных слов, которые теперь уже никто не услышит.

И только тогда заметил: из кармана Дугаласа выскользнула потрёпанная фотография моей матери. Я машинально поймал её. Пожелтевший снимок впитал кровь, превращая образ Джуд в призрачный силуэт.

– Трогательная сцена, – раздался хриплый голос за моей спиной. – Ты так и не научился проигрывать с достоинством, сын.

Я медленно выпрямился и повернулся к нему. Эдгар стоял, прислонившись к обломку колонны – тяжело дыша, прижав раненую руку к груди. Телепортация и удар колонной стоили ему сил: раны ещё не затянулась до конца, а на лбу выступила испарина.

Я шагнул вперёд. Эдгар не отступил, но я заметил, как дрогнули его пальцы. Отец тянул время, ждал, когда магия восстановится.

– Знаешь, я ведь знаю, что ты сделал с Аэрис, – сказал он, наклоняя голову. – Ты не просто хотел её убить. Ты хотел, чтобы она страдала. И тебе это понравилось. Я вижу, как ты дерёшься, как смотришь на врагов. В тебе та же жестокость и жажда, что и во мне, сын.

Я промолчал, и Эдгар воспринял это как приглашение продолжать.

– Знаешь, почему в детстве я не разрешал тебе играть с другими детьми? – отец подошёл ко мне ближе, и в его голосе появилась странная, почти задумчивая нотка. – Отнюдь не потому, что хотел, чтобы ты страдал. А потому, что, когда тебе было всего семь, ты чуть не искромсал мальчишку до полусмерти. Всего лишь за то, что тот посмел дотронуться до твоей игрушки. Ах, ты не помнишь этого? Конечно, ведь ты вытеснил это, как и вытеснял всё, что делало тебя неудобным для собственной совести.

Внутри меня что-то дрогнуло – и вместе с этим дрожанием из глубины памяти выплыл обрывок, который я похоронил так давно, что успел забыть о его существовании.

Крик. Детский, пронзительный, переходящий в визг. Мои руки, маленькие, перепачканные в чём-то тёплом и липком. Красное на белом песке. И глаза того мальчишки – широко распахнутые, полные ужаса, когда он смотрел не на свои израненные ладони, а на меня.

– Я заплатил его семье, чтобы они убрались из дворца. А тебя запер в башне на пару дней. Ты не помнишь этого, но я помню всё. Каждую твою вспышку, Тарен, каждую каплю пролитой тобою крови. Ведь кто, как не я, сможет лучше понять тебя, не осудив?

Эдгар покачал головой, и на его лице появилось подобие печали

– Думаешь, я убил Дугаласа из жестокости? Я убил его, потому что тот отравлял тебя. Дугалас растил из тебя орудие для своей мести – мне, Винсенту, всем, кто вставал на пути.

Я смотрел на отца и не верил ни единому слову, лишь крепче сжимая рукоять.

– Я был плохим отцом, – уже тише продолжил он, и в этих словах впервые прозвучало что-то похожее на искренность. – Слишком многого требовал, видел в тебе только наследника, но никогда – просто сына. Это моя вина, Тарен. И я признаю её.

Эдгар остановился в трёх шагах от меня, и на его лице появилось то выражение, которое я ненавидел больше всего – снисходительное, почти отеческое, будто тот раскрывал мне глаза на истину.

– Переходи на мою сторону, Тарен. Мы с тобой – одна кровь. Вместе мы возглавим Рафору, и никто больше не укажет нам, что делать. Ты любишь эту смертную девчонку? Я не трону её, пусть остаётся с тобой.

Я медленно опустил оружие, наконец подав голос.

– И что ты предлагаешь? Убивать вместе? Править вместе?

Эдгар придвинулся ближе и, заметив, что я не отступаю, протянул ко мне открытую ладонь.

– Позволь мне всё исправить.

Я сделал резкий выпад вперёд и моё лезвие полоснуло по его правой руке. Эдгар взвыл от неожиданности, но я не дал отцу опомниться: вторым движением перехватил его запястье и одним точным ударом отрубил кисть с кольцом.

– Ты... – прохрипел Эдгар, отступая, зажимая культю. – Жалкий глупец...

– Такой же как и ты, – холодно отрезал я, наклоняясь и поднимая отрубленную руку.

Кольцо перекочевало на мой палец. Эдгар смотрел на меня, и в его глазах впервые за всё время появился страх. Отец попытался призвать магию земли, но с покалеченной конечностью, истекая кровью, ему требовалось время на регенерацию.

– Ты не посмеешь, – прошипел тот.

– Уже посмел.

Клинок вошёл отцу в грудь, прямо в сердце. Эдгар замер, широко распахнув глаза. Его губы шевельнулись, пытаясь произнести последние слова, но из горла вырвалось только бульканье.

Отец рухнул на колени и кровь из его груди растеклась по камням, смешиваясь с грязью и пеплом. Я возвышался над его телом, и внутри меня не было ничего – ни радости, ни облегчения, ни даже удовлетворения. Только пустота.