Братская любовь и противостояние

Меня зовут Ло Шаогун.

Парня, который сейчас крепко спит у меня на руках и слегка пускает слюни, зовут Ло Шаою.

Днём он шумный и любит болтать. А я в большинстве случаев молчу. Потому что знаю, что достаточно просто слушать его. Сколько бы я ни говорил, он всё равно не поймёт. Или, может быть, только я испытываю жажду понять его, а он не стремится понять меня.

Я хочу, чтобы он осознал все мои чувства, но мой старший брат не слишком сообразителен. Чтобы ему было легче понять, лучше рассказать ему простую сказку.

В моей сказке есть такой отрывок:

«Жил-был красивый большой пес. У него была прекрасная шерсть, и он был очень умен, поэтому многие собаки самых разных пород его любили.

Но ему почему-то приглянулась тыква, которая росла в его собственном огороде.

Этот братик-тыковка был очень милым, но рос медленно. Сколько бы лет ни прошло, он оставался таким же зелёным, все никак не хотел созревать.

Пёс терпеливо ждал день за днём: поливал его, выводил червяков, бережно присматривал, чтобы другие собаки не сорвали.

Он ждал и ждал, когда же тыква наконец созреет, станет сладкой, и можно будет насладиться ею вдоволь.

Но тыковка была зелёной и неспелой, росла медленно, а когда покачивалась на ветру, то выглядела такой застенчивой и милой...

Когда пёс поливал её, она казалась ему невероятно аппетитной, так и хотелось съесть... Но ради того, чтобы дождаться спелости, приходилось терпеть.

День за днём проходили в мучительном ожидании, пока наконец он не понял:

Тыква на этой грядке на самом деле была... просто дурочкой! Она никогда не созреет!

И тогда он не выдержал и съел её, стиснув зубы от кислого вкуса...

На самом деле, пёс изначально не любил тыквы.

Когда он был маленьким, эта тыковка казалась ему просто зелёной и невзрачной. Он удивлялся: «Я же собака, почему мой брат — тыква?»»

С тех пор, как я начал осознавать себя, я не понимал, как у меня мог быть такой брат-близнец. У Ло Шаою с головы до ног не было ничего общего со мной. Кроме того, что мы оба мальчики.

Ещё до детского сада я считал его немного глупым. И симпатичным его назвать было нельзя — худенький, мелкий, с землистым лицом из-за слабого здоровья. Похож на горошину, брошенную в землю.

К тому же его было очень легко обмануть.

Однажды тётя дала нам горсть шоколадных конфет, чтобы мы поделились с соседскими ребятишками. Я, как ответственный за распределение, поступил так:

«Ладно, делим по справедливости. Братику — одна, мне — одна; Поньчику — одна, мне — одна; братику — одна, мне — одна; Поньчику — одна, мне — одна...»

Посчитав свои конфеты, Поньчик завопил:

«Нечестно! Ло Шаогун, у тебя больше всех! Ты точно жульничаешь!»

А Ло Шаою только тупо перебирал свои конфеты и бормотал:

«Странно...»

Он вообще не видел, где я сжульничал.

А когда Поньчик попытался со мной спорить, он вдруг встал передо мной и громко закричал:

«Не смей обижать моего младшего брата!»

Вот же тыква-дурачок...

Само собой разумеется, что независимо от того, что он получал, я всегда находил способ выманить это у него.

Хотя он и чувствовал себя обиженным и недоумевал, но так и не мог понять, как именно его обманули, поэтому только смотрел на меня со слезами на глазах.

На самом деле, мне эти вещи были совершенно неинтересны. Например, я терпеть не мог шоколад, а его любимую модель «Гандама» собирал за две минуты и тут же терял к ней интерес. Мне просто нравилось его дразнить. Его выражение лица, когда он вот-вот заплачет, но держится, действительно забавно, и хотелось видеть его снова и снова. Никогда не надоедало.

[Примечание. Модель Гандама

]

Ладно, признаю, в детстве я был немного... мерзким. Ребёнка, которого взрослые слишком рано объявили вундеркиндом, сложно назвать образцом поведения.

На самом деле, в детстве Ло Шаою очень меня любил. Или, точнее, отчаянно пытался мне угодить. Стоило ему получить что-то, что он считал «классным», как он сразу же бежал ко мне, будто жаждал поделиться.

«Ло Шаогун, эта манга такая интересная!» — Он потряс передо мной книжкой, которая для моего уровня развития была просто детским лепетом: «Если назовёшь меня старшим братом, я тебе её отдам, ладно?»

Обычно в такие моменты я только фыркал и отворачивался, показывая, что мне это неинтересно.

Тогда он поджимал губы, делал вид, будто вот-вот заплачет, стоял немного, поворачивался и убегал.

Но вскоре, с завидным упорством, возвращался с новой «драгоценностью»:

«Ло Шаогун, назови меня братом, и я тебе это отдам!»

Иногда я просто брал «приманку», а когда он радостно ждал моего ответа, презрительно «хмыкал» и уходил. А он бежал за мной в слезах и кричал:

«Ло Шаогун, ты же не назвал меня братом!»

И мне это чертовски нравилось.

Дразнить его было невероятно весело, его заплаканные глазки выглядели просто очаровательно.

Но со временем у него выработался рефлекс, и он начал сторониться меня. Стоило мне приблизиться, как на его лице появлялось выражение: «Что ты опять задумал?»

Этот парень был таким же доверчивым и безнадежно наивным со всеми остальными, но ко мне он относился настороженно.

Ну и болван! Каким бы плохим я ни был, я никогда не причиню ему вреда! Настоящие волки всегда снаружи!

Но его осторожность не имела смысла. Он ведь не отличался сообразительностью и до «умного» ему было очень далеко.

Если я хотел его подразнить, он всегда оказывался у меня в лапах.

Однако я уже перерос тот этап, когда мне нравилось его дразнить.

Хотя его заплаканное лицо по-прежнему было милым, я понял, что его улыбка мне была куда интереснее.

Эта кошачья довольная улыбка заставляет меня чувствовать легкий зуд в сердце.

Мне хотелось, чтобы этот парень был котом или собакой. Я бы обязательно посадил его к себе на колени, погладил бы его шерстку и потрепал его большой хвост.

Ну да, я пробовал притянуть его к себе, но в тот же момент мама в ужасе кричала:

«Сяо Гун! Не смей бить старшего брата!»

И уводила его прочь.

В итоге я получал его обиженный взгляд, полный слёз: «Почему ты хочешь меня ударить?», хотя ничего не сделал.

Я изо всех сил старался заставить его улыбнуться, но, похоже, это имело обратный эффект.

Однажды он загорелся желанием купить одну модельку и начал копить деньги. Но карманные деньги у школьника совсем небольшие, и я боялся, что к тому моменту, как он накопит, этот лимитированный набор уже раскупят.

А я, в отличие от него, с детства умел вкладывать деньги, так что даже новогодние конверты с деньгами давал в долг под проценты. Поэтому, хоть модель и была дорогой, я решил, что куплю ее и подарю ему. Ради его счастливой улыбки оно того стоило.

Я принёс домой заветную коробку и терпеливо ждал его возвращения.

Каково же было моё удивление, когда он пришёл с красными глазами, увидел у меня в руках модель, долго смотрел на неё, а потом вдруг закричал:

«Ло Шаогун, ты сволочь!»

И убежал, рыдая.

Эх... Ты сам опоздал и не успел её купить. При чём тут я?

Последний экземпляр забрал не я!

И я же купил её... чтобы подарить тебе!

Но после такой истерики, когда я попытался вручить ему модель, он решил, что я просто жалею его. И, чтобы защитить свое так называемое маленькое самолюбие, наотрез отказался её брать.

Подобные ситуации случались не раз. И каждый раз мне становилось... очень грустно.

Я ведь тоже хочу, чтобы он мне улыбался.

Раньше он же так меня любил...

А я тем временем начинал любить его всё сильнее.

Хотя он так и не поумнел. Несмотря на все старания, его оценки никогда не поднимались выше среднего и балансировали где-то на грани приемлемого.

Удивительно то, что он продолжал терпеть неудачи с начальной школы и до старших классов.

А ведь мы с ним учились в одной и той же школе, которая, естественно, была с самыми строгими требованиями к качеству обучения учеников. С каждым переходом на новую ступень отсеивалась целая группа отстающих, но у него всегда находилось упорство в последний момент вырваться из этой группы и благополучно добраться до берега.

Мне достаточно было один раз услышать материал на уроке, чтобы запомнить его. Книги я схватывал на лету, а домашние задания делал играючи. Большую часть времени мне было попросту скучно, и я наблюдал за своим бестолковым братом.

Его старательная зубрёжка казалась мне диковинкой. Я не мог понять, как человек может так стараться и для чего он это делает?

Он мог просидеть целый вечер над одной-единственной математической задачей. Его маленькая фигурка почти полностью лежала на столе, он часами в недоумении что-то чертил и писал, исписывая несколько черновиков одними и теми же формулами. Я зевал, глядя на это, а он всё сохранял ангельское терпение.

«Давай я тебе объясню.» — Предлагал я.

Он колебался, смотрел на меня, потом втягивал голову в плечи, выпрямлял спину и бормотал:

«Я... я ещё попробую сам...»

Ло Шаою был настоящим болваном, раз до поздней ночи ломал голову над такой простой задачей.

Но и я, бесцельно простоявший рядом до глубокой ночи, не лучше.

Его упорство было чертовски милым.

Напоминало белую мышку, бегущую в колесе.

Мне просто нравилось наблюдать его серьезным, с широко открытыми глазами и надутым ртом, как будто он затаил дыхание, и в то же время сжимающим кулаки, как будто пытаясь подбодрить себя.

В моих воспоминаниях брат всегда был таким — яростным, одержимым. Я никогда не видел его подавленным. Если не считать случаев, когда я его дразнил.

У него была плохая координация. Перед зачётом по бегу он каждый день пробегал три круга по стадиону, но всё равно заваливал тест. Мне уже становилось его жалко, но вместо того, чтобы рыдать «Так нечестно!», как я ожидал, он со следующего дня начинал бегать по четыре круга.

Мой глупый братец... на самом деле крутой парень.

Он и правда плакал чаще других мальчишек, но яростно оправдывался:

«Это просто у меня такие слабые слёзные железы!»

Он имел в виду, что поток слез — это чисто физиологическая реакция, а он психически очень силен. Но это была правда. Даже когда сцена препарирования лягушки на уроке биологии заставила его расплакаться и все над ним смеялись, он все равно закончил эксперимент со слезами на глазах и сделал не меньше других.

Я всегда считал его оправдание разумным. Проявление эмоций — это просто способ самовыражения, в нём нет ничего плохого.

Даже дурачок иногда говорит мудрые вещи.

Тыковка по-прежнему оставалась зеленой, но пёс уже полюбил её именно такой — неспелой.

На самом деле, брат был намного сильнее меня.

Если разобраться, я никогда ничего не добивался, мне всё доставалось легко, поэтому я просто не знал, как бороться. Мои победы были лишь следствием врождённых преимуществ: ума, внешности, везения... Нечем гордиться.

Я не сталкивался ни с малейшими трудностями, поэтому вряд ли смогу достойно пережить поражение. А он умел проигрывать и делал это открыто и с достоинством, чтобы потом снова и снова пытаться, никогда не сдаваясь.

Его снова и снова «сбивали с ног», но он неизменно поднимался, полный решимости и энергии.

Мне много раз хотелось улыбнуться и сказать: «Брат, ты такой крутой.»

Окажись мы на одном уровне, возможно, я бы ему проиграл.

Все считали меня гордостью семьи Ло. Но для меня настоящим сокровищем был именно брат. То немногое, что у него было, как раз составляло то, чего не хватало мне. Немного глуповат, но не туп, простодушно упрям и очарователен, добр, наивен, доверчив, а ведь доверчивость тоже добродетель, ведь в нём нет и капли подозрительности.

Конечно, некоторые люди могут с этим не согласиться. Что ж. Я бы только обрадовался, если бы он нравился одному мне и не пришлось бы ни с кем соперничать. С тех пор как я немного подрос, каждое своё день рождения я загадывал одно желание: чтобы брат принадлежал только мне!

Но, похоже, желания не сбываются.

Девочек, которым он нравился, было немного, а те, что находились, сразу же сомневались, стоило мне бросить на них взгляд.

А вот парней...

Ладно, не буду об этом, а то настроение испортится.

В общем, мне приходилось несладко. Я отгонял от него мужчин с дурными намерениями, и мешал ему ухаживать за девушками.

С мужчинами хотя бы проще — он ими не интересовался, главное было не дать его раздеть и «съесть» в каком-нибудь укромном уголке. А вот девушки... Его рвение завести подругу превосходило даже его усердие в решении математических задач.

Он только и думал, как бы понравиться какой-нибудь девчонке, а все мои намёки пропускал мимо ушей.

Даже я, привыкший всегда добиваться своего, впервые почувствовал, каково это — сходить с ума от бессилия.

Ходить за ним на свидания и срывать их — не самое приятное занятие. Но разве я мог спокойно смотреть, как он с какой-то девушкой заходит в комнату и закрывает дверь?

Это не шутка!

Даже мысль о том, чтобы они просто держались за руки, вызывала во мне жгучее раздражение. А уж если бы дело пошло дальше, то об этом и речи быть не могло!

Разобраться с тремя старшеклассниками, которые положили глаз на моего брата, и в последний момент вырвать его первый поцелуй из уст девушки — после такого даже Богу войны потребовался бы отдых.

Чувствуя себя обессиленным, я решил рискнуть и просто съесть его первым.

Лучше нанести удар первым.

Я был уверен, что он окажется невероятно вкусным. Но вот что делать после — это уже вопрос. Так что... пришлось сдержаться.

На шестнадцатилетие я, как обычно, с тоской загадал то же самое желание, но греховные мысли уже копошились в моей голове.

Съесть или не съесть?

С моей физической подготовкой «съесть» его целиком было бы проще простого.

Но если бы он не хотел... Вряд ли у меня хватило бы совести довести дело до конца.

Хотя... А вдруг он согласится?

Конечно, я не ожидал, что в пьяном виде он окажется таким... инициативным.

Он вцепился в меня, как обезьянка, и, даже когда я затащил его в ванную, чтобы отмыть, продолжал буянить:

«Ло Шаогун, ну скажи! Что тебе во мне не нравится? Говори же!»

Нет, брат, ты мне очень нравишься.

Это у тебя со зрением проблемы.

Пьяный и беспомощный, он выглядел так аппетитно... Сложно описать, каких усилий мне стоило просто вымыть его, не набрасываясь.

А этот идиот ещё осмелился сказать, что я его ненавижу!

Ладно, его неуклюжие движения, заплетающийся язык и глуповатый вид были очаровательны... Но такие обидные слова — это уж слишком, верно?

Обычно он выставлял против меня все свои колючки, а сейчас, мяв моё лицо, казался совершенно довольным.

Что ж... Признаю, я не выдержал.

Решил украдкой поцеловать.

Всё равно он ничего не запомнит. Если не заходить слишком далеко, наутро можно будет всё списать на алкоголь, избежав скандала.

Но каково же было моё удивление, когда... он ответил на поцелуй!

Более того — впустил мой язык, чёрт возьми!

Когда он успел научиться так искусно целоваться?!

Чувство, которое я испытал, нельзя было описать просто как «райское наслаждение». Если бы я не довёл его до потери сознания своими поцелуями, я не был бы мужчиной.

В разгар страстного поцелуя он вдруг протянул руку к моей промежности. После такого прикосновения я почти не смог сдержать своего желания и чуть не умер, прежде чем успел достичь своей цели. Брат, ты что, не знаешь, что под тонкой оболочкой цивилизованности каждый мужчина — дикий зверь? Я уже сбросил эту оболочку, а ты ещё и лапаешь самое уязвимое место зверя?!

После такого мне уже не было смысла сдерживаться.

Будь что будет — съем его сейчас же. Даже если он ещё не совсем созрел, даже если остаётся лёгкая кислинка — какая разница? Всё равно, похоже, за всю жизнь мне не дождаться момента, когда он окончательно «поспеет».

Когда я впервые вошёл в него, он зарыдал от боли, и, конечно, мне было его жаль. Но в тот момент остановиться... Если бы я смог, это означало бы не святость, а импотенцию.

Без опыта первая боль неизбежна. Я старался быть максимально нежным, всё время ласкал его чувствительные точки, ни о каком эгоизме не могло быть и речи. В конце концов, он и правда начал получать удовольствие. Его тихие, довольные стоны, как у котёнка, заставили всю мою кровь прилить ниже пояса, оставив мозг без кислорода. Иначе я бы не потерял контроль и не сделал это столько раз подряд.

Но каково же было моё удивление, когда на следующее утро, после сладчайшего сна в обнимку с ним, я получил в подарок... смачный удар кулаком.

Я оцепенел. Всю жизнь я даже понятия не имел, что такое физическая боль, а тут мой любимый брат бьёт меня с видом жертвы!

Разве прошлой ночью это не было взаимно?

Если бы он не ответил на поцелуй, не полез ко мне руками, разве я опустился бы до того, чтобы насильно его «съесть»?

Но этот негодяй напрочь отказался признавать случившееся, приказал мне заткнуться, убираться и никогда не вспоминать об этом.

Так в свой несчастный шестнадцатый день рождения я впервые понял, что значит быть брошенным.

Позже я постарался осторожно угодить ему и хотел дать ему лечебную мазь, но получил снова пощечину. Не хочу даже вспоминать этот унизительный период. Впервые в жизни я чувствовал себя полнейшим ничтожеством — и, похоже, это состояние надолго.