Пока бьëтся сердце

– Тебе, наверное, следовало об этом подумать прежде, чем со мной трахаться.
Чонгук сует мне в ладонь пригоршню денег, как будто я какая-то проститутка. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, уязвленная.
– На таблетку, – добавляет он.
Я наблюдаю, как он вылетает из моего дома и с такой силой хлопает дверью, что она дребезжит, а собаки вскакивают со своей гигантской собачьей лежанки. Я словно примерзаю к деревянному полу в гостиной, а взгляд прикован к двери с тайной надеждой, что она вновь распахнется, и Чонгук вбежит обратно.
И с тайной надеждой, что этого не произойдет.
Я сглатываю едкий ком в горле, пока он не начинает меня душить. Крошечная лапка тычется в мою голую икру, и я вдруг понимаю, что пялюсь на дверь по меньшей мере минут пять, сжимая в руке мятые купюры, которые Чонгук сунул мне на экстренную таблетку.
Потому что у нас был секс. Потому что у меня был секс с Чонгуком.
Воспоминания едва не сбивают меня с ног. Я понимаю, что он не вернется, но еще не решила, рада этому или нет. Медленно и шумно выдыхаю. По горлу в поисках выхода ползет отупляющая боль.
Боже милостивый, у меня был секс с Чон Чонгук.
А потом я сказала ему, что все кончено, потому что я слаба и не готова иметь дело с последствиями своих собственных эгоистичных действий.
Я пячусь назад, пока не натыкаюсь на диван и падаю на него, позволяя боли наконец выплеснуться наружу. Отшвыриваю деньги на кофейный столик и подтягиваю ноги к груди, пряча лицо между коленями. Из меня волнами рвутся рыдания, такие мощные, что начинают ныть ребра.
Джуд садится рядом на краешек дивана, уши торчком, а хвост быстро мечется из стороны в сторону. Пенни тоже запрыгивает ко мне, перебирая своими маленькими лапками, и кладет мордочку мне на бедро. Но рыдания только усиливаются, когда я понимаю, что эти милые животные пытаются меня утешить, хотя я этого не заслуживаю. Я сама обрекла себя на адское пламя.
Но как же было приятно гореть в нем, трахаясь с бывшем женихом моей сестры.
И, черт возьми, это было здорово. Очень-очень здорово. Горячо, ярко, жестко – не похоже ни на что, когда-либо испытанное мною раньше, физически и эмоционально. «Умопомрачительно» – Чонгук использовал этот термин, и я искренне с ним согласна, несмотря на то, что не могла произнести его вслух. Даже само признание произошедшего между нами ощущается плевком Наëн в лицо. И на мое собственное достоинство.
Я почесываю Джуд за ушами и сажаю Пенни к себе на колени, вытягивая ноги. Я никогда раньше не была настолько разбита и раздираема на части в двух разных направлениях. Еще никогда мне не приходилось так сильно чего-то желать и одновременно отвергать это.
Чонгук подобен океану.
Манящий, зовущий прикоснуться к себе… В нем столько волшебства. Столько красоты.
Которую я жажду каждой изнывающей частичкой своей души.
Но я снова та маленькая девочка, застывшая на песке, напуганная темными водами передо мной. Столько неопределенности. Столько всего сокрытого.
Я боюсь, что потеряюсь в бушующих волнах и меня унесет прочь от берега, едва держащуюся на поверхности, едва способную дышать.
Я боюсь, что потеряю все – свою сестру, своих родителей, себя.
Я боюсь, что утону. Здесь, на берегу, безопаснее.
Я повторяю себе это, пока бегаю за собачьим кормом и занимаюсь планом Б. Стараюсь не умереть от стыда в аптеке, не снимая своих огромных солнцезащитных очков и одновременно натягивая шапочку как можно ниже на случай, если у меня на лбу будет сиять надпись «затраханная Чонгуком». Когда спустя время я навожу в доме порядок, то стараюсь не смотреть на телефон. Я уже убиралась вчера, но снова пропылесосила ковры и помыла окна, просто чтобы отвлечься.
Я не пишу ему. Я ему не звоню.
Не подхожу к бутылке вина в холодильнике, боясь написать сообщение или позвонить.
Я могу это сделать.
Но когда вечером неожиданно появляется моя сестра с мексиканской едой, я чуть не падаю в обморок от невыносимой тревоги.
– Ты выглядишь ужасно. – Наëн влетает в прихожую, тоже выглядя ужасно, и я не могу отделаться от ощущения, что у источника нашего ада один общий знаменатель. – Я принесла чертову тонну тако. Кинза обладает очищающими свойствами.
– Это потому, что на вкус она как средство для мытья посуды.
Наëн фыркает, снимая свои высокие сапоги. Она неторопливо проходит через гостиную на кухню, бросая коричневые бумажные пакеты с едой на обеденный стол. А затем нерешительно замирает, делает несколько шагов назад и смотрит в угол комнаты. Она поднимает на меня взгляд.
– У тебя собаки.
Я пожимаю плечами, скрестив руки на груди.
– Ты бы знала об этом, если бы всю неделю не игнорировала мои звонки и сообщения.
Между нами повисает мрачное молчание. Я замечаю, как Наëн опускает глаза в пол. Из них исчез привычный блеск и вокруг залегли темные тени. Ее волосы собраны в ультранеаккуратный пучок, корни отросли. Она откидывает выбившуюся прядь волос, и прислоняется бедром к спинке дивана.
– Я тебя избегала.
– Я заметила. – Я впиваюсь пальцами в мягкий свитер, и внутри все сжимается от тревоги. Не представляю, как пережить этот вечер, не признавшись Наëн во всех своих грязных грехах. Я прочищаю горло, отваживаясь сделать несколько шагов вперед. – Как у тебя дела?
Наëн снова поднимает на меня взгляд и пожимает плечами. Она немного нервничает.
– Полагаю, что Чонгук тебе рассказал?
Одно упоминание его имени заставляет меня покраснеть.
– Так по Фейсбуку все понятно. Ты изменила свой семейный статус на «не замужем» и каждые несколько часов публикуешь грустные, удручающие цитаты.
– Мне так легче. Так ты говоришь, что он ничего не упоминал об этом?
В груди что-то сжимается, и щеки обдает жаром.
– Я этого не говорила.
– Я так и думала, – категорично заявляет Наëн, возвращаясь на кухню, чтобы разобрать еду. – Он сказал, что у вас много общего. Связь. Он сказал, что вас обоих заставляли делать больные вещи.
О боже.
По пищеводу поднимается желчь, и я с трудом сглатываю.
– Я… Это сложно.
– Он тоже так сказал. – Наëн разворачивается, протягивая что-то завернутое в фольгу. – Два стейка тако, без кинзы.
Я сглатываю, делаю еще несколько неуверенных шагов к сестре и тянусь за тако.
– Спасибо.
Ее улыбка натянутая. Вымученная. Наëн разворачивает одно из своих тако и откусывает кусочек, кивая головой на свернувшихся калачиком в углу Джуд и Пенни.
– Что заставило тебя завести двух собак? – интересуется она, смахивая каплю сметаны с губы. – Для охраны?
Я кладу свою еду на кухонный островок, чувствуя слишком сильную тошноту, чтобы есть.
– Полагаю, для компании. Я планировала завести собаку до… ну, до того, как все случилось. – Я чешу затылок. – Этих собак забрали из его дома.
Наëн резко перестает жевать.
– Из дома этого психа? Ты забрала собак своего похитителя?
– Типа того.
– Это же полный отстой, Лис. – Она снова начинает жевать и, усевшись на стол, принимается болтать ногами. – Похоже, тебе трудно расстаться с вещами, которые связывают тебя с тем подвалом.
Ее взгляд скользит по мне, понимающий и колючий. Она имеет в виду не только собак. Я пячусь назад, как трусиха, какой и являюсь.
– Это не так. Им нужен был дом, а мне нужно было отвлечься от боли.
– Существует миллион других собак, которых бы ты могла себе забрать.
Почти уверена, что она сейчас тоже не о животных.
Черт.
– Наëн…
Она спрыгивает со стола.
– Твоя еда сейчас остынет.
Я наблюдаю, как моя сестра расхаживает по кухне, достает из шкафчика бокал для вина и роется в моем холодильнике. Я чувствую, как из глаз грозятся брызнуть истерические слезы. Делаю медленный, успокаивающий вдох, изо всех сил стараясь обуздать свой страх, нервы и чувство вины, когда Наëн возвращается с полным бокалом вина. Она прислоняется спиной к столешнице, оперевшись на нее локтями, в то время как я стою в другом конце кухни.
Наëн разглядывает меня поверх края бокала, я же стискиваю ладони вместе. Между нами всего лишь маленький кухонный островок, но мне кажется, что это целый континент.
– Я рада, что ты зашла ко мне на ужин. Это было мило с твоей стороны.
Боже, какая я жалкая.
Наëн выгибает бровь, потягивая вино.
– Ты к еде даже не притронулась.
– Я не особо голодна. Возьму завтра с собой на работу. – Я улыбаюсь настолько мило, насколько могу, но почти уверена – по мне видно, что я на грани слез.
Наëн постукивает идеально накрашенным ноготком по бокалу, ее взгляд блуждает между мной и вином, как будто она пытается связать воедино свои следующие слова. Ее орехового цвета глаза ничего не выражают, когда она наконец ловит мой взгляд и слегка склоняет голову набок.
– Так каким гребаным дерьмом вас заставляли заниматься?
Она задает вопрос небрежно, слишком беззаботно.
Но он проносится по мне разрушительным тайфуном, сея хаос в моей измученной душе. Кожу начинает покалывать от нервов, руки деревенеют, а ноги начинают подкашиваться. Я хватаюсь за край столешницы, чтобы не упасть, и задерживаю дыхание. Задерживаю как можно дольше, боясь, что одно лишь мое дыхание выдаст все наши с Чонгуком секреты. Не дышу, пока не начинается головокружение, тошнота и не разбегаются все мысли, а затем выдыхаю, и мой выдох звучит как душераздирающее признание.
– Я… Я не хочу об этом говорить, ладно? Это слишком личная и очень болезненная тема, и я пытаюсь вообще стереть из памяти эти три недели… – Я прикусываю губу, чтобы остановить поток слов.
Наëн прищуривается и залпом допивает свое вино. Затем она с грохотом ставит бокал на стойку, заставляя меня вздрогнуть.
– Там, внизу, что-то произошло, Лиса. Мне нужно знать.
– Ничего. Это не важно.
– Расскажи мне.
– Я не могу! – Мой голос срывается, а из глаз начинают литься слезы. – Я не могу.
Наëн собирается сказать что-то едкое, но тут на островке между нами вибрирует мой телефон. Мы обе опускаем на него взгляд.
На экране высвечивается сообщение от Чонгука. Я бросаю взгляд на Наëн. Она смотрит на меня.
Затем мы обе одновременно бросаемся к телефону, и Наëн оказывается проворнее. Я едва не кричу от возмущения.
– Нет! – Пулей оббегаю остров и подлетаю к Наëн, которая спиной ко мне читает сообщение. Я жду, когда она повернется ко мне лицом. Мне трудно дышать и подташнивает от ужаса, что сейчас она, возможно, обо всем узнает.
Наëн издает вздох, в котором звучит нечто ужасно похожее на боль от предательства. Она резко оборачивается, ее глаза сверкают от слез и ярости.
– Какая же ты дрянь.
Я вырываю у нее телефон, мои руки дрожат, когда я в панике просматриваю сообщение.
Я не хочу с тобой ссориться… напугана…
…чувствую то же самое…
Прошлая ночь перевернула мой мир…
…медленнее…
Начать все сначала… Мы в одной лодке.
Прошлая ночь перевернула мой мир.
– Что случилось прошлой ночью, Лиса? – требует Наëн, ее слезы льются градом. – Ты спала с ним? – С каждым словом ее голос становится пронзительней и в нем явно сквозит отчаяние. – Ты трахалась с моим женихом?
– Я…
– Отвечай!
Я качаю головой, с моих губ срывается крик.
– Я хочу услышать это из твоих лживых, грязных уст.
Я никогда не видела Наëн такой расстроенной. Никогда не видела, чтобы из нее волнами исходила такая слепая ярость. Такое ощущение, что меня сейчас вырвет или я упаду и умру от крайнего унижения и всепоглощающей вины.
– Мы… В том подвале нас заставили заниматься сексом.
Наëн бледнеет и недоверчиво хмурится.
– Что?
Моя грудь вздымается от тяжелого дыхания, часто и болезненно.
– Эрл приставил Чонгуку пистолет к голове и заставил его сделать это. У нас не было выбора. Мы… – Я впиваюсь пальцами в кожу головы и откидываю волосы назад. – Это было ужасно, тошнотворно и за гранью разврата, но…
– Но?.. – Наëн испугана. Шокирована. Так и должно быть.
– Но что-то произошло, понимаешь? Что-то изменилось между нами, и я не могу этого объяснить. Я думала, что эти чувства исчезнут, когда мы вернемся к нашей обычной жизни, но связь никуда не делась. Мы не можем от нее избавиться. Я никогда не хотела, чтобы так получилось, Наëн… – Душа продолжает рваться в клочья, сердце трескается и разваливается, и все мое тело буквально рассыпается на осколки. – Я никогда не хотела ничего из этого!
Наëн оценивает меня взглядом, который излучает тихую ярость. Ее грудь вся красная и жар поднимается по ее шее, окрашивая щеки и уши.
– Прошлой ночью у вас был секс?
Я кусаю губы, чтобы они не дрожали. Затем опускаю подбородок, не в силах смотреть ей в глаза, и шепчу:
– Да.
Проходит секунда, а затем Наëн взмахивает ладонью и бьет меня по лицу. Я резко, испуганно ахаю. Пощечина прошибает до самой кости.
Наëн никогда раньше меня не била. И я никогда ее не била.
Мы спорили, ругались и не разговаривали неделями, но… это совсем другое дело.
Это исправить невозможно.
От шока у меня затуманиваются глаза, но я продолжаю на нее смотреть, желая стереть с ее лица следы боли от разбитого сердца. Я поднимаю руку и касаюсь кончиками пальцев горящего отпечатка ладони на моей щеке. Стыд и сожаление съедают меня заживо.
– Мне очень жаль, Наëн.
Она делает шаг назад, яростно качая головой.
– Не могу поверить, что ты моя сестра. Не могу поверить, что ты собиралась быть моей подружкой невесты. – Наëн вытирает непрошеные слезы, задержавшиеся на ее скулах. – Ты омерзительна. Просто мусор. Ты самая эгоистичная из всех, кого я когда-либо встречала, и я больше никогда не захочу тебя видеть! Мама с папой отрекутся от тебя из-за этого!
Я таращусь на нее, приоткрыв рот от шока и неверия.
Прежде чем умчаться прочь, Наëн выплевывает последнюю колкость:
– Я надеюсь, что его член того стоил.
Входная дверь хлопает во второй раз за день, еще один близкий мне человек уходит, чувствуя себя преданным и разозленным. Я падаю на кухонную плитку, приступ паники заполняет легкие и берет надо мной верх. Я рыдаю истерически, маниакально, раздавленная стыдом и болью, которую я причинила. Я лежу на полу грудой поломанных костей и неудач и мечтаю лишь умереть.
Я просто хочу умереть.
Все те недели я так упорно боролась за жизнь, и ради чего? Ад последовал за мной домой.
Он живет внутри меня, вмещая всех моих демонов, призраков и непростительные недостатки.
Щеки щекочут два мокрых взволнованных носа, а затем шершавые языки начинают слизывать слезы. Я смотрю на кружащий надо мной потолочный вентилятор.
Круг, круг, круг.
Он может вращаться вечно, без моего участия, пока я не решу его выключить.
Я пытаюсь выровнять дыхание, закашливаясь от отвратительной икоты, затем вытираю нос и встаю на нетвердых ногах. Собаки ходят за мной по кухне, пока я наполняю их миски едой и водой. Я не утруждаю себя запиранием входной двери, направляясь в ванную в коридоре и по пути выключая потолочный вентилятор.
Открываю аптечку за зеркалом и достаю снотворное. Захлопываю дверь, смотрю на свое отражение, чувствуя полное оцепенение. Глаза покраснели и опухли, нос распух. Я вся в отметинах и синяках.
На шее следы зубов и губ Чонгука. Презрительная пощечина Наëн на лице.
Я медленно моргаю, затем опускаю взгляд на зажатый в кулаке пузырек с таблетками.
Всю свою жизнь я боялась океана. Боялась, что меня утащит в холодное, темное море, поглотят волны, сдавливая грудь и лишая кислорода.
Но это море наполнено не водой.
И, возможно, утонуть – единственный выход.