Часть 19
Так непривычно просыпаться не одному в собственной постели. Но так приятно, даже несмотря на неудобство тесноты и постоянный жар со спины. Просыпаться любимым, в объятиях. Юнги, уткнувшись ему в затылок, размеренно сопит, а рука так и осталась перекинутой через бок. За ночь температура сошла, и Чимин чувствует себя отлично. Счастье окрыляет, не зря так говорят. Из-за того, что он пропотел от постоянно греющего тела, на висках до сих пор стоит влага в волосах. Чимину жарко, но это совсем незначительное неудобство. Он приятно жмурится, вздрагивая всем телом. В голове всю ночь крутились признания Юнги. Чимин запомнил каждое слово. Отложил в свою копилку сокровищ и теперь лелеет это сияющее золото, прокручивая в голове обрывки фраз. Юнги его любит. И это так важно и ценно для него, что кажется нереальным. Разве так бывает? Чтобы до дрожащего сжатия в груди от мысли об этом. До немого писка. И до очевидной непослушной улыбки на губах. Это первое признание Чимина, и думается, что последнее. Других ему не надо. Только одно, и чтобы изредка его освежали. Эти мечты греют изнутри стабильностью. Ты не один теперь до конца самой темной ночи. Всякое может случиться, Чимин не такой уж мечтатель, чтобы позволять себе уверенность мысли, но эту он лелеет. Не случится. Юнги останется с ним, несмотря ни на что. И да, расклады могут быть не очень, а разлука долгой, но если точно уверен в чувствах второго — то ты своё дождёшься. Никакой приют или армия тому не помеха. И вообще, Чимин уже думал о том, что если Юнги пойдёт в армию — он пойдёт следом. Плевать на учёбу, он и после сможет поступить хоть куда-нибудь, лишь немного подтянув предметы. А вот иметь друга-компаньона в ещё одной школе жизни с дедовщиной — очень важно. Юнги не даст его в обиду, и не придётся ждать два года, чтобы встретиться.
Мысли — они сыпучие, хаотичные. А когда их много — попробуй ухватить одну. Но все они сейчас с неоновой розовой подсветкой в голове. Там любовь украшает каждую.
Мама ушла на работу уже как пятнадцать минут назад, так и не потревожив их. Чимин по обыкновению около того времени, когда вставал обычно в школу, сквозь сон слышал чужое копошение. Уверенность в том, что та не заглянет в их комнату, позволила задремать ещё на некоторое время. А потом тишина. Сон окончательно ушёл, когда мелодия дверного звонка дала понять, что весь день теперь принадлежал только им двоим.
Чимин обхватывает чужое предплечье и подтягивает его ближе к груди, будто кутается в жар сильнее. Ему надо. Он нуждается. Немного ёрзает на боку от сладко тянущего утреннего возбуждения в паху, поджимая ноги в коленях. Раньше ему некогда было думать об этом. Раньше он вечно был занят или спешил. Да и настроение всегда паршивое тоже имелось. Сейчас все иначе. Вчера Юнги сказал, что хочет его. Чимин тоже. Но это страшно неловко. О подготовке даже думать не хочется. Чимин гонит от себя эти мысли, чтобы вернуться к ним, когда будет наедине с собой. Он благодарен Юнги, что тот не давит. Не действует по стандарту — затащить в постель любой ценой, чтобы самоутвердиться. И вообще, он только вчера услышал от него эту глобальную подсказку «Я хочу тебя», как завуалированный риторический вопрос «Когда мы займёмся сексом?». Намёк на острое пожелание. Чимину думается, что это будет так же приятно, как и всё, что они делают. Главное решиться. Попробовать, а там судить из опыта, а не из увиденного в интернете.
В паху тянет, а в голове закрадывается мысль, что не только у него сейчас это состояние. Притянув Юнги ближе, он чувствует, что там за спиной в ягодицы врезается такой же стояк. Теперь все мысли сосредоточены только на этом, сменив вектор направления. Разгон от приюта до армии, от любви до бесконечности, и вот остановка секса протягивает чуть вперёд к утреннему возбуждению. Чимин улыбается, зная, что никто не слышит его мыслей. Так непривычно всё это. Проснуться вместе, знать, что совершенно естественно, когда по утру стоит не только у тебя. Ведь с кем ещё ему говорить о таком? С мамой? С друзьями? Они появились совсем недавно, и не к месту интересоваться такими личными подробностями, и тем более — шутить на эту тему. А интернет — дело такое… Там что угодно объяснят, даже сексуальное отклонение, и представят личными предпочтениями каждого, а на деле тебя обзовут извращенцем или глянут, как на урода. В интернете почти всё — норма. А в жизни попробуй найди такого же человека, для которого твои мысли тоже будут нормой. Когда ты знаешь, что не одинок в своей жажде познать мир из рассказов близких тебе людей. Просто такое себе объяснение из глобальной сети для его возраста — стоит у всех и всегда, и по утрам в том числе. И другое дело вот так — за спиной у Юнги во время сна.
Чимин позволяет себе чуть прогнуться в своём интересе к этому вопросу и немного поёрзать задом, чтобы понять масштабы явления. Хихикнуть тихо, подумав, что он ведёт себя действительно, как извращенец, домогаясь спящего человека, но это так познавательно, что удержаться нет ни сил, ни желания. Юнги тихо мычит спросонья на его «па», рука наливается силой, его крепче обнимают, прошептав в затылок:
— Ты что вытворяешь? Трёшься об меня, пока я сплю? — Чимин снова хихикает, закрывая ладошкой рот. Поймали, застукали. Но не стыдят.
— Мне просто интересно, — шепчется в ладонь, приглушая звуки.
— Что? Что у меня стоит? — Юнги прижимает крепче, вплотную к себе, и, показательно качнув бёдрами вперёд, демонстрирует интересующий Чимина вопрос. Ответить на встречный от Юнги он почему-то смущается. Зарывается носом в подушку и широко улыбается там. Немного стыдится, что его поймали за этой провокацией, но ожидал, что не останется незамеченным. — Стоит, да.
Юнги целует его в затылок, пуская россыпь мурашек по коже и короткое вздрагивание, что передёргивает тело от неожиданного касания мокрых губ. Сползает любопытной рукой по животу, а дальше накрывает его пах. Чуть сдавливает член и выдыхает томное замечание в ухо, снова чуть качнув бёдрами:
— У тебя тоже.
Чимина выгибает слегка от приятного воздействия, и он вздыхает, желая получить больше. Колени поджимаются, но, чтобы не потерять руку Юнги, он накрывает её своими ладонями, фиксируя в паху. Чтобы сильнее сжали, чтобы приласкали, пока так сладко тянет сексуальным желанием. Жмёт сильнее и ёрзает в первом сладостном порыве. Он направляет и показывает, стискивая ладонь в паху, перебирая ногами по простыне. И Юнги даёт ему это. Кисть напрягается, а от давления Чимин тихонечко скулит. По ягодицам снова тяжестью медленно проезжается чужое возбуждение, и с губ в затылок срывается рваный вздох:
— Чёрт, Чимин, ты невозможный, — и новое трение с оттяжкой ленивого толчка.
От хвалебных слов укол возбуждения скатывается по внутренностям в пах, и распрямляются ноги в напряжённые струны. Чимин чувствует, как Юнги целует затылок, скользит мокрым языком по шее вниз, чуть прикусывает кожу на плече, и снова вверх к уху, чтобы втянуть в рот мочку. Приласкать её. Рука оттягивает кромку штанов вместе с бельём и забирается туда, где совсем твёрдо и полыхает жаром. Пальцы обхватывают его член, сжимают, скользят дальше и стискивают яички с оттяжкой вверх, а ему снова хочется скулить, но он немного стесняется своих же звуков в попытке не стонать. Разум окончательно ещё не заволокло, поэтому он обращает на это внимание. Успел забыть, как же это приятно — позволить себе быть откровенным.
— Это ты невозможный, просто сделай это. Доведи меня, пожалуйста, — просит, закидывая руку, на которой лежал, за голову, чтобы получить свой максимум и с нажимом надавить на чужой приподнятый затылок, вплетая пальцы в волосы Юнги. Неудобно, почти не достаёт, но губы сильнее врезаются в шею, и становится хорошо. Вторая же рука стискивает предплечье Юнги, пока ладонь жмёт член в его штанах. Ни шанса на побег, но ему и не нужно.
Ему толкаются языком в самую раковину. Стон сдержать не получается совсем. Он непослушный, сорванный мокрым вторжением. Вздрагивание, мурашки разбегаются по конечностям до самых кончиков пальцев ног, заставляя их поджаться. Это чертовски заводит. Юнги трётся об него, продолжая посасывать ухо, двинув сцепленными пальцами вокруг члена по всей длине. С оттяжкой кожи до основания к корню тот давит сильнее. И снова проделывает этот трюк. Большим пальцем Юнги ведёт вокруг головки. Чимин понимает, что там мокро. Что выступившая капелька смазки на члене дарит невероятное скольжение и новые ощущения. Юнги приподнимает его голову, сбросив неудобно закинутую руку с волос, чтобы втиснуть свою под шею, забраться под ворот футболки, впечатать в себя и стиснуть сосок пальцами. Задеть ногтем. На новый звонкий стон уже плевать. Чимину так хорошо в этом плену рук и языка, что блуждает по уху, шее и щеке, что совсем не хочется думать о собственном стыде. Что сам просил, сам тёрся. Они ведь делают это при свете солнечного утра. Непривычно.
Его стон Юнги поощряет собственным. Таким будоражащим хриплым, что хочется поджать колени снова, но ему не позволяют. Властно давят запястьем на бедро, чтобы не мешал доводить до исступления непостоянными рывками ладони. Будто дразнят. Ласкают пальцами уздечку, изучая особенные эрогенные зоны, стискивая головку. Размазывают смазку, давят у основания, а после резко двигают запястьем вдоль ствола. Чимина плавит от ожидания этого простого действия, а получив его — накрывает всплеском удовольствия. Толчки сзади только подталкивают его протискивать член через плотное кольцо пальцев и ломаться каждый раз от этого трения. Мысль, что Юнги тычется в него, будто занимается сексом — очень эротична. Хочется большего, Чимин жмурится, выворачивает голову в сторону как может, чтобы, наконец, поцеловали. Размазали его самообладание по этой кровати, где они только вдвоём.
Юнги целует, придерживает предплечьем шею, выдыхая в рот свой рваный стон, чуть поднявшись. И толкается отчётливее. На этот раз резко показательно. Чимину кажется, что это сорванное желание страсти овладевает не только им. Невозможно просто. Он чувствует чужую твёрдость, что упирается то в ягодицы, то проезжается по пояснице, и хочется чем-то помочь, сделать приятно, но Чимин в капкане рук и таких сводящих с ума поцелуев, что эгоистично жаждет утонуть в этом всём сам. Его губы лижут, посасывают и скользят между, погружая мокрый настырный язык глубже. Кажется, что ещё вот-вот, пару движений — и он сорвётся. Юнги чувствует его дрожь в теле, прогибы, и ускоряет темп руки в штанах. Чимин замирает, распахивая рот, а нижнюю губу тянут зубами. Юнги продолжает ему дрочить и на пике оргазма смыкает кулак вокруг головки, не позволив запачкать бельё спермой. Доводит до края, на котором заботится о наступающих последствиях. Ждёт, пока тело выплеснет остатки семени, и тяжело вздыхает полной грудью.
Чимин понимает, что кончил только он, когда руку быстро достают из штанов и встают на ноги в поисках салфеток.
— В ящике стола.
Его советом пользуются, накрывая кулак мягкой бумагой, а он любознательно упирается взглядом в чужой пах. Там топорщатся штаны, вырисовывая чёткий контур возбуждённой головки налитого члена и не сброшенного напряжения. Глаза пробегаются по худощавому торсу, который за последние дни заметно поубавил в килограммах. Но Юнги идёт эта худоба. Мышцы, обтянутые кожей, больше походят на жилистую фактуру, которую даже недоедание и отсутствие аппетита совсем не испортят. Поджарый. Красивый. Его. Чимин успевает залюбоваться за те жалкие секунды, пока Юнги вытирает пальцы от белёсой спермы.
— А ты? Помочь? — указывает глазами на очевидную проблему под штанами.
— Помочь, — улыбаются в ответ и возвращаются обратно к кровати. Юнги садится на край, спиной к нему, и с облегчением выдыхает, высвобождая член из тесных штанов. Тянет резинку вниз, фиксируя её под мошонкой, и обхватывает ствол рукой. Выгибая шею в бок, ему указывают место помощи, пока жмурят глаза. — Целуй, — словно выстрел в начале забега.
Чимин тесно подсаживается ближе, подбираясь на коленях. От Юнги полыхает жаром. Он обнимает рукой обнажённую грудь, а вторую зарывает в волосы, пропустив пряди сквозь пальцы. Чтобы удобнее было целовать. Губы касаются шеи, и Юнги начинает ритмично двигать рукой. А ему интересно наблюдать за этим процессом. Чтобы вот так быть свидетелем чужой дрочки, когда сам почти не при деле — будоражит. Это так открыто. Юнги стонет от простого мазка языка по тонкой коже, а ему это служит поощрением, что всё правильно. Чимин делает приятно. Он позволяет себе втянуть кожу сильнее, пройтись по ней зубами и слегка прикусить. А ещё эгоистично оставить маленькую метку. Вспоминается, как приятно ему было, когда Юнги стиснул сосок, и хочется это чувство вернуть отправителю. Он гладит пальцами грудь в своё удовольствие, ведь у него такая возможность выпадает нечасто, а чтобы без футболки — и подавно. Напряжённая бусина задевается подушечками пальцев и твердеет. Чимин стискивает её и решается покатать. Реакция не заставляет себя ждать — Юнги откидывает на его плечо голову и тихо протяжно выдыхает сладкий надломленный стон. Такой, что отзывается в нём спазмом в паху. Тот совсем не стесняется показать, что ему хорошо. Чимину поучиться бы такой откровенности. И это, черт, заводит. Эта открытость в выражении чувств просто восхищает Чимина, и он усердней старается сделать приятнее снова. Оттягивает, снова катает между пальцами покрасневший сосок и увлечённо лижет шею, широко мажа по ней языком. Юнги кончает слишком быстро, когда ему самому хочется продолжить пытать того лаской. Но, видимо, сильное возбуждение до этого сыграло с ним злую шутку. Чимин не совсем доволен. Хочется опутать собой, подарить всё то, что испытывал сам. Ему верится в собственные силы, что получается довольно неплохо и даже хорошо, судя по звукам. Но Юнги жмурится, кусает свои губы, изливаясь в собственный кулак. Приподнимает ресницы, повернув голову к нему, вынуждая оторваться от шеи вздёрнутым вверх плечом. Его целуют, чуть развернувшись. Чимин и сам давит на затылок рукой, чтобы дольше, слаще, глубже и до невозможного острее. Горячий воздух обжигает щёки, а задыхается сейчас не он. Юнги. После оргазма тому бы отдышаться, но Чимин ревниво глотает этот воздух сам, не желая отстраняться и тем более — делиться. Ведь план был довести Юнги, как это делал с ним он сам столько раз.
— Пусти, сейчас сперма потечёт, — бормочет в губы, подставляя под кулак вторую ладонь.
Чимину не остаётся выбора, кроме как разомкнуть объятия и отпустить. Юнги забирает выпачканные спермой салфетки и уходит мыть руки, а он с головой ныряет под одеяло. Трётся ногами о постельное и крутится с бока на бок, позволяя себе радость. А когда слышит, что на его возню тихо смеются, замирает. Выныривает макушкой и натыкается на улыбчивый взгляд.
— Ты думаешь вставать? — в ответ он машет головой отказ, чем провоцирует Юнги на близость.
К нему подходят, валятся сверху на одеяло и давят массой. Обхватывают щеки ладонями, чтобы посмотрел в глаза, пока руки скованны в плену постельного. Он смотрит. Улыбается, щуря глаза от счастья, и его целуют за это. Мягко накрывают губы, осыпая нежностью.
— Я хотел ещё вчера сказать, — шепчут, зарываясь руками в светлые волосы. Юнги рассматривает оттенок, пропускает пряди между пальцами, полностью расслабившись на нём. — Тебе очень идёт этот цвет. Я когда увидел тогда, в дверях, ты ещё руку тянул мне, опешил. В тот день я раз десять на тебя посмотрел.
— Как? — округляет он глаза. — Я же взгляд от тебя не отводил. Когда? Только два насчитал. Всё ждал, что посмотришь. Внимание так привлечь к себе хотел! А ты игнорировал.
— Смотрел я, ты просто слепой, говорил же, — смеётся Юнги, утыкаясь лбом ему в грудь. — Зудело глянуть снова и снова. Ужас просто. Устал ругать себя в тот день. Очень красиво.
— Я знаю, что тебе не понравится, но это Чонгук посоветовал, и он помог, — Чимин решается затронуть тему. Надо дать понять, что тот останется ему другом. И как-то сгладить возникший конфликт.
— Не понравится, да, — вздыхает Юнги.
— Юнги-и-и, — тянет жалостливо Чимин, не озвучивая просьбы, но его понимают без слов, сопровождая это тяжёлым вздохом и толчком головы в грудь.
— Хорошо. Я готов принять его как твоего друга, но с условием. Перестань позволять ему себя тискать. Меня бесит это пиздец как. Он к тебе неровно дышит, — Чимин только успевает воздуха набрать в лёгкие, как Юнги решительно поднимает голову, чтобы заткнуть его выставленным пальцем и непримиримой уверенностью во взгляде. — Даже слышать ничего не хочу. Ты ему нравишься. Точка. Он не просто так к тебе со своей дружбой полез. Я в этом уверен. И стучит на нас за сигареты кто-то постоянно. Не исключаю твоего защитничка.
— Ну, ты уже перегибаешь, Юнги. Зачем ему это? — Чимин всё же перебивает, несмотря на палец у губ. Ну потому, что звучит нелепо, а Юнги притягивает за уши, пытаясь повесить несуществующие грешки на Чонгука только потому, что тот ему не нравится.
— Затем. Ты удивишься, на что способны люди ради того, чтобы получить желаемое. Или поднасрать тому, кто в твоих глазах обижает объект симпатии. Так что да, даже я на такое способен. Только мне терять нечего, я лучше подерусь, а вот когда угроза выговора в красивом деле перед выпускным — тут на кону многое, Чимин. Повторюсь, он к тебе неровно дышит. И видеть тебя рядом с ним, как с другом, я не против. Но, если этот хмырь катит к тебе яйца, а ты слишком наивен, чтобы это заметить — такое я терпеть не готов. И не готов быть виноватым, даже если мы снова подерёмся. Всё было честно, но ты выбрал не мою сторону! Неприятно, знаешь ли. И, кстати, ты сам сказал, что допускаешь его симпатию. С чего бы? — Юнги серьёзнеет и даже приподнимается на локтях, чтобы подобрать колени и оседлать его, прижав одеяло по бокам от плеч, запечатывая плен. — Откуда вывод? Он сделал что-то? Признался?
— Нет. Просто высказался двусмысленно, когда мы играли в приставку у него, — Чимину не хочется делиться чужим секретом, он отводит взгляд в сторону. Даже успевает пожалеть, что начал эту тему с самого утра. Посыпалось всё сразу.
— Вдвоём? — Чимин сжимается весь, потому что взгляд напротив слишком острый. Юнги так просто не отступит, пока не узнает все детали их разговора.
— Нет, с остальными тоже. В тот вечер нашей с тобой ссоры, — мямлит он голосом, давшим осечку.
— Когда от тебя несло им за километр, — утверждают, поджав губы.
— Он просто рядом сидел. Уткнул меня носом в шею, чтобы я заткнулся. Это просто игры, Юнги. Я честен с тобой.
— Если вы все там были, как он мог высказаться двусмысленно? Это у них норма?
Чимин скашивает взгляд вбок и коротко кивает. Норма. Норма, когда нравится другой парень. Норма, когда может понравиться вообще любой человек, судя из слов Чонгука.
— Вторые два — пара? — Юнги слишком быстро делает правильные выводы, а ему снова остаётся кивнуть.
— Только никому не говори! — выпаливает он в ответ, когда его перестают держать за плечи и стискивать бёдрами. Юнги слишком поражён и смотрит в невидимую точку на одеяле.
— Понятно все. Я догадывался. Слишком уж этот амбал носился с тем красавчиком. А как Мин Су ему палец вывернул, так совсем озверел, едва тот заорал. Бля, даже мне страшно стало от хруста, когда с одного удара Мин Су нос переломали. И Чонгук твой туда же, походу. На эксперименты потянуло. Насмотрелся.
— Прекрати так говорить, Юнги. Я не эксперимент для него. У него были девушки, вроде, — Чимин и сам не уверен в своих словах, но как аргумент — вполне весомый, чтобы оправдать. — Нельзя проснуться и решить, что тебе нравятся парни.
— Да что ты? А ты вот знал, что я тебе нравлюсь? Ты говорил, что ненавидишь меня.
— Ты тоже, — обиженно дует губы, пытаясь подтянуться на спинку кровати, но Юнги все ещё сидит на бёдрах в одних штанах, и это невыполнимо, даже с усилием.
— Я знал, что за этими словами сидит, а ты — нет. Повторюсь, я прошёл стадию интереса к мужскому телу раньше тебя. А вот пустить свои желания в ход и столкнуться с реальностью — это другое. Хорошо, значит твой Чонгук не прочь играть на два фронта. Ты ему нравишься, говорю.
— Давай закроем тему. Я не хочу спорить. Не уверен. Но обещаю, буду стараться, чтобы ты не переживал. Понимаю, что тебе неприятно. Чонгук для меня только друг, что бы он там себе ни думал. Веришь?
— Верю, — недовольное бурчание в сторону. Юнги слезает с него, протягивая руку, чтобы поднялся. А Чимин пользуется моментом доверия, чтобы вскочить и обнять, повиснув на шее, и с улыбкой на растянутых губах коснуться щеки.
— Спасибо. Завтракаем и идём к тебе убираться? — на что Юнги тужит щёки, обнимая за талию, и кивает. Согласен, и это уже намного больше, чем было раньше.
С завтраком возиться не приходится, мама оставила готовый рис вперемешку с омлетом и кимчи на плите, под крышкой сковороды. А после быстрого завтрака он тратит совсем немного времени, чтобы собрать в ведро все моющие, щётки, перчатки, что у него были. Взять Юнги за руку и распахнуть дверь. Дорога к соседней квартире кажется ему долгой. Тяжёлой, если можно так обличить те пару шагов, что предстоит сделать. Юнги тоже не спешит. Он роется по карманам в поисках сигарет и застывает у парапета, дав себе немного времени. Подкуривает, выдыхая клубы табачного дыма, и смотрит на шумную улицу, пробежав взглядом по крышам впереди стоящих домов.
— Знаешь, я рад, что свободен от него. Рад, что его не стало. Это звучит ужасно, но так и есть. Рад, что он подох и перестал отравлять мою жизнь своей, — задумчиво хрипит севшим голосом.
— Прости, но я тоже. Ужасно, согласен, — поддакивает Чимин в спину, уткнувшись лбом в затылок, пока в коридоре пусто. Его слова вызывают болезненный смешок. — Ещё ужаснее, наверно, будет сказать «поздравляю»? — на это несдержанно начинают смеяться. Юнги бросает сигарету через парапет и оборачивается.
— Да ты реально ужасен. А с виду такой милашка. И не подумаешь же. Боже, с кем я связался, — паясничает Юнги. — Идём, у нас куча работы и хлама, который я с таким удовольствием выброшу сегодня. Вечером придёт проверка, если наша договорённость в силе.
Из распахнутых дверей в нос забивается устойчивый запах табака и перегара, что впитался в мебель от множества попоек в этом месте. Так пахнет жизнь алкоголика, что отравлял её другим. Отвратительной гарью мерзости. Чимин замечал эти отголоски запахов на вещах Юнги. Слишком едкая вонь впитывалась в постиранные вещи, смешиваясь с порошком. Он оставляет дверь открытой, чтобы проветрить спёртый за несколько дней отсутствия здесь Юнги воздух. И понимает, почему ему вчера посчастливилось найти ту незамкнутой, когда нёсся, сломя голову, на разговор. Просто под влиянием момента Чимин не замечал ничего вокруг. Юнги уже тогда проветривал помещение, оставив щель.
Квартира давит безжизненностью, серостью существования, и кажется, что здесь вообще никто не жил. Убийственно тихо. Будто никогда никто не убирался, не было этой тёплой любящей руки женщины, чтобы навести порядок. Чимин бы назвал это берлогой пропитого холостяка. Зайдя вглубь, он осматривается. На кухне почти нет посуды, но это и не удивительно — разбита в ссорах. Слышал этот звон не раз. На старой переносной печи лишь несколько кастрюлек с подгоревшим дном, а на столешнице пара мисочек из вечного металла. Шкафчики красуются множеством серых следов от грязных пальцев, что уже слились в единые пятна на залапанных створках. Даже тусклый свет, который включил Юнги во всех комнатах — отдаёт серостью. Здесь пыль никогда не вытиралась, а с люстр — и подавно. Но это понятно — куда Юнги ещё и этим заниматься. Чимин знал, что его ждёт этот мрак, поэтому решительно поставил ведро на пол. И, чтобы быть уже при полном вооружении, осматривается дальше. Юнги скрывается в комнате отца с мусорным пакетом и начинает шуршать. Он знает, что тот не пощадит ничего, сгружая ненужные остатки боли в чёрный целлофан, чтобы вытащить всё в коридор. Чимин с любопытством заглядывает в комнату Юнги, что граничит с его собственной тонкой стенкой у кровати. Там чище. Там старый ветхий письменный стол, ещё времён его бабушки. На подоконнике, что местами облупился от краски — стоит пепельница. Юнги курил на нём, он уверен, когда сил терпеть отца не оставалось. Но в глаза бросается то единственное, что лежит на смятом постельном. Нетронутое за несколько дней. Там его серый блокнот, который он выбросил в классе, когда узнал о драке. Юнги подобрал. Сохранил и оставил себе. Чимин прикусывает губу, в носу щиплет, а на глаза наворачиваются непрошенные слезы. Он листает хрустящие странички рисунков, которые местами с нажимом чёркал, но это лишь кричит о его чувствах к тому или иному рисунку. Юнги знает это. Он сам говорил тогда в кладовке. А вот того самого со спинами друзей, где он нарисовал Чонгука — Чимин не находит. Юнги все же вырвал несчастную страницу и уничтожил в порыве ревности. Ну и пусть, Чимин же выбросил, он уже сознательно отказался тогда от всего, что там было нарисовано. Юнги вправе сделать с его блокнотом что угодно. С изображением рук, которые так чётко передавали оригинал, со спящим на парте Юнги, со злыми глазами, что приходилось видеть, с телефоном и короткими строками извинения там. Сам факт, что он сохранил его вещь, не побрезговав потянуться в мусор — уже подвиг.
Чимин откладывает блокнот на стол и спешит обнять Юнги. Коротко прижаться к спине, оставить мокрый поцелуй на шее и потереться о затылок щекой.
— Мы справимся.
А после сбегает под удивлённым взглядом на кухню, прихватив с собой ведро и моющие. Оттереть годовой налёт пыли, жира и грязи — довольно кропотливая работа. Но Чимин старается. И старается делать всё быстро, пока за спиной только и успевает слышать, как волокут ненужные вещи из дома, запускают тарахтящую старую стиралку. Туда же в мусор тянут потрёпанный матрас с чужой кровати. А каркас разбивают в щепки. Ему остаётся только слышать грохот исцеления. Юнги выпускает пар, не щадя в ненавистной комнате ничего. Чтобы и следа не осталось.
Заканчивая с кухней, Чимин утирает со лба пот, зато свет там становится чуточку ярче. Шкафчики и столешница уже таят только историю своей жизни в этом доме, но выглядят куда лучше прежнего. Следом он плетётся в ванную. Там нет кабины, как у него. Лишь шланг и смеситель, который крепится к раковине возле туалета. Это не ново. Во многих малогабаритных квартирках для студентов вот так. Но это к лучшему — так проще вымывать всю комнату. Залить её моющим, пройтись щёткой по углам с плесенью и стенам, а после смыть в слив из того же шланга. За неимением шкафчиков здесь — убираться проще.
Юнги такой же вспотевший застывает в дверях. Смахивает слипнувшиеся пряди со лба, упираясь о косяк ладонью. А у него самого уже мокрые колени и местами забрызгана каплями воды футболка, пока оттирал каждый угол от скопившегося налёта старой жизни.
— Ты пропустил. Вон там, в углу, — в голосе Юнги слышится издёвка.
Чимин на это возмущённо оборачивается, чтобы столкнуться с улыбающимися глазами и забыть, что хотел сказать колкость. Над ним шутят. Не остаётся слов, чтобы высказать в свою защиту пару оправданий. Чимин просто тянет руку к раковине и крутит вентиль, чтобы направить через душевой смеситель воду в сторону Юнги. И пока он это делает, угрозу сухим вещам воспринимают с полной серьёзностью. От него пытаются сбежать, но поехавшая на скользком мокром полу нога дарит ему шанс. Чимин брызгает россыпью капель на спину, меняя цвет футболки под осевшей там водой. Юнги шипит недовольно, скрываясь в проёме, а после хохочет. И чего уж точно Чимин не ожидает, отвернувшись с победной улыбкой на лице, чтобы смыть остатки пены со стен, так это добротной порции воды из миски, что прилетает уже спустя минуту.
Вскрик возмущения не спасает. Чимин мокрый с ног до головы от впитавшейся в ткань воды на спине. Футболка липнет, а ему остаётся отряхивать её, ворча под чужой заливистый смех. Этот звук как-то тушует его недовольство, потому что слушать чужой смех слишком заманчиво. А видеть улыбку на лице сродни чему-то особенному. Его обнимают капканом со спины, не брезгуя намочить собственную одежду, и тормошат.
— Прости, не удержался. Теперь моя очередь давать тебе свою одежду, идём, — Юнги тянет его на выход, а дальше в свою комнату. Там кровать уже перестелена свежим бельём, на подоконнике нет пепельницы, и веет освежителем воздуха. Приятно чисто.
С него стягивают мокрую футболку, отбрасывая её на пол. Целуют в основание шеи, и от этого по телу пробегается волнующий кожу озноб. Пальцы поддевают кромку домашних штанов и медлительно тянут вниз, будто издеваются. Чимин чувствует неловкость. Ему кажется, что его спину рассматривают, сбрасывая руки, когда он пытается раздеться сам. Вынуждают застыть и принять себя раздетым. Это сложно при свете дня. Когда тебя не ласкают, не туманят разум отвлекающими касаниями, а вот так рассматривают, пусть и со спины, Чимин чувствует неуверенность в себе. Он всё ещё загоняется привычными мыслями, что некрасив. Слабое тело, худоба, узкие плечи, что далеки от заветного треугольника классической фигуры у мужчин. Чимин почти машинально ёжится, пытаясь обнять себя руками и закрыться. Юнги не позволяет. Он стягивает и с себя одежду тоже, отбросив ту в сторону, распрямляет его руки и шепчет на ухо:
— Не зажимайся, ты красивый, — а он лишь машинально вертит головой, отказываясь принять этот факт. Лучше без света, лучше в тесноте рук — тогда не чувствуешь себя так раскрыто напоказ ущербным. — Мне все нравится, слышишь? Мне нравится милый застенчивый Пак Чимин с его худобой и пухлыми щёчками. Нравятся хрупкие плечи, выпирающие острые ключицы, — Юнги чертит пальцами невидимый контур, сопровождая это словами, в которые верится с трудом. — Нравится плоский живот, слабость, за которой скрыта внутренняя сила, — тот опутывает его руками и вынуждает развернуться к себе алеющим лицом, которое залила краска стыда. По груди ведут указательным, спускаясь ниже, рассматривают, как в тот раз в раздевалке. И Чимину вспоминаются слова, что тогда Юнги хотел бы быть без футболки тоже. Чтобы кожа к коже. А сейчас пытается показать ему, что смущаться совершенно не стоит собственной наготы даже при свете дня. По взгляду видно, что его не обманывают. Там обожание, тяжёлый глоток с дёрнувшимся кадыком, и как реакция — возбуждение в паху, что скрыто мягкой тканью эластичного белья. — Нравится. Всё-всё, — теперь пальцы ведут по бокам, стискивают кожу и притягивают ближе, чтобы поблуждать ими по спине. Чимин обнимает в ответ за поясницу, прижимаясь грудью к тёплой коже. Заглядывает в глаза, полными уверенности в чужих словах. А его целуют. Гладят по затылку, вплетая в светлые волосы пальцы, чтобы глубже, жарче. Но спустя пару минут чуткой пылкости от него отстраняются.
— Я бы повалил тебя сейчас на кровать и терзал бы до вечера, но надо довести квартиру до ума. — Юнги вздыхает, упираясь лбом в его, и поглядывает на наверняка раскрасневшиеся от поцелуев мокрые губы. — В пять придёт инспектор. А потом мне на работу. Я хотел спросить тебя. Поедем на выходные в загородный домик Ён Бина? Я спрашивал у него и получил ключи. Понимаю, что ты не любишь их, но мы сможем побыть там только вдвоём. Подальше от всех. Я посчитал, ты как раз будешь с ночной, — Чимин хочет было открыть рот, чтобы выразить сомнение в присутствии в чужом доме, к тому же человека, которого он недолюбливает, но Юнги накрывает ему губы ладонью. — Не спеши отказываться. Просто подумай. Нас не потревожат, это точно. Он знает об отце, и я просил пару дней для себя. Прояви снисхождение, как я к твоему Чонгуку. Я хочу поехать туда с тобой. Домик в горах, Чимин.
Юнги целует его в щёки, отнимая руку от губ, едва он кивает, хмуря брови. Невозможно отказать, когда так просят. Может быть, тот всё ещё пытается принять свою пустую квартиру и рвётся спрятаться где-то в другом месте. Он смотрит на спину, которую только что гладил, думая об этом, пока ему достают из шкафа вещи. Просторная толстовка на нём велика. Приходится закатать рукава, чтобы не замочить их при дальнейшей уборке. Чимин втягивает носом запах от вещей, и они отдалённо пахнут табаком и сыростью. Со временем это всё выветрится из квартиры, но сейчас служит напоминанием, что самые тёмные часы уже позади. Он крутится перед небольшим зеркалом в ванной комнате, разглядывая свой новый вид. Забавно видеть себя в одежде Юнги. Чимин кажется себе ещё меньше, чем обычно. Но одновременно опутанный чужим невидимым присутствием, что греет душу.
Когда он всё же заканчивает с ванной, спешит домой сделать парочку кимпабов с овощами. Лёгкий перекус, а дальше чистка небольшого холодильника, в котором совсем пусто, и натирание полов тряпкой. Комната отца, куда он заглядывает — уже совсем пустует. Как и не жил здесь никто. Там пахнет искусственным лимоном с остатками хлора в воздухе. Юнги прошёлся по каждому уголку и голой стене, чтобы избавиться от въевшегося стойкого перегара и табака. А следом взялся за свою комнату.
Уже к вечеру в назначенный час Чимин нервно дёргает кутикулы вокруг ногтей, сидя за столом. В квартире чисто. Юнги говорит по телефону, а он отказывается уходить. Хочет услышать сам, лично, что его не заберут. В квартиру заходит коренастый мужчина с портфелем в руках уже через двадцать минут. Здоровается учтиво и пробегается взглядом по квартире. Чуть задерживается на нём, но Юнги спешит объяснить:
— Мой одноклассник и сосед. Чимин. Его мама присматривает за мной.
На это кивают, проходя дальше, а Чимин суетливо поднимается на ноги, не находя себе места. Молчание этого человека убивает. Придирчивый взгляд буквально цепляется за каждую мелочь. Всматривается, исследуя комнаты, а после бесцеремонно идёт на кухню и распахивает холодильник. Там, очевидно, пусто, и это сопровождается недовольным хмыканьем.
— Плохо. Ты чем питаешься, Юнги? — вопрос в лоб, который выбивает почву из-под ног.
— Я не успел приготовить. Я вчера ночевал по соседству. Его мама, — кивком в сторону Чимина, — кормила нас. Сегодня тоже.
— Она дома?
— Нет, на работе.
— Отец? — Юнги не отвечает, что того нет — лишь машет головой отказ.
— Покажи выписку с работы. Ты же говорил, что работаешь в доставке, я сфотографирую для отчётности. Минимальный заработок тоже заработок. Не понимаю я твоего упрямства, — ворчит мужчина, усаживаясь за стол заполнять бумаги. — Зачем тебе всё это? Жил бы на государственном обеспечении, перевёлся бы в школу другую. А через полгода вернулся бы. Сытый будешь. Под опекой.
— Нет, — Юнги решительно отказывается, протягивая бумагу с отметкой об устройстве и размером зарплаты, что взял заранее. — Я хочу быть дома. Я справлюсь, — а следом сталкивается взглядом с Чимином, будто вот она, настоящая причина трудностей, которые готов терпеть, чтобы остаться рядом.
Мужчина молча заполняет какие-то бумаги, а после тянет ручку Юнги.
— Подпиши отказ. И ещё. Я приду через пару дней снова, — указывает пальцем в сторону холодильника. — Чтобы такого больше не было. Понял? Там должна быть еда. Разная еда. Дальше, выписки с работы обновляешь каждые две недели, чтобы я был уверен, что ты продолжаешь себя обеспечивать. Школа. Я запрошу выписку твоих отметок. Там должен быть стабильный минимально-средний уровень. Просто проходной меня не устроит. Это будет значить, что ты не справляешься с нагрузкой, и тебя заберут. Уяснил? — Юнги на это молча кивает. Чимин замечает, как у того от нервов подрагивают пальцы и дрожит челюсть, хоть Юнги и пытается себя сдержать. Он и сам напуган присутствием этого хладнокровно рассказывающего строгие правила инспектора. Условия довольно жёсткие. — Получишь выговор или отстранят за драки — пеняй на себя. Ты должен быть прилежным учеником.
— Да я и не планировал в такое ввязываться, — попытка оправдаться прерывается выставленной ладонью.
— Не надо. Я повидал достаточно. В общем, никаких драк, хорошие отметки, работа, чистый дом и еда в холодильнике. Никаких попоек и гулянок здесь, — указывает уже кивком головы на Чимина, дав понять, что друзья должны быть тихими. — Я пройдусь в следующий приход по соседям и наведу справки. Нарушишь правила — собираешь вещи. Ставь подпись, что ты согласен, — мужчина глухо стучит пальцем по столу поверх бумаги, где должна появиться отметка. А после пишет ему на бумаге что-то, поставив там печать. — Отдашь в школе учителю. На этом все. Мне надо идти на следующий адрес. Веди себя хорошо, Юнги. И мы поладим.
Тот встаёт, собирая портфель, а Чимин отказывается понимать услышанное. Он делает шаг и давшим осечку голосом со второй попытки спрашивает:
— Юнги останется? — на нём застывает чужой умный взгляд. Мужчина вздыхает, а после щёлкает портфелем и уже идёт к дверям.
— Останется, — и с нажимом добавляет: — Если справится и не нарушит правила. Удачи.