Саундтрек из пуль и регги

I know - Irma

Воздух в роддоме Magnolia Birth был пропитан не привычным больничным спиртом, а тонким, почти неуловимым ароматом лавандового масла и морской соли, приносимой бризом с Атлантики, который лениво перебирал легкие занавески в просторной палате. Тэхен, чей живот к девятому месяцу стал похож на тяжелую, но драгоценную ношу, полулежал на высокой кровати, обложенный подушками со всех сторон. Его палата, залитая мягким южным солнцем Майами, была рассчитана на троих. За последние две недели двое других омег: жизнерадостный, вечно щебечущий о предстоящем беби-шауэре Алекс и рассудительный, спокойный Оливер, ожидавший уже третьего ребенка - стали для него своего рода окном в ту нормальную, тихую жизнь, которой был лишен. Тэхену нравилось слушать их неспешные диалоги о выборе цвета для детской в коралловых тонах, о спорах по телефону с мужьями из-за имен или о том, какие автокресла лучше подходят для поездок по побережью Флориды. В эти моменты Тэхен превращался в безмолвного слушателя, впитывая чужое тепло и домашний уют, словно губка, хотя внутри него каждый раз вскрывалась старая, все ещё плохо затянувшаяся рана одиночества.

У них были мужья, сильные, заботливые альфы, которые приносили им охапки цветов, смешные журналы и домашнюю еду, заставляя персонал ворчать на заставленные тумбочки, в то время как Тэхен оставался один на один со своей тишиной.

Конечно, был Джин, который проявлял преданность, используя свой родительский опыт, чтобы подсказывать Тэхену, как справляться с изжогой или отеками. Вначале его соседи по палате думали, что это его муж, но омега не позволил этим слухам быстро распространиться, почему-то соврав, что это слишком заботливый брат. Посвящать в интриги своей личной жизни ему больше никого не хотелось.

Но Тэхен видел в глазах Джина лишь сочувствие и дружескую заботу, а сердце омеги втайне жаждало совсем другого присутствия. По ночам, когда палата погружалась в сон и только мерное тиканье приборов нарушало покой, на Тэхена накатывала густая, удушающая грусть, что он едва сдерживался, чтобы не разрыдаться в подушку. То ли это все ещё был отголосок собственных ран, то ли из-за гормонов. Но Тэхен лишь мягко, почти судорожно поглаживая свой живот в попытке найти опору в маленьком существе внутри.

Первые толчки ребенка, случившиеся еще несколько месяцев назад, навсегда остались в его памяти как вспышка острой, пронзительной боли и одновременно высшего блаженства. В тот момент ещё и рядом с ним, по счастливой случайности, оказался Чимин. Они тогда гуляли по берегу океана, и соленый ветер путал их волосы, когда Тэхен вдруг замер, прижав ладонь к животу, и по его щекам покатились слезы, напугавшие друга до полусмерти. Именно тогда, под аккомпанемент рокочущих волн, Чимин осторожно спросил, выбрал ли Тэхен имя для своего маленького альфы. Омега, долго хранивший эту мысль в самом потаенном уголке души, произнес: «Кай». В ту же секунду малыш толкнулся так отчетливо, словно подтверждая, что он слышит, что он здесь. Это имя означало море на языке далекой Ямайки. Оно связывает теперь малыша с той стихией, которая когда-то, в другой жизни, объединила его родителей. С тех пор Тэхен повторял это имя как мантру, как тайный код, засыпая в стенах больницы.

Его определили на сохранение из-за небольших осложнений, вызванных, вероятно, колоссальным стрессом последних месяцев. Врачи настояли на госпитализации, мотивируя это тем, что Тэхен живет один и в критический момент ему просто некому будет помочь. Омега, несмотря на врожденное стремление к свободе, подчинился, понимая, что сейчас на кону стоит не его жизнь, а жизнь Кая. Беременность на последних неделях давалась ему мучительно тяжело: спина ныла, ноги наливались свинцом, а по ночам его преследовали смутные, тревожные сны, в которых запах маракуйи смешивался с запахом гари и старого алкоголя. Казалось, судьба еще не до конца исчерпала свой лимит испытаний для него, и это предчувствие заставляло Тэхена постоянно быть начеку. Даже когда он улыбался Алексу или обсуждал с Оливером пользу йоги для будущих пап.

Джин снова, как обычно, приехал навестить его, привез корзину сочных флоридских фруктов и пакет свежих ягод, которые Тэхен поглощал с невероятным аппетитом, стараясь восполнить запасы сил. Поскольку строгие правила не позволяли посетителям заходить в палаты без специального пропуска, Тэхен вышел на территорию клиники.

Прогулки на свежем воздухе среди аккуратно подстриженных газонов и цветущих гибискусов были его единственной легальной возможностью почувствовать себя частью большого мира, а не просто пациентом под номером. Тэхен шел медленно, осторожно ставя стопы на прогретую дорожку, чувствуя, как внутри ворочается Кай. Территория Magnolia Birth представляла собой рукотворный рай, в котором природа была укрощена и вышколена до безупречности, подобающей одному из лучших медицинских заведений Майами. Широкие дорожки, выложенные из светлого песчаника, змеились между вековых баньянов и пышных кустов олеандра, чьи розовые и белые соцветия источали густой аромат. Здесь не было места больничному унынию: газоны напоминали бархатные изумрудные ковры, подстриженные с точностью, а декоративные фонтаны в форме морских раковин наполняли воздух мерным, убаюкивающим журчанием воды.

Тэхен и Джин медленно брели по центральной аллее, укрытой от палящего флоридского солнца кружевной тенью пальм, создавая на дорожке причудливый танец света и тени, который омега невольно фиксировал своим художническим взглядом. Он уже прикидывал, какой оттенок охры и белил понадобится, чтобы передать это мягкое свечение.
Тэхен, придерживая одной рукой низ своего тяжелого живота, другой с каким-то мученическим выражением лица держал наполовину очищенный банан, на который смотрел так, словно это был не спелый фрукт, а комок безвкусной глины. С трудом прожевав очередной кусок, он демонстративно поморщился и, повернувшись к Джину, который с мягкой улыбкой нес небольшую плетеную корзину, полную витаминных даров, жалобно простонал:

- Джин, я тебя умоляю, если ты принесешь завтра еще хоть один банан, я начну ими бросаться прямо с поста медсестер. Ты не представляешь, как мне всё это надоело. Кажется, что мой желудок уже на три четверти состоит из калия и клетчатки, а мои вкусовые рецепторы окончательно атрофировались от этой «здоровой и сбалансированной» диеты.

Он сделал паузу, картинно вздохнув, и его голос приобрел мечтательные нотки, пока они проходили мимо живой изгороди из цветущего жасмина.

- Клянусь, как только меня выпишут из этого царства стерильности и полезности, первое, что я сделаю - закажу самую огромную, самую жирную пиццу с пепперони, какую только смогут привезти. И заем ее картошкой фри, утопающей в кетчупе. Больничная еда уже вызывает у меня тихую истерику. Вчера на ужин была какая-то паровая треска с брокколи, и мне показалось, что я ем вареный картон. Кай, - он нежно погладил живот. - Кажется, тоже протестует, он сегодня полдня пинался, видимо, требуя чего-нибудь вредного и по-настоящему вкусного.

Джин тихо рассмеялся, и этот звук, такой домашний и искренний, мгновенно заполнил атмосферу вокруг.

- О, поверь мне, - отшутился альфа, поправляя корзину на сгибе локтя, - Кай сейчас самый привередливый ресторанный критик в этом городе, и он просто знает, что у его папы отличный вкус. Но потерпи еще немного, Марлон. Если я сейчас накормлю тебя пиццей, твой лечащий врач препарирует меня вместо лягушки на глазах у всего персонала.

Они вышли к небольшой ротонде, увитой бугенвиллеями, и разговор плавно перетек в русло, которое в последние месяцы стало для Тэхена спасительным кругом. С тех пор как три месяца назад он уволился из галереи Джона, его жизнь окончательно переместилась в плоскость чистого творчества. Джон, хоть и был искренне огорчен потерей такого тонко чувствующего сотрудника, прекрасно понимал, что Тэхен перерос роль простого консультанта. Владелец галереи был настолько впечатлен новыми работами омеги, что даже предложил ему не просто сотрудничество, а полноценную персональную выставку сразу после того, как Тэхен восстановится после родов. Это было признание, о котором любой начинающий художник мог только мечтать, и Тэхен был полон решимости воспользоваться этим шансом.

Джин, который за это время незаметно взял на себя обязанности его менеджера по продажам картин с блога, с энтузиазмом начал пересказывать последние новости с арт-фронта.

- Ты не поверишь, но тот коллекционер из Бостона, который интересовался серией «Тени Порт-Антонио», поднял ставку, - Джин довольно сощурился, помогая Тэхену присесть на кованую скамью в тени деревьев. - Он хочет забрать все три холста сразу. Твои картины сейчас уходят быстрее, чем я успеваю отвечать на электронные письма. Честно говоря, в твоей квартире скоро действительно будет невозможно протолкнуться. Я вчера заходил проверить цветы и едва не перевернул банку с терпентином в гостиной.

Тэхен улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный огонек, который всегда появлялся, когда речь заходила о его призвании.

- Да, я уже решил, - кивнул, расслабляясь под теплым бризом. - Полгода. Дам Каю окрепнуть, а себе прийти в форму, и арендую маленькую студию где-нибудь поближе к океану. В квартире уже правда тесно, я боюсь, что когда малыш начнет ползать, он превратит мои наброски в свои первые шедевры пальчиковыми красками. Мне нужно пространство, где я смогу пачкать стены и не бояться, что опрокинутая чашка кофе уничтожит недельную работу.

Тэхен, наслаждаясь моментом, слушал как Джин увлеченно рассказывал о деталях сделки с очередным покупателем. Здесь, в этом солнечном парке, под защитой верного друга и с именем Кай на губах, он верил, что будущее может быть не только безопасным, но и по-настоящему прекрасным. Омега смеялся над шутками Джина, обсуждал цены на масляные краски и планировал свою первую выставку, на мгновение совершенно забыв, что мир за пределами этого парка всё еще помнит его под именами, которые он так отчаянно пытался стереть с холста своей судьбы.

Солнце Майами, золотистое и тягучее, словно свежий липовый мед, медленно сползало к кромке океана, окрашивая верхушки пальм в оттенки жженой охры. Воздух вокруг был неподвижным и ласковым, он окутывал гуляющих теплым одеялом, в котором тонули звуки города, оставляя лишь шелест листвы и неторопливый ритм их шагов. Тэхен шел медленно, крепко держа Джина под руку, ощущая ладонью надежную плотность его локтя. Каждый шаг давался ему с трудом, спина отзывалась тупой, изматывающей ломотой, а живот казался огромной, живой планетой. Врачи на утреннем обходе, лучезарно улыбаясь, в один голос твердили, что такая физическая активность именно то, что сейчас необходимо. Ведь по всем медицинским канонам и срокам маленький Кай должен был заявить о себе еще несколько дней назад, но малыш, проявив завидное упрямство, категорически отказывался покидать свое уютное убежище, словно затаившись в ожидании чего-то неуловимого.

Джин, заметив, как Тэхен в очередной раз тяжело переступил через корень баньяна, решил разрядить обстановку своим излюбленным способом. Неиссякаемым потоком иронии, которая всегда действовала на омегу лучше любого анестетика.

- Знаешь, - начал Джин, заговорщицки понизив голос. - Тот последний покупатель, мистер Грейсон, который божится, что твоя картина с видом на кофейные плантации излечила его от хронической бессонницы, вчера прислал мне письмо на три страницы. Он всерьез спрашивал, не используешь ли ты в красках измельченные кристаллы или, цитирую, «пыльцу фей», потому что его кот перестал драть диван и теперь просто сидит перед холстом в медитации по четыре часа в день.

Тэхен замер на мгновение, а затем разразился таким чистым, заливистым смехом, что омеги, сидевшие неподалеку на скамейке, невольно обернулись с добрыми улыбками. Смех отозвался в животе серией забавных толчков, заставив омегу прижать свободную руку к пояснице, пытаясь унять приступ веселья, который грозил превратиться в нечто большее.

- Джин, прекрати! - выдохнул Тэхен сквозь смех, вытирая выступившие слезинки. - Если ты продолжишь в том же духе, я рожу прямо здесь. И это будет самый эффективный способ стимуляции родов.

- Ну а почему бы и нет, - Джин аккуратно поправил Тэхена, помогая ему восстановить равновесие. - Но если серьезно, Кай явно ждет идеального момента. Может, он хочет родиться неожиданно? Весь в тебя, расчетливый и любящий эффектные появления.

Тэхен снова улыбнулся, чувствуя, как напряжение последних дней немного отпускает, а привычная тревога за будущее тонет в этой безобидной болтовне и тепле дружеского плеча. Они медленно приближались входу на территорию, где открывался панорамный вид на городские кварталы, утопающие в зелени, и на бесконечную ленту шоссе, по которой крошечные автомобили спешили по своим делам. За низким, изящным забором больницы кипела жизнь, полная шума и суеты, а здесь царил покой, охраняемый тишиной. Тэхен остановился, чтобы перевести дух и насладиться открывшимся видом, чувствуя, как ласковый ветерок холодит его шею, влажную от прогулки.

И именно в этот миг, когда мир вокруг казался кристально чистым и безопасным, всё внезапно изменилось.

Сначала это была странная, ни на что не похожая пульсирующая дрожь, зародившаяся в самом копчике. Она была не болезненной, но пугающе глубокой, медленно ползущей вверх по позвоночнику, словно по нему проводили ледяным острием иглы. Тэхен непроизвольно выпрямился, его пальцы сильнее впились в предплечье Джина, а смех мгновенно застыл в горле комом. Дрожь достигла основания черепа, и в ту же секунду виски сдавило невидимым обручем, заставляя окружающие краски на мгновение потускнеть. Это не было похоже на тренировочные схватки или на привычные осложнения.

Это было нечто не физическое, пришедшее извне, далёкое и забытое.

А затем затылок обожгло. Чувство было таким явным, словно к коже приложили кусок раскаленного металла, заставляя волосы на шее встать дыбом. Тэхен почувствовал, как воздух вокруг него стал густым и тяжелым, а пространство между его лопатками превратилось в мишень. Это было ощущение чужого взгляда: тяжелого, липкого, пропитанного неистовой силой. Но самое страшное, что это было с узнаваемым холодом, что легкие омеги вмиг отказались качать воздух.

Этот взгляд, прожигающий его насквозь, не мог принадлежать случайному прохожему или любопытному зеваке за забором. Он был слишком адресным, слишком личным, словно кто-то снайперски точно выцеливал саму его душу сквозь плоть и время. Тэхен замер, боясь пошевелиться, боясь даже вздохнуть, ощущая, как спокойствие парка осыпается сухой шелухой. Звуки окружающего мира, еще мгновение назад казавшиеся Тэхену четкими и понятными, внезапно начали отдаляться, превращаясь в невнятный белый шум, сквозь который голос Джина пробивался словно из-под толщи воды. Омега больше не слышал очередную остроумную историю о причудах коллекционеров. Реальность схлопнулась до размеров его собственного тела, охваченного странной, пугающей лихорадкой. Жжение в затылке переросло в невыносимый, пульсирующий жар, который растекался по позвоночнику огненными ручьями, заставляя каждую клетку организма вибрировать в унисон с этим невидимым сигналом тревоги.

Тэхен давно привык к тому, как пахнет его собственное тело в последние месяцы. Привык к тонкому, едва уловимому аромату, исходящему от ребенка. Это был запах влажного тропического леса, напоенного ночными дождями, с легким мускусом, напоминающий о силе его отца, но более мягкий.

Но в этот момент в легкие ворвался другой запах. Он не вкрадывался осторожно, а ударил резко, удушающе, словно кто-то невидимый провел по его коже пальцами, пахнущими дорогим, крепким табаком. Отчетливый, терпкий, с той самой характерной влажной примесью... с примесью тропического дождя.

Тэхен замер, и его рука, до этого судорожно сжимавшая локоть Джина, бессильно соскользнула вниз. Сначала его сознание, выстроившее за эти месяцы высокие стены защиты, попыталось убедить его, что это лишь фантомный бред, очередная шутка измученного разума. В начале такие обонятельные галлюцинации случались часто. Тэхен повсюду искал Галли, отказываясь верить в пепел и руины порта. Но сейчас, когда он сделал один глубокий вдох, затем второй и третий, реальность аромата стала неоспоримой. Запах был настолько плотным, настолько живым и настоящим, что всё остальное вдруг показалось фальшивым, призрачным. Этот табак и дождь вытесняли саму жизнь, заявляя свои права на пространство.

- Марлон? - голос Джина разрезал тишину, в нем послышались нотки искреннего беспокойства.

Альфа мгновенно заметил, как мертвенная бледность стерла с лица омеги остатки здорового румянца, как застыл его взгляд.

- Марлон, всё в порядке? Ты что-то чувствуешь? Схватки?

Тэхен стоял, словно окаменелое изваяние, затерянное среди пышной зелени парка. Слово «схватки» казалось чем-то из другой, бесконечно далекой вселенной. Омега резко, почти болезненно обернулся, его глаза начали лихорадочно сканировать территорию больницы. Среди прогуливающихся пар, среди омег, бережно несущих свои животы, он искал ту самую, единственную фигуру, присутствие которой его сердце подтверждало своим бешеным, рваным ритмом. Разум всё еще шептал, что это безумие, что Галли остался там, в ямайском аду, но пульс, ударяющий по перепонкам с силой набатного колокола, диктовал иную правду.

Бледность сменилась лихорадочным жаром, кровь прилила к лицу, обжигая щеки, а по коже побежали крупные мурашки, заставляя руки непроизвольно задрожать. Запах не исчезал. Напротив, он становился только гуще, окутывая Тэхена невидимым коконом. Всё его нутро, каждая фибра души кричали: «Он здесь! Он рядом!».

Омега слишком хорошо знал это чувство. Так было на Ямайке, в те первые дни его курорта, когда тень Галли ложилась рядом еще до того, как сам альфа появлялся в поле зрения. Тэхен крутился на месте, не обращая внимания на тяжесть в животе и протестующее нытье поясницы. Его взгляд метался по ухоженным аллеям, но не находил ничего подозрительного. Пока не посмотрел за пределы больничного ограждения, туда, где городская улица пересекала выход из парка.

И тогда его глаза зацепились за фигуру.

Буквально в десяти метрах от него, по ту сторону дороги, шел мужчина. В самом разгаре знойного, палящего июля его вид выглядел абсурдно. Тело альфы было полностью скрыто под черным спортивным костюмом, даже кисти рук были спрятаны в плотные черные перчатки, а голову венчала низко надвинутая кепка. Но не странная одежда заставила сердце Тэхена пропустить удар, а то, как этот человек двигался.

Этот шаг, уверенный, слегка хищный, с той самой неповторимой амплитудой движений рук и легким наклоном широких плеч. Эту статуру омега выучил до миллиметра, до каждого изгиба, запечатленного в памяти под подушечками пальцев в те короткие ночи страсти и нежности. В висках забила горячая кровь, а логика, последняя крепость разума, окончательно рухнула. В голове осталась только одна пульсирующая мысль, вытеснившая страх, сомнения и горечь прошлого: «Это Галли».

Как он мог выжить в том огненном аду? Как он нашел его здесь, в Майами, под другим именем? И почему здесь, живой и реальный, скрытый под слоями черной ткани? Судьба, которой Тэхен уже успел простить смерть любимого, внезапно перевернула страницу, предъявляя ему реальность, в которой его погибший альфа переходил дорогу всего в нескольких десятках метров от него.

Тэхен больше не слышал, что говорил ему Джин, не чувствовал его руки, пытающейся удержать его на месте. Ноги омеги, словно ведомые невидимыми нитями или зовом души, сами начали вести его вперед, по направлению к воротам. Тэхен шел, забыв о тяжести девятого месяца, о советах врачей, шел навстречу тому, с чьей смертью он смирился, но в чью жизнь было так страшно и необходимо верить. Тэхен шел на этот запах табака и дождя, словно на единственный свет в наступающей тьме своего перевернутого мира.

Омеге казалось, что само пространство истончилось до предела, и если он позволит себе хотя бы на мгновение моргнуть, этот мужчина, ставший эпицентром его внезапно воскресшей реальности, растворится в мареве горячего асфальта. Оставит после себя лишь едкий привкус разочарования и очередную трещину в рассудке. Его ноги, еще мгновение назад послушно несшие его вперед, теперь буквально приросли к бетону, впитывая жар земли. Вверх по телу пульсирующей судорогой потек импульс, когда знакомая до жжения в груди фигура незнакомца замерла у припаркованного серого байка.

Мужчина медленным, размеренным жестом, в котором сквозила подавленная сила и странная тяжесть, снял кепку. В этот миг на свету вспыхнули угольно-черные волосы, короткие, но всё такие же непокорные, позволяющие ветру небрежно трепать концы прядей. Альфа замер, коснувшись пальцами в черной перчатке руля и шлема, и это мимолетное движение. Мужчина словно почувствовал, как чьи-то глаза невидимыми нитями впиваются в его спину, как этот взгляд, полный неверия и болезненной надежды, обжигает его лопатки сквозь плотную ткань костюма. Когда альфа совсем слегка, едва заметно провернул голову вправо, не открывая полного профиля. Но демонстрируя ту самую безупречную, стальную линию скул, волевой разворот челюсти и знакомую лёгкую горбинку носа, Тэхен почувствовал, как его сознание окончательно капитулирует.

Это был он. Это был Галли.

Никакое воображение, никакая тоска не могли воссоздать эту ауру опасности и нежности, этот неповторимый рельеф лица, который омега успел запечатлить отдаленно на десятках своих холстов, пытаясь удержать ускользающее привидение. Это был не фантом, не плод измученного ожиданиями разума. Это была живая, дышащая реальность, стоящая в двадцати метрах и пахнущая дождем, табаком и самой жизнью.

Тэхен попытался сделать шаг, его губы, сухие и дрожащие, наконец-то разомкнулись, чтобы вытолкнуть имя, ставшее для него одновременно молитвой и проклятием:

- Галли... - прошептал, и этот звук потерялся в шуме листвы, так и не достигнув адресата.

Но в ту самую секунду, когда омега был готов броситься вперед, его тело подало иной сигнал, резкий, неоспоримый и властный. Тэхен почувствовал странную, горячую влажность, мгновенно пропитавшую подол его льняных брюк и стекающую по ногам. А следом за этим пришла и первая настоящая схватка, не та тренировочная ломота, к которой он привык, а мощная, скручивающая волна боли, заставившая его согнуться пополам.

Джин, который до этого момента казался лишь приглушенным фоном в периферийном зрении, внезапно вырос перед ним, загораживая своей широкой спиной вид на альфу. Его руки, крепкие и уверенные, подхватили омегу, не давая ему осесть на дорожку, а голос, пропитанный тревогой и решительностью, ворвался в сознание Тэхена, вырывая его из вакуума.

- Марлон, у тебя отошли воды! Слышишь? Пошли скорее внутрь! - Джин почти силой разворачивал омегу в сторону клиники, его движения были четкими, лишенными паники.

Но для Тэхена они стали актом величайшей жестокости, отсекающим его от того, кто стоял за забором. Омега пытался отпрянуть, пытался вывернуться из захвата альфы, его глаза лихорадочно искали ту серую сталь байка и черную фигуру. Но реальность, в которой его ребенок наконец-то пробивался в этот мир, заявляла о себе слишком громко.

Кай словно ждал именно этого момента - появления своего отца, этой невидимой связи, которая вспыхнула между ними в секунду встречи сквозь пространство. Словно только теперь, почувствовав его присутствие, малыш решил, что время пришло.

Стоило Джину сделать первый шаг, уводя Тэхена в сторону входа, как тишину разорвал грубый, яростный рев мотора. Словно вой раненого зверя, который так долго ждал в засаде и теперь вынужден был отступить. Этот звук вибрировал в самом животе омеги, сливаясь с тянущей болью внизу, заставляя голову кружиться от избытка чувств. Мысли Тэхена разрывались, превращаясь в крошево: одна половина его существа кричала о сыне, о долгожданной близости рождения, а другая металась в отчаянии, проклиная Галли за то, что тот не подошел, не коснулся, не забрал его прямо сейчас, когда был нужен больше всего на свете.

Но Тэхен, захлебываясь в первой волне родовой боли, не мог видеть того, что происходило там, у дороги. Он не знал, как судорожно и до белых костяшек были сжаты руки на руле, как под темной пеленой визора шлема горели черные, полные невыносимой боли и ярости глаза. Когда видели, как его беременного омегу уводит в стены роддома другой альфа.

Walk through fire - The everlove

Тот день отпечатался в сознании Джуна не как последовательность событий, а как серия болезненных вспышек, каждая из которых лишала его воли к дыханию, превращая привычный мир в груду раскаленного щебня, обрушивающегося прямо на его плечи. Это случилось один-единственный, проклятый раз, когда всё, во что он верил, за чем следовал с преданностью цепного пса, рассыпалось в прах под звук писка медицинских мониторов в одном из лучших ожоговых центров Израиля.

Прошло четыре бесконечных дня с момента того рокового взрыва в Монтего-Бей, четыре дня, в течение которых Джун не смыкал глаз, превратившись в тень самого себя, в механизм, запрограммированный лишь на одно - мониторить каждую секунду угасающего сознания своего босса, пока реальность вокруг него истончалась до предела.

В тот момент, когда альфа в очередной раз шел по белоснежному коридору, сжимая в руках стакан с обжигающим эспрессо, единственным топливом, позволявшим ему не рухнуть в обморок от истощения, время внезапно замедлилось. Оно, превращалось в тягучую, кошмарную патоку. Несколько врачей и медбратьев пронеслись мимо него в стремительном, но безмолвном порыве, направляясь к той самой vip-палате, охраняемой его людьми. Остановка сердца. Эти два слова, даже не произнесенные вслух, а считанные по паническому ритму движений персонала, выбили почву из-под ног Джуна. Стакан выпал из его онемевших пальцев, и темная жидкость, похожая на запекшуюся кровь, медленно потекла по девственно-чистому полу, маркируя начало его личного апокалипсиса.

Его не пустили внутрь. Двери захлопнулись перед самым носом, отсекая его от обгоревшего, едва узнаваемого тела человека, который всегда был для него чем-то большим, чем просто лидером. Галли лежал там, за тонким слоем пластика и стали, в то время как лучшие реаниматологи пытались завести его сердце, остановившееся под непомерным грузом тяжелейшей интоксикации химикатами и ожогов третьей степени, охвативших более двадцати процентов его тела.

Огонь, смешанный с ядовитыми испарениями разорванных контейнеров, выбил из легких Галли последний глоток жизни в ту секунду, когда он бежал в эпицентре взрыва. Огонь охватил левую сторону его лица, безжалостно уничтожив волосы, ухо и перекинувшись на шею, чтобы спуститься ниже, на предплечье левой руки, живот и грудь. Превратить некогда величественную татуировку в уродливое месиво из кровоточащих рубцов и обугленной плоти.

Четыре минуты. Это длилось всего четыре минуты, но для Джуна, сидевшего на жесткой лавке в коридоре, они растянулись в четыре мучительных часа, в течение которых он смотрел на свои собственные руки, перемотанные бинтами до самых кончиков пальцев. Это было напоминанием о том, как он вытаскивал Галли из огня. Он сидел в звенящей пустоте, уставившись в пустоту, пока за стеной врачи констатировав клиническую смерть, пытались спасти жизнь Галли. В эти мгновения перед его глазами пронеслась вся его жизнь, неразрывно связанная с тем, чье сердце сейчас отказывалось биться. Он вспоминал их первую встречу, те годы, когда он шел за Галли тенью, прикрывая его спину в бесконечных стычках и сам чувствуя на себе жар чужих пуль. Вспоминал, как Галли, несмотря на свой вспыльчивый нрав, раз за разом вытаскивал Джуна из самых глубоких ям, в которые тот умудрялся попадать.

Когда над портом небо раскололось от оглушительного грохота, мир для Джуна перестал существоват, осталась только ослепительная вспышка и ледяной ужас осознания: Галли был там. Альфа не колебался ни доли секунды, пока остальные отстреливались от надвигающегося Интерпола, он бросился прямо в разверстое горло ада. Полностью игнорируя раскаленный воздух, который при каждом вдохе обжигал легкие, словно жидкий свинец.

Хаос был абсолютным. Стонали деформированные металлические балки, грохотали звуки скользящих пуль, а из разорванного контейнера хлестало полыхающее топливо, превращая бетон в раскаленную сковороду. Джун увидел его среди этого безумия. Галли лежал чуть дальше от самого эпицентра, на боку, его одежда была охвачена хищным, ядовито-оранжевым пламенем, которое с жадностью пожирало ткань и плоть. Альфа рванул вперед, не замечая, как подошвы его ботинок начали плавиться, и схватил Галли за предплечья. Боль в собственных ладонях была мгновенной и острой. Кожа зашипела, соприкасаясь с горящим материалом, но Джун только сильнее стиснул зубы, издавая хриплый, утробный рык. Он буквально вырывал тело друга из лап огня, таща его прочь, мимо горящего контейнера, который грозил в любую секунду превратить их обоих в пепел.

Альфа тянул его через завалы, обжигая руки до волдырей, пока не достиг спасительной, влажной тени джунглей, где воздух был чуть прохладнее, но пропитан гарью. Галли продолжал гореть, пламя не хотело отпускать свою добычу, оно вилось змеями по его плечам и руке. Джун в безумии начал сбивать огонь голыми руками, не чувствуя, как его собственные ладони превращаются в багровое месиво. Альфа набрасывал на Галли ошметки своей куртки, валил его в сырую землю, пока последний язычок пламени не погас с противным шипением.

В этот момент из густой зелени выскочили их люди, те, кто затаился в засаде, ожидая сигнала, но теперь движимые только страхом за своего босса. Под прикрытием тропического ливня и дымовой завесы, которую обеспечил взрыв, они подхватили изуродованное тело Галли. Хаос за спиной еще не утих, звуки бойни их людей, которых Джун оставил там, отдавая в лапы Интерполу. Но сейчас главным было только одно - успеть спасти Галли.

Каждая минута была на счету. Альфу доставили в первую ближайшую клинику, где врачи совершали невозможное. В течение первых сорока восьми критических часов, когда жизнь в Галли едва теплилась, а его дыхание было лишь призрачным намеком на существование, Джун сидел в коридоре, сжимая собственные перебинтованные руки. Он молился всем богам, чтобы сталь, из которой был выкован его друг, выдержала этот последний, самый жестокий обжиг.

Но пока доктора боролись за плоть, душу Джуна разрывали на части противоречивые чувства. Его мучила совесть за то, что он бросил часть своих людей на растерзание правосудию ради спасения босса. И одновременно с этим его захлестывала холодная, кристаллизованная ярость. В его голове, словно пульсирующая рана, билось одно имя: Тэхен.

Джун смотрел на свои перебинтованные руки, которые всё еще горели от яростного пламени порта, и в его душе поднималась волна глухой, захлёбывающейся ненависти к омеге, ставшему их проклятием. Тэхен, этот мальчишка, появившийся в порту из ниоткуда, одним своим присутствием превратил идеально выверенную стратегию Galli House в руины. Из-за него рухнули планы по уничтожению Аурелио, была принесена в жертву безопасность всей организации и, что самое страшное, растоптано их достоинство. Галли, который прежде был для своих людей неоспоримым богом, чьё слово считалось законом, пал жертвой слепой страсти, подставив спину под удар и предав доверие тех, кто верил в его неуязвимость.

Теперь тело Галли было изуродовано шрамами, и Джун понимал, что эта цена за «любовь» может стать фатальной для всей империи. Пока он боролся за жизнь в критические сорок восемь часов, альфа осознавал масштаб катастрофы. Офицеры из Интерпола уже почуяли кровь и не оставят их в покое, а преданные солдаты могут отвернуться от лидера, который перестал быть железным монолитом. Империя трещала по швам, а Джуну оставалось только сидеть в этой удушливой тишине и ждать, надеясь на чудо. Он ненавидел Тэхена за то, что тот сделал Галли смертным, но больше всего ненавидел собственное бессилие перед лицом смерти, которая пыталась забрать человека, бывшего для него единственным ориентиром.

Стерильная тишина израильской клиники, нарушаемая лишь мерным, механическим вздохом аппарата искусственной вентиляции легких, казалась Джуну оглушительнее любого взрыва. За тяжелыми дверями операционного блока, в густом мареве антисептиков и холодного света бестеневых ламп, в эти секунды решалась судьба не просто человека, а целой теневой империи, чей фундамент зашатался под ударами судьбы.

Благодаря старым, проверенным временем связям и негласному вмешательству их ключевого партнера с Кубы, который задействовал все рычаги влияния в обход официальных каналов, Галли удалось буквально вырвать из цепких, уже сомкнувшихся на его горле лап смерти. Всего через сорок восемь часов после взрыва в Монтего-Бей он был переправлен спецбортом, настоящим летающим госпиталем, на Ближний Восток. Поскольку оставаться на Ямайке было равносильно смертному приговору. Не только из-за ограниченных в сравнении с мировыми стандартами ресурсов медицины, но и из-за того, что ищейки Интерпола уже рыскали по всему острову, допрашивая каждого портового грузчика в поисках возмозно выжившего Короля наркоимперии.

После того как сердце Галли на те самые четыре бесконечных минуты погрузилось в ледяное безмолвие клинической смерти, консилиум лучших специалистов принял единственно возможное, хоть и крайне рискованное решение - ввести альфу в состояние глубокой медикаментозной комы. Его тело превратилось в неподвижный, хрупкий сосуд для долгого, изнуряющего и мучительного восстановления, где каждая секунда была битвой за сохранение функций организма.

Два месяца, пока альфа находился в этом искусственном небытии, лишенный возможности видеть, слышать или чувствовать, стали для Джуна временем персонального ада на земле. Это был период труда по удержанию ускользающей власти, когда каждый день приносил новые известия о предательствах и потерях. Пока хирурги, словно ювелиры, склонившиеся над безнадежно разбитым, слой за слоем иссекали мертвую плоть и проводили сложнейшие операции по аутодермопластике. Пересаживали кожу с бедер Галли на его изуродованное лицо, шею и грудь, отказываясь от любых лишних эстетических манипуляций ради сохранения функциональности и выживания. Джун за это время вел свою жестокую войну в густых тенях мирового криминалитета.

Империя, строившаяся годами на крови, верности и железно дисциплине, дала глубокую, пугающую трещину, через которую наружу полезла вся гниль человеческой натуры. Те немногие, кто попадали с улиц в беспощадные лапы допросов Интерпола, не выдерживали физических пыток или, что случалось чаще, ломались под грузом сладких, но лживых обещаний мнимой свободы и программы защиты свидетелей. Они сдавали координаты периферийных складов, раскрывали схемы поставок и рушили узлы, которые годами обеспечивали бесперебойную работу структуры, надеясь спасти свою шкуру ценой головы босса. Однако именно в этот критический момент, когда, казалось бы, всё должно было рухнуть, во всей своей гениальности проявилась созданная Галли система. Сложнейшая иерархическая пирамида с жестким разделением доступа, где иногда даже опытные бойцы с татуировкой «G» на плече зачастую не знали своего лидера прямо в лицо, в основном контактируя либо с Джуном, либо с другими приближенными к Галли людьми. Информация о ключевых активах, складах и прочем была дозирована настолько строго, что предательство на низовых и средних уровнях не могло обрушить сам фундамент организации.

Многие из партнёров, с кем Галли вел дела годами, теперь смотрели на него с плохо скрываемым опасением. Охваченные параноидальным страхом перед близостью Интерпола и возможным крахом его империи, они начали стремительно забирать свои активы, выводить средства из общих фондов и в одностороннем порядке отказываться от выполнения контрактов. Эти люди, привыкшие к стабильности и силе, прекрасно понимали, что в их жестоком бизнесе действует неумолимый закон карточного домика. Стоит упасть хотя бы одной ключевой карте, стоит лидеру показать малейшую слабину или дать повод усомниться, и вся сложнейшая конструкция, десятилетиями державшая баланс сил в регионе, неминуемо рухнет, погребая под своими обломками абсолютно всех. И Джуну одному было сложно удержать все на месте, не позволяя картам разлететься, пока Галли не очнётся.

Альфа действовал в эти месяцы с предельной жесткостью, свойственной человеку, которому нечего терять, но было что защищать. Он лично подавлял бунты, которые начали только-только разгораться в отдаленных филиалах среди тех шестерок, что поспешили списать старого льва со счетов и уже начали делить его территорию. Иногда его людям приходилось идти на прямые, кровопролитные стычки с оперативниками Интерпола, превращая улицы городов в поля сражений. Все, чтобы любыми средствами отвести след от главного офиса, от секретных лабораторий в джунглях и, самое главное, от палаты, где в тишине и холоде израильской ночи Галли боролся за каждый свой вдох. Альфа чувствовал, как с каждым днем его собственные силы иссякают, но не позволял себе даже часа на расслабление. Знает, что враги только и ждут момента, когда верный пес потеряет бдительность, чтобы нанести окончательный удар в самое сердце их организации.

Но, как оказалось, самым сложным и изматывающим испытанием стало не удержание власти в отсутствие лидера, а само пробуждение Галли.

Это было возвращение из ада человека, чье сознание всё еще горело в огне Монтего-Бей, чья кожа была стянута рубцами, а голос напоминал скрежет металла по стеклу. Но даже в этом состоянии, только едва придя в себя, едва осознав, что он всё еще жив, Галли не спросил о своем состоянии, не поинтересовался судьбой империи.

Первое, что сорвалось с его запекшихся, израненных губ это хриплый, едва различимый в тишине палаты шепот, в котором, несмотря на слабость, сквозила всё та же безумная, разрушительная страсть. Он звал Тэхена, все ещё находясь в бреду. В этом единственном имени, произнесенном вопреки боли и здравому смыслу, Джун услышал приговор своей надежде на то, что огонь выжег из сердца Галли эту пагубную привязанность. Альфа, собранный по частям, лишенный уха и покрытый шрамами, в первую очередь искал того, кто, по мнению его друга, был главной причиной случившегося. Джун стоял у окна, глядя на неоновые огни города, и чувствовал, как внутри него закипает холодная ярость. Альфа понимал, что война за выживание Galli House только начинается, и самым опасным врагом в ней будет не Интерпол и не конкуренты, а та неодолимая жажда, которую его босс всё еще испытывал к омеге. Галли вернулся, но вместе с ним вернулся и тот кошмар, который едва не превратил их жизни в пепел. И теперь Джуну предстояло решать, как защитить друга от самого себя, пока этот внутренний пожар не довершил то, что начал взрыв на Ямайке.

Местонахождение Галли скрывалось с тщательностью. Официально он числился пропавшим без вести или погибшим в пламени Монтего-Бей, но среди верхушки синдиката шепотом передавалась весть о том, что Король Ямайки жив. Это знание удерживало самых верных от окончательного предательства. Лишь единицам, тем немногим старым и проверенным партнерам, чья преданность была скреплена не только деньгами, но и многодетним доверием - было позволено навестить Галли. Одним из таких немногих был Кенджиро Сато, сын верховного главы одного из самых могущественных кланов якудза в Токио. С которым Галли связывала бурная молодость и амбициозный контракт на поставку оружия, заключенный незадолго до катастрофы. Галли никогда не ограничивался лишь наркоторговлей. Его аппетиты медленно простирались далеко на восток, и поставки современного вооружения в самое сердце Японии должны были стать тем самым первым шагом, который вывел бы Galli House на мировой уровень влияния, вне Карибского бассейна.

Когда Галли наконец начал подавать первые признаки возвращения к сознанию, Джун понял, что оставаться в Израиле более невозможно. Ищейки Интерпола, обладая звериным чутьем могли подобраться слишком быстро. Было принято стратегическое решение перевезти альфу в Токио как только он очнётся под крыло Кенджиро, в закрытую частную клинику, скрытую в недрах небоскребов Синдзюку. Туда, где законы якудза имели куда большую силу, чем международные ордера на арест.

Альфа очень мало спал, проводя большую часть времени в бесконечных перелетах между Ямайкой, где нужно было выжигать каленым железом любые попытки бунта и восстанавливать разрушенные логистические узлы, и Японией, где за спиной Галли всегда стояла стена из преданных людей.

Во главе охраны в Токио Джун поставил Малика, человека, чья преданность граничила с фанатизмом, преданного пса, который ранее был приставлен охранять Тэхена. Малик был идеальным исполнителем, молчаливым, но само его присутствие напоминало альфе о той роковой ошибке, которую совершил Галли, впустив в свою жизнь омегу из другого мира. О самом Тэхене Джун старался не думать. Для него этот мальчишка перестал существовать в ту секунду, когда прогремел взрыв. В его сознании Тэхен был помехой, клейменным позором, который едва не погубило всё, что они строили годами. И Джун дал себе молчаливое обещание: если этот омега когда-нибудь снова осмелится ступить на ямайскую землю он лично скрутит ему шею, не взирая на чувства своего босса. Даже если Галли ему этого не простит, альфа останется на той стороне защиты интересов наркоимперии, где всегда был.

Токио встретил тогда их не солнцем, а серым, вязким туманом, который окутывал небоскребы Синдзюку, словно бинт. Когда Галли проснулся снова в уже новой палате, Джун стоял у изножья кровати. Лицо его правой руки казалось монолитным, а руки, всё еще стянутые эластичными бинтами, неподвижно лежали вдоль тела. На тумбочке рядом с мониторами, отсчитывающими рваный ритм сердца, лежал новенький паспорт с темно-синей обложкой и пачка документов, которые пахли типографской краской и новой, фальшивой жизнью.

- Ты все сделал как я просил? - хриплый истощенный голос альфы казалось был еле слышен.

- Да, Чона Галли больше нет, - голос Джуна прозвучал в тишине палаты как приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. - Он сгорел в порту Монтего. Интерпол теперь со связанными руками.

Галли повернул голову, и резкая, обжигающая боль в шее напомнила ему о том, какую цену он заплатил. Его взгляд, мутный от лекарств, но всё еще хищный, впился в документы.

- Здесь ты Чон Чонгук, - продолжал друг, и в его глазах Галли читал преданность. - Инвестор, проходящий длительное лечение в Японии, полностью чистое имя.

Чон Галли, Король Ямайки, мужчина, который позволял себе любить и был не уязвимым, исчез в огне на долгое время. Тот, кто лежал сейчас на этой койке под чужим именем, был лишь тенью, призраком, созданным из пепла.

- Чонгук... - прохрипел, и этот новый звук собственного голоса показался ему чужим, словно примерял на себя кожу мертвеца.

В Токио он был никто, лишь биометрические данные в базе, надежно скрытые от ищеек Интерпола. Альфа был заперт в этом бетонном лабиринте под именем, которое не вызывало у него ничего. Но это пока, это имя было временной стеной отделяющей его от прямой связи с преступным миром.

Пропитанная запахом антисептиков и дорогого японского минимализма палата в самом сердце Токио стала для Галли новой камерой. Куда более тесной и беспощадной, чем любая тюрьма. За окнами небоскребов Синдзюку бушевал океан неоновых огней, жизнь неслась в сумасшедшем ритме, но здесь, за стеклами, время превратилось в густую, вязкую субстанцию, сквозь которую Галли приходилось продираться с боем каждую секунду. Прогнозы врачей, сухие и безэмоциональные, сулили ему долгую, изнурительную реабилитацию. Но для человека, который привык подчинять себе обстоятельства одним взглядом или движением руки, этот вердикт звучал как смертный приговор.

Кожа, пересаженная хирургами с бедер, прижилась, но на стыках она начала обрастать грубыми, уродливыми шрамами, которые багровыми тяжами перечеркивали его тело, превращаясь в стягивающую, неживую пленку. Каждое движение вначале стоило ему колоссальных усилий: кожа сковывала мышцы, не давая расправить плечи или поднять руку, словно он был замурован в собственный обгоревший экзоскелет. Галли, который всегда гордился своей ловкостью и силой, теперь ощущал себя унизительно слабым. Тем, кому невыносимо сложно просто жевать пищу из-за стянутой кожи лица и шеи, тем, кто вынужден был опираться на чужие руки, чтобы просто дойти до уборной, и тем, кто оставался прикованным к постели еще долгие недели после того, как медикаментозный туман наконец рассеялся.

Но страшнее физической немощи, страшнее осознания того, что ему придется заново учиться водить, держать оружие и драться, было ледяное, выжигающее изнутри одиночество, которое он никогда не испытывал прежде с такой ясностью. Всю свою жизнь Галли был один по собственному выбору или по велению судьбы. Папа покинул его слишком рано, оставив лишь горечь утраты, в жестоком мире банд не существовало места для дружбы, а его окружение всегда состояло либо из безликих солдат и телохранителей, либо из деловых партнеров, готовых вонзить нож в спину при первой возможности.

Омеги, проходившие через его постель, были для него лишь мимолетными видениями из вина и похоти, телами без души, к которым он никогда не привязывался, зная, что любая эмоциональная близость в его мире фатальна. И эта фатальность настигла его в образе Тэхена. Омеги, к которому он прикипел всем своим существом за тот единственный, сумасшедший месяц на Ямайке, и теперь отсутствие этого человека рядом мучило его куда сильнее, чем багровые рубцы на груди.

По ночам, когда боль в теле становилась особенно острой, Галли не хватало рядом Тэхена. Его запаха, влажного, сладкого аромата маракуйи, который, казалось, навсегда покинул его легкие. Альфа закрывал глаза и пытался вызвать в памяти мерное сопение омеги под боком, трепет его длинных ресниц в утреннем свете, мягкость бедер и сонный, ласковый голос, зовущий его по имени, но в ответ получал лишь тишину японской ночи.

- Тэхен... где он? - выдохнул Галли в один из первых вечеров, когда его голос, сорванный интубацией и ожогами, наконец начал спокойно подчиняться ему.

Джун, стоявший у окна и в очередной раз просматривавший отчеты о поставках оружия через Сато, лишь на секунду замер, прежде чем ответить привычным, ровным тоном:

- Тебе нужно думать о себе, Галли, - альфа называл его настоящим именем только когда они были вдвоем, ведь для мед персонала здесь числился совершенно другой человек. - О выздоровлении, об империи, о том, что Интерпол буквально дышит нам в затылок. С Тэхеном, я думаю, всё отлично.

Галли почувствовал, как сердце ухнуло в холодную пустоту, а в висках забила горячая, пульсирующая кровь.

- Что значит «ты думаешь»? - выговорил, с трудом ворочая пересохшим языком, в то время как воспаленный мозг начал подбрасывать ему рваные, страшные кадры из порта в Монтего-Бей.

В его памяти, словно в замедленной съемке, снова и снова всплывал свист снайперской пули, направленной в сторону омеги, крики, запах гари и тот последний момент, когда он пытался закрыть Тэхена собой.

- Джун, не зли меня... - прохрипел альфа, пытаясь приподняться на подушках, отчего свежие шрамы на груди отозвались резкой, колющей болью. - Почему он не здесь? Почему он не сидел у этой чертовой койки? Если он пострадал... если с ним что-то случилось по твоей вине, пока я был в отключке...

- С ним всё в порядке, - резко перебил его альфа, наконец повернувшись и глядя на босса жестким, непроницаемым взглядом. - Омега жив, он в безопасности, это всё, что тебе нужно знать сейчас. У нас убытки по трем портам, Галли. Сато ждет подтверждения сделки, а часть наших людей на Ямайке готова перегрызть друг другу глотки. Твои мысли должны быть заняты бизнесом, а не омегой, который чуть не отправил нас всех на тот свет.

Но Галли словно разучился в этот момент думать логически или слышать доводы рассудка. Его голова разрывалась между холодными цифрами отчетов и загадкой, которую представляло собой отсутствие Тэхена. Тысячи вариантов: от тяжелого ранения до смерти в огне - проносились перед его глазами, вызывая настоящий мороз по горячей, стянутой рубцами коже. Альфа нуждался в своем омеге не из похоти или привычки, он нуждался в нем как в единственном доказательстве того, что сам всё еще жив, что всё еще человек, а не просто собранная по частям машина. И то, как настойчиво Джун переводил тему, заваливая его истощенный мозг работой, только подпитывало его тревогу, превращая её в глухую, яростную решимость во что бы то ни стало узнать правду.

Процесс реабилитации превратился для Галли в бесконечный, изнурительный цикл боли, где каждый прожитый день ощущался не как шаг к выздоровлению, а как очередное сражение на проигранной войне, в которой его главным врагом было собственное тело. К нему приставили опытного реабилитолога, омегу по имени Ринтаро. Человека с обманчиво мягкими чертами лица и тихим, почти шелестящим голосом, который, вопреки своей внешней хрупкости, обладал железной волей. Больница осточертела Галли до зуда под кожей. Скованный жесткими компрессионными повязками и специальными жилетами, призванными сдерживать рост рубцовой ткани, он вынужден был заново учиться элементарным вещам, которые раньше делал не задумываясь. Каждое утро начиналось с мучительной растяжки: Ринтаро заставлял его преодолевать сопротивление стянутой кожи, которая, подобно сыромятной, высохшей на солнце, сковывала его движения, превращая любую попытку поднять руку или повернуть голову в пытку.

Этот омега был беспощаден в своей профессиональной строгости, игнорируя глухой рык Галли и его яростные взгляды, которыми тот пытался испепелить всё вокруг. Иногда, чтобы разбавить гнетущую тишину, наполненную лишь тяжелым дыханием альфы и скрежетом его зубов, доктор заводил неспешные разговоры, пытаясь отвлечь Галли от дыры неизвестности.

- Вы сегодня делаете успехи, мистер Чон, - мягко произносил Ринтаро, с усилием отводя плечо альфы назад, игнорируя то, как на шее мужчины вздуваются жилы. - Посмотрите, как падает снег за окном. В Японии говорят, что такой редкий снег очищает мир от старых грехов. А что значит снег в вашей стране?

- На моей родине снега нет, - хрипел в ответ Галли, чувствуя, как рубец на груди тянет кожу до предела. - Эта белизна слепит глаза, Ринтаро. Мне не нужно очищение, мне нужно, чтобы это чертово тело снова меня слушалось.

- Терпение это тоже оружие, - философски замечал омега, переходя к разработке пальцев левой руки. - Ваше тело как кинжал, который побывал в горне. Теперь его нужно заново заточить, а это не делается быстро. Расскажите, какой была ваша первая машина? Говорят, мужчины помнят это лучше, чем первый поцелуй.

Альфа на это только закатил глаза и зашипел, когда кожа снова болезненно натянулась. Никакие разговоры не могли затянуть ту пропасть, что образовалась в его сознании после исчезновения Тэхена из его жизни.

Когда, наконец, пришло время снять основные бинты, Галли впервые за долгое время решился подойти к зеркалу, и то, что он там увидел, заставило его на мгновение забыть, как дышать. Из зазеркалья на него смотрел абсолютно чужой, пугающий человек. Левая сторона лица была исчерчена багровыми и белесыми шрамами, отсутствовала половина брови, и хотя глаз чудом остался цел, его окружала сеть тонких морщинок-рубцов. Часть кожи головы на виске выгорела, и теперь волосы там росли неровными клочьями, обнажая лысину над изуродованным, но сохранившим слух ухом. Шея, ставшая главной проблемой реабилитации, выглядела как натянутая струна, мешая не только свободно двигаться, но и сглатывать. А на груди, там, где когда-то гордо красовалась татуировка «G», символизирующая его дом и его власть, теперь зияло выжженное поле. Огонь буквально добрался до самого сердца его империи, оставив на память лишь хаос из рубцов.

Галли не слишком заботила красота, он всегда знал цену, которую платил телом. Но видеть в зеркале монстра, а потом представлять, как на него будет смотреть Тэхен, этот чувственный омега с глазами, полными чистоты, было невыносимо. Не то, чтобы Галли казалось, что это оттолкнет омегу, но собственный вид казался ему пугающим для Тэхена.

Только спустя полтора месяца после пробуждения, когда Галли уже мог самостоятельно передвигаться, хоть и со скованностью, он дождался возвращения Джуна. Тот не навещал его три недели, на один из складов в Порт-Антонио совершил налет Интерпол, и ситуация требовала личного вмешательства.

Альфа тогда вошел в палату уставшим, его плечи под тяжелым пальто казались опущенными, а руки, теперь постоянно скрытые кожаными перчатками, чтобы спрятать следы ожогов, тяжело потирали переносицу. Галли стоял у окна, завороженно наблюдая, как японская зима медленно поглощает город, укрывая Токио белым саваном. Любопытное зрелище, чуждое человеку, рожденному в вечном лете.

- Мы потеряли склад, босс. Потери огромные, - глухо начал альфа, садясь на стул. - Я ищу крысу. Кто-то слил координаты за два часа до отгрузки. Интерпол кажется знает наши графики лучше, чем мы сами.

Галли слушал его, не оборачиваясь, наблюдая, как снежинка тает на стекле.

- Ты мне лучше расскажи вот что, Джун, - его голос, севший и надтреснутый, разрезал пространство палаты. - Где Тэхен?

Альфа тяжело выдохнул, его пальцы в перчатках впились в колени.

- Сейчас не время... у нас дыра в логистике, партнеры из Венесуэлы и Колумбии начинают задавать вопросы о стабильности...

- Я достаточно слушал про склады, крыс, и проблемы с поставками, - Галли резко оборвался, и в его голосе послышалась сталь, которую так и не выжег огонь. - Мне нужна наконец то правда о том, где Тэхен? Что произошло с ним после взрыва в порту? Почему спустя столько времени он не появился здесь?

Джун поднял голову, его лицо было жестким, как гранит.

- Вопрос о том, где этот омега, не так важен, как то, что за твоей спиной тебя предают твои же люди. Интерпол висит у нас на хвосте уже несколько месяцев, Галли! Из-за твоей... привязанности задерживаются поставки, которые кормят тысячи семей наших людей. Ты понимаешь масштаб катастрофы?

Альфа резко развернулся, и это движение, полное боли и ярости, заставило Джуна инстинктивно отпрянуть и выпрямиться. Черные, словно тьма, глаза - единственное, что осталось неизменным на его изуродованном лице. И сейчас они горели холодным, смертоносным огнем.

- Я повторю еще один раз, если ты меня плохо слышишь, - альфа сделал шаг вперед, его фигура в компрессионном жилете выглядела зловеще. - Где, мать твою, Тэхен?!

Именно тогда Джун понял, что увиливать больше невозможно, но не собирался просто отчитываться. Он собирался вставить своему боссу и другу мозги на место, даже если для этого придется ударить по самому больному. Альфа поднялся, его статура выпрямилась, как струна, словно готовился к настоящей драке. И в воздухе между ними вспыхнуло такое напряжение, что, казалось, пространство вот-вот начнет трещать.

- Ты слишком много внимания уделяешь тому, кто этого не заслуживает, Галли! - выплюнул Джун, его слова били точнее пуль. - Ты хочешь правду? Ты хочешь знать, где он? Да пока ты гнил в коме и учился дышать заново, этот омега...

Он сделал паузу, его голос стал жестким и жестоким, как реальность, от которой тот так долго пытался оградить своего босса.

- Да, Тэхен не сидел у твоей койки, не оплакивал и не молился чтобы твое сердце не перестало биться. Потому что он причина, по которой ты сейчас похож на кусок обгорелого мяса! Не так важно знать где он в то время как мы теряем империю из-за твоей одержимости! Галли, открой глаза! Тэхен это пуля, которая всё еще находится в твоей груди, и если я её не вытащу сейчас, она тебя прикончит быстрее, чем Интерпол!

Напряжение в стерильной палате достигло того критического предела, когда воздух, казалось, начинает искрить, предвещая неминуемый взрыв, способный разнести в щепки последние остатки их былой дружбы. Галли, чье лицо в неровном свете зимнего дня напоминало застывшую маску из шрамов и ярости, задохнулся от непонимания. Его голос, хриплый и надтреснутый, сорвался на угрожающий рык:

- Что значит не так важно?! Черт возьми, Джун, я не ясно дал тебе понять, что головой отвечаешь за его безопасность! Я доверил тебе самое дорогое, что у меня было!

Но альфа не дрогнул. Он лишь устало оскалился в ответ, и в его глазах промелькнула холодная, звенящая ненависть, которую он больше не считал нужным скрывать. Даже не смотря кому он говорит это в глаза.

- Я не собираюсь отдавать свою жизнь или жизни наших людей за предателя, Галли. Никогда.

Эти слова ударили по альфе с такой сокрушительной силой, что на мгновение ему показалось, будто земля уходит из-под ног. Предатель? Это слово, грязное и липкое, никак не вязалось с образом Тэхена, омеги, который был его спасением, а не его погибелью. Галли замер в полном недоумении, чувствуя, как внутри него разрастается ледяной холод, но Джун продолжал свою атаку из слов, не давая ему опомниться.

- У тебя было много времени с тех пор как ты очнулся, Галли. Достаточно времени, чтобы сложить пазл, если бы твои мозги не были так забиты его сладким голосом. Ты хотел знать, где Тэхен? Он вернулся в Америку. Домой, в свой уютный мир, к своей правильной семье. Он не пытался вернуться на Ямайку, не пытался узнать дышишь ты еще или уже давно кормишь рыб в порту Монтего-Бей. И даже если бы он только посмел сунуться обратно, клянусь, я бы лично пустил ему пулю в лоб, чтобы избавить тебя от этой заразы.

Кровь Галли вскипела мгновенно, выжигая остатки рассудка. Забыв о боли, о том, как опасно натягивается пересаженная кожа на груди и шее, он бросился на Джуна. Его правая рука, всё еще сохранившая остатки прежней стальной хватки, мертвой хваткой вцепилась в воротник пальто альфы. Физическая боль от резкого движения была невыносимой, шрамы будто заныли хором, грозя разорваться, но эта боль была ничем по сравнению с тем пожаром, что бушевал внутри. Он смотрел в глаза своего друга и мечтал сжать ему горло, мечтал уничтожить того, кто посмел осквернить его омегу. Но Джун не боялся. В его взгляде не было ни тени страха перед искалеченным боссом, лишь глубокая, горькая уверенность человека, который знает страшную правду.

- Остынь, - Джун спокойно, но твердо перехватил руки Галли, заставляя его отпустить воротник.

Альфа действовал осторожно, помня о бандаже на плече друга, и его голос стал пугающе тихим.

- Его забрал Интерпол прямо из порта. А спустя неделю я через свои каналы узнал, что Тэхен проходил ключевым свидетелем по делу о взрыве. Галли, он скормил им историю о том, что ты держал его в плену! Что он всего лишь несчастный турист, волею случая попавший в перестрелку двух банд. Я не знаю всех подробностей той лжи, что он наплел следствию, но посмотри на факты. Они никогда еще так активно не пытались нас задушить. Откуда они узнали о встрече с Аурелио? Откуда знали точное время, место, день? И почему всё это случилось именно тогда, когда этот мальчишка появился там, где его не должно было быть?!

Галли отпрянул, тяжело дыша. Его шея, еще не до конца разработанная, заныла от напряжения, когда он начал исступленно мотать головой, пытаясь отогнать эти мысли, как назойливых мух. Это был бред, грязный навет, попытка Джуна оправдать собственные ошибки.

- Зачем ему было соваться в этот грёбаный порт, Галли? - продолжал давить альфа, делая шаг вслед за ним. - Ты действительно думаешь, что он приехал туда просто потому что скучал? Зачем он давал против тебя показания?!

- Он защищался! - выкрикнул Галли, и его голос сорвался на хрип. - Интерпол мог надавить на него, пригрозить соучастием! Ты не знаешь о чем они говорили! А в порт он приехал, потому что боялся за меня!

На это Джун лишь горько рассмеялся, звук был сухим и коротким, как щелчок затвора.

- Ты сам-то себя слышишь? Этот идиот прострелил себе ногу, Галли! Прострелил чертову ногу, лишь бы оказаться там, куда через тридцать минут заявился спецназ Интерпола! Да сложи ты уже два плюс два, ради всего святого!

- Бред! - зарычал Галли, и в этом крике было столько боли, что стекла в палате, казалось, завибрировали. - Ты несёшь ничем не доказанную чушь! Тэхен не предатель! Он мог быть глупым, мог действовать на эмоциях, мог совершать ошибки, но он бы никогда, слышишь, никогда не подставил меня под пули!

- Он слишком много знал, - Джун подошел вплотную, его статура замерла перед Галли, подавляя его своей непоколебимой правотой. - Ты впустил его в свой дом. Ты позволил омеге из семьи законников узнать изнанку своей империи. Ты стал слаб, Галли! Посмотри на себя в зеркало - вот цена твоей дикой любви. Ты обесценил всё, ради чего проливал кровь, ради чего ты годами строил Galli House. Ты повернулся к нам спиной, лишь бы не отрывать взгляда от его лица, и в итоге получил нож в спину, которую тот так нежно обнимал.

В груди Галли разрасталась дикая, раздирающая боль. Каждое слово Джуна попадало точно в цель, потому что в глубине души, в той самой темной и честной её части, Галли понимал, что в части его слов была правда. Любовь ослепила его, сделала уязвимым, превратила из хищника в жертву. Но сердце, его искалеченное сердце, продолжало бунтовать. Любовь к Тэхену была для него единственным, что имело смысл в этом пепелище.

Джун смягчился, увидев, как Галли медленно оседает, как его плечи поникают, пытаясь разобрать услышанное. И он не понимал, как его самый преданный человек может говорить ему подобное. И почему так уверен, почему не боится, хотя стоило. Джун подошел и осторожно положил руку на плечо друга, на то самое, что было в бандаже, и заговорил тихо, с ноткой искренней горечи:

- Я видел всё, Галли. Видел, как ты нарушил главное правило, убив Рафаэля из-за него. Видел, как ты показывал ему изнанку своего мира, как учил стрелять, как брал с собой туда, куда посторонним вход запрещен. Я видел, как ты тонешь в нем, как становишься мягким, как слабеешь, стоит ему появиться на горизонте. Ты встал перед врагом на колени на глазах у своих людей, Галли. Ты был готов отдать жизнь за него. А на что был готов он? Просто бросить свою скучную жизнь ради экзотики? Мог бы он подставиться под пули ради тебя так, как это сделал ты?

Галли снова вскинулся, обернувшись, его правая рука снова вцепилась в Джуна, а в лицо альфе вырвался яростный хрип:

- Не смей! Ты ничего не знаешь! Тэхен отказался от семьи ради меня, он остался рядом, когда весь его мир кричал ему бежать! Он чувствовал опасность и пошел на всё, чтобы уберечь меня. А пули... мой омега не должен быть моим щитом, Джун! Слышишь? Он не должен бросаться под свинец! Его задача просто любить меня и быть рядом, а я сам встану между ним и любой пулей, я никогда не буду прятаться за его спиной! Это Аурелио... эта змея всегда играла грязно, он мог сдать нас Интерполу, чтобы выторговать себе жизнь! Начни уже думать в правильном направлении!

- Аурелио повязали, Галли, - Джун печально покачал голвой. - Если бы это он сдал тебя Интерполу, он бы сейчас не гнил в камере, ожидая пожизненного. Он был не при чем. Значит, была третья фигура. И этой фигурой был Тэхен. Он единственный, кто был связан с законом по крови всю жизнь. Вспомни ваши последние дни. Ты был на взводе каждый раз, когда возвращался в офис после ссор с ним. Он не хотел принимать твою деятельность, Галли. В нем всегда жила эта жилка "правильного".

- Ему не зачем было сдавать меня Интерполу, он никогда не был мне врагом.

- Может быть ты многого просто не знаешь.

Хватка Галли начала слабеть. Пальцы медленно разжимались, и он бессильно опустил руки. Мысли, подобные ядовитым змеям, начали заползать в его голову, отравляя последние капли надежды. Слова Джуна звучали пугающе логично, выстраивая беспощадную картину.

«Почему ты доверяешь мне? Я ведь связан с полицией...» - внезапно всплыл в памяти тихий голос Тэхена, сказанный когда альфа показывал ему свой офис на Ямайке, когда открыл двери в свой мир. Галли тогда лишь с уверенностью и нежность в голосе говорил ему, что омега не похож на того, кто способен всадить нож в спину.

А может, способен? Может быть, всё это время за мягкой кожей и ласковым взглядом скрывался расчетливый наблюдатель? Галли смотрел на падающий снег за окном, и ему впервые стало по-настоящему холодно. Холоднее, чем в ту секунду, когда он очнулся после комы. Мир, который он так отчаянно пытался спасти, окончательно превращался в прах. И самым страшным было то, что альфа больше не знал, кому верить: своему самому верному другу или собственному израненному сердцу. Галли закрыл глаза, но вместо темноты увидел Тэхена, его смех по вечерам, как он вешался на него, встречая с работы, его нежность, его жар... его слезы в порту и тот прощальный взгляд, который сквозь призму убеждений Джуна, казался не полным любви, а скрытого торжества. Нет, это бред... или всё-таки...?

- Все что я знаю, так это то, что Тэхен никогда б.

Но в то время его друг не собирался останавливаться. Он чувствовал, что ледяная корка, которой Галли окружил себя за годы правления, треснула, и в эту трещину нужно было вливать раскаленный свинец суровой реальности, пока она окончательно не превратилась в смертельную рану. Альфа сделал шаг вперед, снова сокращая дистанцию до минимума, и его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемого напряжения, заполнил стерильное пространство палаты, словно удушливый дым.

- Посмотри на себя, Галли, - Джун почти выплюнул эти слова, указывая на бандаж и стянутую рубцами кожу. - Пока ты здесь сохнешь по мальчишке, который предал тебя и сбежал домой при первой же возможности, твои люди на Ямайке грызутся за остатки влияния. А те, кто еще верен, задаются вопросом: остался ли в этом теле тот, за которым они шли в огонь, или там теперь только выжженная пустыня и сопливые воспоминания о курортном романе? Им нужен лидер, а не тень, одержимая страстью. Им нужна империя, которую ты строил на костях врагов, а не жалость к самому себе и к тому, кто тебя уничтожил. Перестань быть таким мягкотелым, Галли, или Интерпол доделает то, что не успел огонь, просто потому, что ты не захочешь сопротивляться без своего омеги под боком.

Сказанные слова, окончательно осмелевшим, хлестнули Галли по лицу сильнее, чем любые кулаки. В его груди, там, где под слоями бинтов и мазей мучительно заживали ткани, что-то окончательно оборвалось, сменяясь холодной яростью, которая была единственным, что он знал в совершенстве до встречи с Тэхеном. Он медленно развернулся к другу, и в его взгляде, лишенном теперь всякой человечности, Джун увидел ту самую тьму, которая когда-то заставила дрожать весь остров. Галли процедил слова сквозь плотно сжатые зубы, и его голос, хриплый и надтреснутый, прозвучал тише шелеста падающего за окном снега, но в нем была мощь надвигающегося лавины:

- Несмотря на мои шрамы, на то, что я сейчас похож на кусок обгорелого мяса, Джун... запомни одну вещь. Я всё еще твой босс. Я всё еще тот, кто дает приказы, и тот, кто решает, кому жить, а кому сдохнуть. Следи за своим языком, потому что даже в таком состоянии я всё еще могу выбить тебе челюсть так, что никакой хирург в Токио не соберет её обратно.

Но альфа, вопреки ожиданиям, не отпрянул. Напротив, на его лице медленно расплылась кривая, почти торжествующая усмешка, в которой читалось облегчение. Он по-дружески похлопал Галли по здоровому, не тронутому огнем плечу, и в этом жесте было столько же провокации, сколько и странного облегчения.

- Ну вот, - выдохнул Джун. - Вот таким вы всегда должны быть, босс. Суровым, холодным, опасным. Тем Галли, которого боятся и уважают. А то распустили тут сопли.

Галли чувствовал, как кулак правой руки сжимается сам собой, как ногти впиваются в ладонь, а в ушах начинает шуметь от прилива злости. Он уже начал заносить руку, вкладывая в этот замах всю свою ярость, всю боль от услышанного и всё унижение своей нынешней слабости, готовый разбить лицо другу, который посмел так дерзко сомневаться в нем. Но в ту самую секунду, когда кулак готов был сорваться с места, тяжелая дверь палаты с негромким щелчком распахнулась, и на пороге замер Ринтаро.

Молодой доктор, чей светлый блонд казался почти неестественным на фоне темного коридора, на мгновение оцепенел, переводя взгляд с одного альфы на другого. Его тонкие брови нахмурились, а в глазах вспыхнуло профессиональное негодование, смешанное с искренним возмущением.

- Что вы здесь устроили?! - его голос, обычно мягкий, теперь прозвучал хлестко и властно. - Мистер Чон, вы в больнице, а не в подпольном бойцовском клубе! Это место для исцеления, а не для выяснения отношений. Если вы действительно хотите как можно скорее покинуть эти стены и вернуться к своей жизни, вам следует заниматься правильными упражнениями, а не тратить силы на драки, которые вам сейчас категорически противопоказаны. Ваши шрамы не выдержат такой нагрузки, вы хотите, чтобы все наши труды пошли прахом?

Галли почувствовал, как ярость, еще секунду назад застилавшая глаза, начинает медленно оседать под тяжестью этого строгого тона, хотя кулак он разжал далеко не сразу. Лишь крепче сцепил зубы и резко отвернулся к окну, скрывая лицо от осуждающего взгляда Ринтаро.

Джун же, мгновенно меняя маску холодного провокатора на личину обаятельного и беззаботного друга, обернулся к доктору с легким поклоном и обезоруживающей улыбкой, которая, впрочем, не затронула его глаз.

- Ну что вы, доктор Ринтаро, не сердитесь, - проговорил он мягким баритоном, делая шаг навстречу омеге. - Я просто помогаю нашему общему другу делать упражнения на рефлексы. Посмотрите, какой он бодрый, какой живой! Вы мне еще спасибо должны сказать за такую стимуляцию. Кстати, - Джун чуть склонил голову набок. - Может быть, мы обсудим методики восстановления за чашечкой кофе чуть позже? Или, если ваш рабочий день окончен, я мог бы предложить что-нибудь покрепче в одном из лучших баров Токио.

Ринтаро лишь раздраженно зашипел, игнорируя явный флирт и проходя вглубь палаты.

- Мне нужно работать, покиньте палату, - его отказ был сухим и окончательным, как захлопнувшаяся дверь.

Галли стоял неподвижно, глядя на свое отражение в стекле окна. Он знал, что если бы не появление Ринтаро, то действительно бы разнес Джуну лицо. И не столько за слова о своей слабости, сколько за то отравленное семя сомнения, которое тот безжалостно посеял в его душе. Это семя начало прорастать мгновенно, гореть внутри во время болезненных процедур, когда Ринтаро растягивал его кожу, и пульсировать в висках долгими, бессонными ночами.

Чутье, которое никогда не подводило Галли в джунглях бизнеса и войны, теперь кричало ему, что в версии Джуна есть огромная, зияющая дыра. Он вспоминал Тэхена, не того «предателя», о котором твердил его друг, а того омегу, который смотрел на него с такой бесконечной, щемящей нежностью, чьи глаза горели восторгом и страхом одновременно, когда он прижимался к нему в минуты слабости. Тот, кто клялся перед Богом быть рядом и в крови и в шелке, не мог всадить нож в спину так подло, так низко. Тэхен не мог быть «третьей фигурой» в порту, он не мог сдать Галли Интерполу, это не укладывалось в ту реальность, которую они создали вдвоем на берегу Карибского моря.

И если Джун, ослепленный своей преданностью империи и сошедший с ума на убеждении в виновности омеги, отказывался искать Тэхена, значит, Галли обязан был сделать это сам. Он видел, как его друг много на себя взял в его отсутствие, но пропустить мимо ушей подобные высказывания о своем омеге Галли не мог. Это было недопустимо. Даже если Тэхен действительно решил уйти, оставить его, он должен был услышать это от него самого, а не из уст того, кто ни черта не знает. В тишине палаты, под мерный голос Ринтаро, Галли обещал себе, что восстанет из этого пепла не только ради империи, а и ради омеги, которого он обязательно найдет, даже если ему придется перевернуть весь мир и снова пройти через огонь.

Пока Джун был занят латанием дыр в финансовой империи, сам Галли же решил нанести удар в самое сердце собственной неизвестности. Он нанял Малика, того самого молчаливого, преданного пса, который знал, казалось, о Тэхене больше, чем кто-либо другой. Ведь именно Малик проводил с омегой те долгие часы на Ямайке, когда Галли был занят делами. Телохранителю было приказано одно - найти Тэхена, вырвать его из любой точки земного шара и привезти правду, какой бы горькой она ни была.

Галли часами листал новостные ленты на планшете сидя на койке, вглядываясь в заголовки на разных языках, где его имя полоскали в контексте громкой гибели или позорного бегства. СМИ, подкармливаемые крупицами информации, которые Джун намеренно вбрасывал в сеть для дезориентации Интерпола, хором пели о смерти «короля Ямайки». И глядя на свои изуродованные руки, порой сам начинал верить, что тот прежний альфа действительно сгорел в порту. Но если он сам верил в это с трудом, то что мог думать Тэхен? Эта мысль жгла сильнее любого ожога, что омега мог просто верить телевизионным дикторам, мог оплакивать его или, что еще страшнее, мог пытаться вычеркнуть его из памяти как кошмарный сон.

«Я жив, я здесь, и я чертовски скучаю» - эти слова Галли повторял про себя как мантру, представляя момент их встречи, когда все шрамы на теле перестанут иметь значение под взглядом этих медовых глаз.

Однако дни складывались в недели, а те медленно перетекали в месяцы, и поиски Малика, которые поначалу казались лишь вопросом времени, начали приобретать характер мистического исчезновения. Когда телохранитель в очередной раз писал или звонил Галли, его голос, обычно сухой, выражал глубокую растерянность, которая передавалась альфе подобно электрическому разряду. Малик докладывал, что Тэхен словно растворился в пространстве, провалился сквозь землю, оставив после себя лишь зыбкий след в дешёвом мотеле Филадельфии четырехмесячной давности. На этом цепочка обрывалась: ни в одном аэропорту, ни на одном вокзале, ни в одном отеля во всех штатах имя Ким Тэхена больше не всплывало, словно он никогда не покидал границ города.

Тревога, эта холодная, скользкая змея, затягивала кольца вокруг сердца Галли, заставляя его мозг генерировать самые чудовищные сценарии. От программы защиты свидетелей, где Тэхену стерли прошлое, до безымянной могилы в пригороде, о которой Джун мог знать, но намеренно молчать.

Галли всё чаще возвращался к идее найти Тэхена через его близкого друга, того самого Чимина, о котором омега упоминал в моменты редкой откровенности, но даже этот путь был зыбким мостиком над бездной. Разве сдаст он своего друга, который так прячется явно желая, чтобы его не нашли? Но прячется от кого? Если бы Тэхен хотел, чтобы Галли его нашел, если бы верил в его жизнь, он бы оставил хоть как-то зацепку. Но их не было, совершенно. Отсутствие информации сводило его с ума. Альфа привык контролировать хаос, привык подчинять себе людей и обстоятельства, но здесь, столкнувшись с абсолютной тишиной, Галли ощущал себя не королем империи, а брошенным щенком в темном лесу. Его кожа, стянутая и болезненная, пульсировала в такт его страхам. А что, если Тэхен не просто верит в его смерть, а сам стал жертвой той войны, которую Галли принес в его жизнь? Худшие расклады, в которых омега страдал или был мертв, лишали его сна, превращая реабилитацию в бесконечную пытку ожиданием новостей, которые никак не хотели приходить.

Он сидел в сумерках своей палаты, глядя, как Токио поглощает ночь и думал, если Малик не найдет зацепку в ближайшие дни, он сам, вопреки запретам врачей, отправится за океан. Потому что империя без Тэхена стала для него лишь нагромождением холодного камня и грязных денег, а жизнь без запаха маракуйи и тепла этих тонких рук превращалась в бессмысленное существование в клетке из собственных шрамов. Альфа должен был развеять это проклятое незнание, должен был вернуть то единственное, что делало его живым. Но пока была только тишина, прерываемая лишь тяжелым собственным дыханием и медленным приходом весны за окном, и эта тишина давила на перепонки сильнее любого взрыва. Напоминала о том, время неуловимо уходит.

За день до долгожданной выписки, чувствуя, как внутри него просыпается давно забытое нетерпение, Галли прогуливался по ухоженной территории больницы, где каждый камень и каждое дерево казались теперь свидетелями его мучительного возвращения с того света. Он грузно опустился на деревянную лавочку, чувствуя, как компрессионный жилет под одеждой привычно стягивает грудь, и задумчиво уставился вдаль, наблюдая за будничной сценой. Молодой мужчина с осторожной нежностью помогал своему пожилому отцу подняться на ноги, и в этом простом жесте было столько жизни, сколько Галли не видел за все полгода своего пребывания в этих стенах.
Он не сразу заметил, как к нему подошел Ринтаро. Этот молодой омега-реабилитолог за время их совместной работы стал для Галли олицетворением той самой тихой силы, которая не ломает, но неумолимо направляет. Альфа до сих пор не переставал поражаться тому профессионализму, с которым этот хрупкий юноша усмирял его звериный нрав и заставлял израненное тело подчиняться воле. Ринтаро сел рядом, его лицо озарила мягкая, искренняя улыбка, которая редко появлялась в стенах больничных палат, и в его голосе послышалась легкая ирония:

- Вы выглядите слишком печальным и задумчивым, Чонгук, особенно для человека, которого завтра наконец-то выписывают из этой тюрьмы в белых стенах.

Галли на это лишь едва заметно улыбнулся, и эта улыбка, искаженная шрамом на левой щеке, придала его лицу выражение горькой мудрости человека, познавшего тяжесть всего мира.

- Знаете, доктор, за эти четыре месяца эта больница успела стать мне почти домом, - негромко ответил он, глядя на свои руки, теперь свободные от бинтов, но навсегда отмеченные багровыми рубцами. - Тяжелая была дорога, долгая, и порой мне казалось, что я никогда не дойду до конца, но вот я здесь, живой, способный ходить и даже дышать без боли, благодаря вам.

Галли отказался от всех предложенных после эстетических операций, которые могли бы сгладить уродливые шрамы и вернуть ему подобие прежнего лица. Он хотел оставить их как вечное клеймо, как негласное напоминание о том, что за каждое мгновение мимолетного, украденного у судьбы счастья в его криминальном мире приходится платить непомерную цену, исчисляемую кровью и плотью.
Ринтаро понимающе кивнул, а затем, сменив тон на более шутливый, добавил, прищурившись:

- Только прошу вас, когда выйдете отсюда, передайте своему другу... Джуну, кажется? Пусть он перестанет наконец-то ко мне клеиться, иначе мне, как профессионалу, придется нарушить клятву и лично сломать ему обе руки.

Галли не выдержал и коротко, хрипло рассмеялся, обещая доктору, что обязательно вразумит своего неугомонного друга, и в этот момент между ними воцарилась теплая, доверительная тишина, которую прерывал лишь далекий гул города. Спустя несколько минут омега вдруг спросил, глядя в ту же сторону, что и Галли:

- Вы скучаете по морю? Наверное, человеку, выросшему в краях, где лето не кончается, в нашей переменчивой Японии бывает по-настоящему тоскливо.

Галли ответил не сразу, он медленно отвернулся, и в его глазах, ставших за это время еще темнее, отразилась глубокая, невыразимая тоска, что Ринтаро на мгновение затаил дыхание.

- Да, - почти шепотом произнес альфа. - Море это то, что у меня в крови. Без его шума и этого соленого ветра кажется, что я всё еще заперт в коконе из бинтов.

Омега задумчиво прикусил губу, словно решаясь на что-то, а затем достал из кармана телефон, быстро листая ленту в поисках чего-то конкретного.

- Знаете, Чонгук, вы не кажетесь мне фанатом высокого искусства, но мне недавно попалась страница одного художника, чье имя сейчас начинает греметь на западе. Он рисует море так, что кажется, будто можно почувствовать брызги на лице. Возможно, вам понравится, и вы захотите украсить свой дом кусочком тех краев.

Он протянул Галли телефон, и альфа, поначалу совершенно незаинтересованно, начал пролистывать фотографии картин. Пейзажи действительно были талантливо написаны, яростные штормы, спокойные лазурные лагуны, изумрудные джунгли, обнимающие береговую линию, и даже дикие животные, застывшие в своей природной грации - во всем этом чувствовалась рука мастера. Но Галли листал дальше, пока в один момент его сердце не пропустило удар, а затем не забилось в сумасшедшем, рваном ритме, отдавая током в самые виски.

Он открыл фото картины, опубликованной два месяца назад. На холсте было изображено море, именно то море, которое он знал наизусть, обрамленное густой зеленью джунглей, а в самом центре, в сиянии тропического солнца, замерла темная яхта, на палубе которой едва угадывалась темная, одинокая тень человека. Подпись под постом была короткой, но ударила по Галли сильнее любого снаряда: «Waiting for the wind to change, dear G.»

Дыхание Галли перехватило. Это был почерк Тэхена, те самые мазки, те же переливы света, которые омега создавал когда-то на Ямайке, заляпанный краской по самые уши, с горящими глазами рассказывая Галли, что эта тень на яхте - он сам. Альфа судорожно пролистал вверх, к описанию аккаунта, и имя автора заставило его мир окончательно перевернуться.

- Марлон Грант ... - едва слышно прошептал, и это имя, имя его покойного папы, которое он доверил только одному человеку в мире, теперь горело на экране как путеводная звезда.

Тэхен оставил ему слишком заметный и яркий след, как оказалось, в мире искусства, где Галли даже не думал его искать. Ринтаро, заметив перемену в лице пациента, осторожно спросил:

- Вы знаете его? Очень талантливый юноша, правда?

Но Галли его не слышал. В его голове пульсировала только одна мысль, что Тэхен сменил имя, скрылся под псевдонимом, который мог расшифровать только он. Ким Тэхена больше не существовало для баз данных Малика, потому что омега скрывался под чужим именем, забрав с собой самое сокровенное, что было у его альфы. Это не было простым совпадением или случайным выбором. Это явно был маркер, маяк, зажженный в темноте неизвестности. Тэхен хотел, чтобы его нашли. Он выбрал имя человека, которого знали только они двое, чтобы притянуть его к себе, чтобы дать понять: «Я помню, я храню твое прошлое, я жду».

Ирония ситуации была почти смехотворной. Галли нашел свою душу через искусство, через те самые картины, которые когда-то писал омега, воспринимая их лишь как хобби. В описании профиля горел отмеченный город, Флорида, США. Тэхен никуда не исчез, он не предавал его, он цел и невредим, омега просто ждал, когда его альфа найдет в себе силы пройти по следам, оставленных на холстах. Галли чувствовал, как жизнь возвращается в его тело мощным, неостановимым потоком, теперь больше он не был прикован к койке, больше не был слабым, больше не тонул в неведении.

Альфа резко вернул телефон ошеломленному доктору, его взгляд стал ясным, живыми и полным той самой хищной решимости, которая когда-то сделала его тем кто он есть.

- Спасибо, Ринтаро, - произнес, поднимаясь с лавочки так легко, словно и не было этих месяцев мучений. - Этот художник... это именно то, чего мне не хватало, чтобы окончательно восстановиться.

Галли вернулся к зданию клиники, и с каждым его шагом весенний воздух Токио казался ему всё более тёплым, ведь его мысли уже были там, где вечное лето, где соленый бриз и где Тэхен ждет своего возвращения домой. Галли найдет его, вернет себе свою часть души, и никакая сила в мире, ни само время больше не сможет встать у него на пути. Встать между ними.

I can't pretend - Tom Odell

Токийская ночь за панорамным окном пентхауса рассыпалась мириадами неоновых огней, холодных и чужих, совершенно не похожих на живое, дышащее золото ямайских закатов. Чон Чонгук, имя, которое теперь ощущалось на языке как свежевыкованный клинок, стоял у стекла. Густой, тягучий дым дорогого табака обволакивал его фигуру, скрывая в своих сизых кольцах очертания шрамов. С тех пор как из его жизни исчез Тэхен, табак стал единственным способом, позволявшим легким делать вид, что они всё еще умеют дышать. Раньше, когда омега был рядом, Галли забывал о курении, словно само присутствие Тэхена очищало его пропитанную порохом душу, но теперь ядовитый дым был единственным источником тепла.

Первый месяц после выписки стал для него временем восстановления власти над хаосом, который Джун, при всем своем таланте стратега, уже не мог сдерживать в одиночку. Ямайка тонула, Интерпол заблокировал несколько портов, парализовав поставку долгожданного «Карибского льда», на который ставили все партнеры. Так же внутренний бунт среди рядового состава и мелких дилеров, уверовавших в смерть Галли и слабость Джуна, вспыхнул как сухая трава, и именно из Токио альфа начал свою дистанционную чистку, санкционируя ликвидацию зачинщиков с той пугающей четкостью, которая была присуща только ему.

- Ты слишком долго позволял им думать, что у этой империи нет головы, Джун, - голос Галли в зашифрованном канале связи звучал как скрежет металла по камню. - Если солдат сомневается, его нужно убеждать, но если крыса начинает пищать о смене власти ее нужно давить сразу. Отправь людей в доки Порт-Антонио и Спэниш-Таун

Ситуация ещё и осложнялась тем, что мексиканский картель Las Huespedos решил воспользоваться моментом слабости Galli House. Аурелио, окрыленный временным параличом ямайских портов, начал нагло перехватывать логистические цепочки. Чем вынужден был Галли дать понять Серхио, что выходки этого омеги не будут забыты. Если тот не усмирит второго Дона, и не пересмотрит договоренности, достигнутые после смерти Рафаэля, то Галли попросту перекроет мексиканцам воздух, лишив их доступа к любым карибским транзитам.

Дистанционно восстанавливая связи с партнерами, которые были на грани разрыва контрактов, альфа действовал жестко, как истинный хирург, отсекающий гангрену. Он организовал маневр, договорившись с Сато о скрытой транспортировке оружия через нейтральные воды на японских субмаринах, что мгновенно выбило почву из-под ног Интерпола и заставило предателей занервничать. Каждое его решение было пропитано одной мыслью: он должен закончить эту войну, должен выжечь всех врагов, должен восстановить все как было, чтобы путь к Тэхену стал абсолютно чистым.

- Я заберу его, Джун, - произнес однажды ночью, прервав отчет о подавлении мятежа в горах. - И тебе лучше надеяться, что Малик найдет его раньше, чем ты снова попытаешься убедить меня в его предательстве. Помни, Джун, если твои доводы были лживы, я не оставлю это просто так.

Галли знал, что альфа всё еще считает омегу виновным во всем что случилось, и эта тихая враждебность друга копилась внутри как заряд.

- С каких пор тебе так нужна любовь? - бросил он однажды в трубку, словно говорил не со своим боссом, а с глупым подростком, что никак не мог смириться с потерей первой любви.

- А с каких пор ты позволяешь себе так много? Твое счастье, что ты далеко от меня.

Галли не прощал попыток настроить его против Тэхена, и хотя сейчас Джун был необходим ему на Ямайке как верная рука, альфа уже определил для него наказание, которое последует в тот день, когда Тэхен снова окажется в его объятиях.

Пока Малик шел по следу Марлона Гранта во Флориде, Галли погружался в работу с головой, заменяя морской бриз запахом табачного дыма и холодным блеском токийских небоскребов. Он возродился окончательно, и этот первый месяц показал всему криминальному миру что Чон Галли жив, пусть и носит иное имя. И в нем нет места для прощения предателей, но есть бесконечное, пульсирующее в такт боли желание вернуть свою единственную любовь.

Каждый вечер, выкуривая очередную сигарету, альфа смотрел в сторону горизонта, где где-то там скрывался омега.

«Подожди еще немного, мой маленький» - шептал он в тишину пентхауса. «Совсем скоро мы встретимся»

Партнерские отношения с Кенджиро Сато развивались стремительно, превращаясь из вынужденного альянса в нечто более глобальное. Галли, чья паутина на Карибах была частично разорвана или деформирована предательством, не собирался довольствоваться лишь восстановлением утраченного. Он смотрел шире, осознавая, что Азия может стать новым фундаментом для империи, способной расширить активы Galli House.

- Ты плетешь сеть, которая накроет оба океана, - произнес Сато, разливая дорогое виски в тишине своей резиденции, пока лето мягко опускалось на Токио. - Мои связи в азиатских портах сильны, но твой опыт в логистике делает этот союз непобедимым.

- Сато, все Карибы вернутся под мой контроль, это лишь вопрос времени, - ответил альфа, чей голос теперь звучал холоднее. - Но Интерпол должен верить, что Галли сгорел. Азия даст нам обоим легальный фасад такого масштаба, что за ним можно будет спрятать целую армию.

Однако за этой железной решимостью скрывалась личное сложное решение. Чтобы сохранить секретность и не допустить утечки данных о перестроенных маршрутах, связанных с Galli House альфа отдал приказ взорвать перехваченную Интерполом баржу вместе с экипажем. Это была принесена жертва, чтобы скрыть собственные следы связи и доказавшая Сато, что Галли не остановится ни перед чем ради общей победы.

Весь этот месяц Малик, находящийся во Флориде, оставался невидимой тенью за спиной Тэхена. Он видел омегу в галерее, наблюдал, как тот подолгу замирает перед полотнами, но строго следовал приказу. Не приближаться, не раскрывать себя и оберегать омегу от любых возможных опасностей, издалека. Галли хотел прийти к нему сам, когда горизонт станет чистым, когда раны империи перестанут кровоточить.

Но внезапный звонок от Малика застал их с Сато в разгар обсуждения планов по экспансии в Сингапур. Голос телохранителя, обычно бесстрастный, вибрировал от странного напряжения.

- Я думаю, вы будете не в восторге от увиденного, - коротко бросил Малик, прежде чем отправить файлы.

Кровь Галли превратилась в лед, когда он открыл первое сообщение. Это были снимки издалека, впервые Малик решился прислать фото, а не только краткие факты о новой жизни омеги.

На экране застыло мгновение, которое в одну секунду перечеркнуло месяцы изнурительной реабилитации, криминальных интриг и ледяного спокойствия. Это был Тэхен, его Тэхен, его ускользающее видение, но на этих снимках он выглядел пугающе живым и невыносимо далеким. Галли впервые видел его натуральный цвет волос: вместо привычного, вызывающего ярко-красного пламени - мягкий, пшеничный, коротко подстриженный и аккуратно уложенный, открывающий тонкую шею, которую альфа помнил до последнего изгиба. Омега улыбался, той самой сладкой и яркой улыбкой, которую он дарил Галли в их теплые дни на Ямайке, запрокинув голову в порыве чистого, беспримесного смеха.

Но эта улыбка в этот раз была предназначена не ему, далеко не ему. Рядом с Тэхеном на фото стоял другой альфа, молодой, уверенный в себе, держащий омегу под руку с той будничной нежностью, которая доступна только законным владельцам чужого счастья. Они ели мороженое, они смеялись вместе, и этот чужак смотрел на Тэхена так, словно имел на это полное, неоспоримое право. В жилах Галли закипела густая, темная ярость, смешанная с дикой болью, резко проявившейся в сердце. Его глаза потускнели, наливаясь тяжелым свинцом чувств, где радость от того, что омега жив, мгновенно пожиралась огнем ненависти к тому, кто посмел коснуться, кто посмел заставить Тэхена так улыбаться.

И всё же детонатором окончательного взрыва стало не это.

Когда взгляд Галли опустился ниже, мир вокруг него просто перестал существовать, рассыпавшись на острые осколки. Тэхен стоял в полный рост на оживленной солнечной улице, и даже мешковатая, свободная одежда не могла скрыть очевидного. Его живот был округлым и тяжелым, выдавая неоспоримое положение. Тэхен был беременным. Эта мысль ударила в грудь сильнее, чем взрывная волна в порту, сильнее, чем чужой рядом мужчина, выбивая из легких остатки воздуха и заменяя их едким, замораживающим азотом ревности и шока.

Галли медленно отложил телефон на стол, чувствуя, как реальность Токио начинает плыть перед глазами, превращаясь в неразличимое пятно. Голос Сато, продолжавшего говорить о графиках поставок, новых складах и встречах, доносился до него словно из-под толщи воды. Бессмысленный, монотонный шум, не имеющий значения. Перед мысленным взором альфы застыла карикатурная сцена: Тэхен, его омега, носит под сердцем ребенка и позволяет другому мужчине оберегать себя.

Вопросы начали терзать его разум с беспощадностью: чей это ребенок? Если Тэхен забеременел в их последние ночи, то под сердцем у него сын Галли, наследник империи Galli House, плод их любви, который растет в тени чужого альфы. Но что, если омега, поверив в официальные сводки о смерти Галли, похоронил его не только в земле, но и в своем сердце? Что, если он нашел утешение в объятиях другого так быстро, а этот ребенок живое доказательство его предательства? Эта мысль была подобна ножу, который провернули в открытой ране.

Галли слишком хорошо знал анатомию боли. Он помнил каждый тупой удар свинцовой пули, разрывающего его плоть, помнил холодную, склизкую сталь ножевого пореза и тот сухой, тошнотворный хруст, с которым ломаются собственные кости под давлением чужой силы. Он горел заживо в адском пламени порта, захлебывался ядовитыми химикатами, выжигающими легкие до самого основания. Он переступил черту, проваливаясь в липкую темноту клинической смерти, отзвуки которой до сих пор изредка возвращались к нему фантомным, сковывающим конечности леденящим холодом. Но всё это было лишь осязаемой, понятной физической пыткой, ничтожной перед тем, что происходило с ним теперь. Сейчас, прокручивая перед глазами фото, альфа впервые в жизни чувствовал, как с сухим, невидимым треском идёт по трещинам его собственная душа.

Кулаки сжались до белизны суставов, вены на лбу вздулись, готовые лопнуть от запредельного давления. Галли хотелось сорваться с места прямо сейчас, пролететь через океан и своими руками свернуть шею этому улыбчивому альфе, вырвать Тэхена из этой иллюзорной жизни и заставить его смотреть в глаза. В груди что-то лопнуло, окончательно и безвозвратно. Это было сильнее ревности, это было ощущение тотального краха веры. Неужели Джун был прав? Неужели преданность Тэхена стоила так мало, что он смог принять новую жизнь, едва остыл пепел в порту?

- Чонгук? Ты слышишь меня? Что-то произошло? - резкий хлопок Сато по плечу вырвал его из оцепенения.

Альфа медленно поднял взгляд, и Кенджиро невольно отшатнулся. Словно перед ним сидел не партнер по бизнесу, а раненый зверь, в глазах которого плескалось безумие.

- Всё в порядке, - голос был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося шторма. - Появились срочные дела, мне нужно уехать.

Покидая резиденцию, едва сдерживая потребность разнести всё на своем пути, перед глазами горело только одно. Тэхен, что смеётся, не для него, Тэхен, что позволяет себя касаться так близко, не ему. Телохранители молча последовали за ним к черным внедорожникам, чувствуя исходящую от босса напряжённую ауру. Галли сам сел за руль, с силой вжимая педаль газа в пол, и машина взревела, срываясь с места, словно озверевшая.

Он мчался по ночному Токио, не видя светофоров, вплетаясь в поток машин как черный призрак. Руки на руле дрожали от едва сдерживаемого напряжения, а в голове пульсировала одна и та же картина.

Тэхен, смех, чужая рука на его плече, ребенок.

Ему казалось, что его снова сжигают, но на этот раз огонь горел внутри, превращая в пепел остатки человечности.

«Ты разве мог поверить... ты так легко поверил, что я мертв?» - билась мысль в его висках.

Он словно возненавидел его за эту пшеничную чистоту волос, за эту спокойную улыбку, за это право на новую жизнь, в которой для него не было места. Но сильнее всего Галли ненавидел себя за то, что даже сейчас, видя это, он не мог перестать хотеть прижать этого омегу к себе, заслонить его от всего мира и никогда не отпускать.

Машина летела по шоссе, и альфа чувствовал, что его единственная конечная точка это Флорида. Он приедет туда. Он заставит Тэхена объяснить каждое мгновенье его отсутствия. Галли посмотрит в эти глаза и найдет там правду, какой бы горькой она ни была. И если эта новая жизнь омеги окажется реальностью, он не станет с ней мириться. Он не умел проигрывать, никогда не умел отпускать свое, и если для того, чтобы вернуть Тэхена, ему придется разрушить всё, что тот построил, он сделает это, не колеблясь ни секунды.

Потому что без Тэхена Галли всё еще оставался там, в огне порта, и только омега мог либо окончательно похоронить его, либо вернуть к жизни. И альфа был готов вырвать этот шанс у судьбы любым способом.

Галли не давал никаких распоряжений Джуну, предупредил Сато только бросив лишь короткую, сухую фразу о «неотложных делах в Штатах». Внутри него всё кричало, рвалось на части, требуя немедленного столкновения с реальностью, которая либо станет его спасением, либо окончательно превратит его в пепел. Арендованный частный самолет разрезал облака над Тихим океаном, унося его туда, где, по последним сводкам Малика, в одной из клиник Майами Тэхен готовился принести в этот мир новую жизнь. Жизнь, сроки появления которой совпадали с их последней ночью на Ямайке.

«Это может быть мой сын» - эта мысль пульсировала в висках в такт турбинам, становясь его единственной молитвой. Галли отказывался верить в иное, в такую подлую измену, он гнал прочь ядовитые подозрения, которые нашептывал ему голос Джуна в воспоминаниях. Альфа только помнил глаза Тэхена, те самые теплые, невинные, с морем света, в которых он впервые за всю свою жизнь увидел настоящую, ничем не замутненную любовь. На него так не смотрел никто и никогда, и это чувство было для Галли драгоценнее всех золотых слитков в его хранилищах, оно было его единственным мерилом правды. Но фотографии Малика жгли его изнутри, заставляя кулаки сжиматься до побеления суставов, когда перед глазами снова всплывал чужой альфа, посмевший занять его место рядом с омегой.

Майами встретил его влажным, соленым зноем, который казался насмешкой над его внутренним холодом. Арендовав байк и скрыв лицо за темным визором шлема, Галли двигался по городу словно невидимый хищник, стараясь не привлекать внимания, пока не добрался до территории клиники.

Стоило ему заглушить мотор у забора, и медленно снять шлем, как мир вокруг него мгновенно сузился до одной единственной точки. До Тэхена, такого внезапно появившегося в нескольких метрах от него, такого слишком яркого. Омега мирно гулял по залитому солнцем парку больницы. Он был так близко, что альфа чувствовал, как фантомные боли в его шрамах отзываются на каждое движение омеги, а сладкий запах снова заполняет лёгкие, как и должно быть. Это больше не был сон, не был бред, терзавший его в коме и после, нет, Тэхен был настоящим, живым, светлым, словно ангел, спустившийся в это пекло.

Омега передвигался забавно и медленно, осторожно придерживая руками свой внушительный живот, и альфе было физически больно видеть, как тяжело дается ему каждый шаг, как это тяготит его хрупкое тело. В этот момент Галли хотелось только одного: сорваться с места, подхватить его на руки, прижать к своей груди и просить прощения за каждый день своего отсутствия, за каждую каплю страха, которую Тэхену пришлось пережить в одиночку.

Но ноги словно приросли к асфальту, когда он увидел, что место рядом уже занято. Тот самый альфа с фотографий шел рядом, поддерживая Тэхена под локоть и что-то весело рассказывая, заставляя омегу заливисто, громко смеяться. Этот смех, который раньше принадлежал только ему, теперь резал Галли по живому, заставляя его задыхаться от невыносимой, удушающей ревности. Они были непозволительно близки, и альфа чувствовал, как внутри него просыпается тот самый зверь, который всегда держал в страхе всю Ямайку. Зверь, желающий только одного: уничтожить любого, кто посмеет коснуться того, что принадлежит ему. Но принадлежал ли Тэхен ему до сих пор?

Глядя на то, с какой легкостью омега принимает заботу другого, альфа ощущал, как его сердце постепенно проваливается в бездну. Неужели он действительно забыт? Неужели время и тишина стерли его из памяти Тэхена так просто, позволив ему начать новую жизнь на руинах их общего прошлого? И неужели этот альфа рядом будет так заботиться об омеге, что носит ребенка другого под сердцем? В его собственной голове это выглядело кощунством. Словно судьба показывала что место омеги здесь, в безопасности, а его там, за забором, где черная тень каждый день пытается забрать с собой в бездну.

«Может быть, мне стоило подать знак сразу?» - терзался, не в силах отвести взгляда от счастливого лица омеги.

«Может, нужно было бросить всё: Джуна, Ямайку, бизнес, и примчаться к нему в ту же секунду, как я открыл глаза?» - но тень сомнения тогда упала на его плечи, удерживая от подобных действий.

Но сейчас эти мысли казались запоздалым оправданием его собственной трусости перед лицом возможного предательства. Галли смотрел на Тэхена, на его новую реальность, на его тяжелую походку, и понимал, что за эти месяцы омега прошел путь, о котором Галли ничего не знал. Выстроив вокруг себя мир, где для призрака из прошлого, кажется, не осталось даже крошечного уголка. И всё же, несмотря на ярость и боль, в глубине его души теплилась надежда, что стоит ему лишь назвать его имя, как этот свет в глазах Тэхена вернется к своему истинному владельцу. Что омега вспомнит, чей запах он носил в своей крови до того, как мир решил их разлучить.

Но Галли все ещё стоял за невидимой чертой, которую сам же и прочертил в своем сознании, не в силах сделать и шага в сторону открытых ворот клиники, которые теперь казались ему вратами в иное измерение, где его законы больше не действовали. Он смотрел на Тэхена, и в его груди, там, где под кожей всё еще пульсировали шрамы, оставленные огнем, разрасталось нечто более болезненное, чем физическая пытка. Накатывало на все тело удушающее, парализующее осознание бессилия. Кровь вскипала, требуя немедленного действия, требуя подойти к тому альфе, который так небрежно касался плеча омеги, и показать ему, что бывает с теми, кто касается его сердца. Но ноги словно налились свинцом, а грудная клетка сжалась так сильно, что каждый вдох превращался в короткий, судорожный всхлип. Его бросало то в ледяной пот, то в невыносимый жар, тело била крупная дрожь, которую не мог скрыть даже тяжелый кожаный доспех байкера.

Этот внутренний хаос был для него в новинку, заставляя отчаянно не понимать что с ним происходит. Сталь, из которой был вылит Галли, впервые начала плавиться под воздействием чувств, которые он не мог подчинить своей воле. Альфа понимал, что слаб перед омегой, но разве мог быть настолько слабым, чтобы подойти? Разве он был трусом, который боялся, что его забыли? Или страх жизни без омеги оказался куда серьезнее, чем он предполагал, превращая его в брошенного щенка, которому так быстро нашли замену.

В этот момент Тэхен, ведомый каким-то необъяснимым чутьем, резко обернулся в сторону входа, словно почуяв на себе этот тяжелый, опаляющий взгляд. И Галли, на чистых инстинктах, не желающего быть обнаруженным раньше времени, развернулся спиной. Он не смог выдержать этого взгляда, и этот внезапный, парализующий страх перед собственной любовью был самым постыдным открытием в его жизни.

Галли только сильнее натянул кепку на глаза, скрывая лицо, и почти бегом бросился в сторону припаркованного байка, чувствуя, как кожа на шее неприятно стягивается, напоминая о перенесенных операциях и о том, что он больше не тот неуязвимый бог Ямайки, которым был раньше. Он сбежал, поджав хвост, так и не решившись узнать всей правды, не найдя ответы, не попытавшись сдержать обещанное самому себе. И это было куда большим позором, чем встать на колени и открыть свою спину врагу.

Стоило альфе сесть и застегнуть шлем, как внутри него взорвался накопленный заряд ярости. Галли со всей силы ударил руками по рулю, выплескивая в этот удар всю свою горечь. И в последний раз посмотрел вслед Тэхену, которого чужой альфа уводил внутрь здания. В голове пульсировали вопросы, на которые не было ответов: почему он не нашел в себе сил выйти из тени? Струсил? Король Ямайки струсил? Побоялся, что правда о предательстве или о новой, счастливой жизни омеги окончательно разорвет его и без того искалеченную душу? Он рванул с места, вжимая газ до упора, и байк озверевшей тенью вылетел на пустую прибрежную трассу Майами, унося его прочь от клиники.

Затормозив на самом краю обрыва шоссе у побережья, Галли сорвал с себя шлем и с яростным криком наотмашь пнул его ногой, заставляя улететь далеко на прибрежный песок.

- Сука! - утробный рык, переходящий в надрывный крик, тонул в шуме океанского прибоя, пока он метался из стороны в сторону, тяжело дыша и не находя себе места в собственном теле, которое внезапно стало ему тесным.

Галли винил себя в этой внезапной слабости. Тот, кто смотрел в глаза смерти и смеялся ей в лицо, теперь боялся посмотреть в глаза одному-единственному человеку. И в этот миг альфа почувствовал, как глаза предательски защипало, обжигая сильнее, чем пламя в порту. Его глаза жгло впервые с того дня, когда он, будучи ещё ребенком, стоял над бездыханным телом своего папы.

Мир перевернулся, реальность показала ему, что жизнь Тэхена не остановилась в тот момент, когда Галли умер, и эта мысль была самым страшным откровением. Ему было действительно впервые страшно, дико страшно узнать, чей это ребенок, любит ли омега другого альфу, захочет ли он снова бросить свою жизнь ради него с уехать на остров, где ему всегда будет грозить опасность? Галли невольно вспоминал все что говорил ему Тэхен, и эти слова сейчас казались совсем другими, более жестокими, имеющими больше смысла чем раньше. Вспоминал как омега отказывался принимать его работу, как хотел спокойствия, вспоминал как говорил о их детях и как он не хотел чтобы ребенок был убийцей. Не хотел, чтобы грязь касалась его.

Галли тоже не хотел, чтобы грязь касалась Тэхена, их детей, не хотел. Но она коснулась, как бы он не старался их защитить. А здесь, здесь ее не было, здесь омега был самым обычным, мирно живущим, без опасностей на каждом углу. И именно этого альфа хотел для него больше всего.

Но его собственная жизнь без этого омеги потеряла смысл, она стала медленной смертью, и Галли, привязанный к Тэхену невидимой красной нитью, которую сам же позволил обвить вокруг своего горла, понимал, что омега может задушить его одним движением руки. Джун был чёртовски прав: Галли потерял голову, он нарушил все свои принципы и установки ради этой светлой чистоты. Предал своих людей, сам начал войну с мексиканцами, сам позволил сесть Интерполу себе на хвост. Тэхен не просил его любить, Галли сам пошел за ним, сам вырвал его из привычного мира, сам посадил в свою машину, привез в свой дом, позволил намертво осесть в собственном сердце. Он всегда намеренно избегал любых привязанностей, но и сам же посадил себя на цепь. И виной этому была не страсть, как говорил Джун, не временное увлечение, как он думал сам.

Это была любовь, то чувство, которое невозможно контролировать, и где ты всегда на грани, чтобы проиграть.

Соленый, влажный ветер с Атлантики с размаху бил в лицо, но Галли не чувствовал его тепла. Для него весь мир сейчас сузился до раскаленного куска асфальта под ногами и оглушительного, закладывающего уши шума прибоя, который казался насмешкой над тем хаосом, что разрывал его изнутри. Он метался на самом краю пустынного прибрежного шоссе Майами, тяжело, со свистом дыша сквозь сжатые зубы. Грудная клетка, стянутая невидимыми тисками, ходила ходуном, а вены на висках и шее вздулись, готовые лопнуть от запредельного давления бурлящей крови. Альфу швырнуло от увиденного в ту самую страшную, неизведанную бездну, где человеческие чувства ломают даже самую прочную сталь. Это позорное, удушающее бессилие перед картиной чужого счастья выжигало остатки его хваленого самообладания. Галли, который привык подчинять себе города и ломать чужие судьбы одним движением пальца, впервые в жизни ощущал себя жалким призраком прошлого.

Он метался по узкой кромке дороги из стороны в сторону, словно запертый в невидимую клетку дикий хищник. Мысли путались, сменяя друг друга с частотой пулеметных выстрелов: от безумного желания вернуться в клинику и разнести там всё, до леденящего страха перед тем, что Тэхен действительно отпустил его, похоронил под тяжелой плитой и построил новый мир, без крови, без пороха, без страха.

Впервые в жизни его самообладание дало глубокую трещину, и этот внутренний надлом пугал сильнее, чем что либо. Галли презирал себя за эту внезапную, расползающуюся по телу сентиментальность.

И именно в тот момент, когда сознание готово было окончательно утонуть в этой удушающей трясине ревности и боли, тишину побережья разорвал резкий, требовательный звонок телефона, заставив альфу вздрогнуть, словно от удара током. Этот звук, ворвавшийся в его личный ад, подействовал как детонатор. Галли судорожно выхватил телефон с кармана, даже не глядя на экран, принял звонок. И стоило ему услышать на том конце напряженный, прерывистый голос его правой руки, как вся пелена мгновенно слетела с его разума, уступая место привычному, ледяному рассудку.

- Чонгук, у нас чп, - Джун говорил быстро, на заднем плане отчетливо слышался свист сирен и крики портовых рабочих, отчего воздух вокруг альфы, казалось, снова пропитался запахом гари. - В Спэниш-Тауне только что подорвали один из центральных логистических складов, где был товар, который мы должны были поставить в Колумбию через час. Чертов кокаин и автоматы ушли в воздух вместе с бетонными перекрытиями. Интерпол тут ни при чем, они до сих пор слепы после нашей токийской атаки. У нас снова завелась крыса, босс... Я пытаюсь перекрыть дороги, но без твоего...

- Заткнись, Джун, - перебил голос, низкий, рокочущий. - Хватит скулить в трубку, там совсем бардак развел. Я возвращаюсь на Ямайку, пора напомнить им, что я жив.

На том конце провода воцарилась оглушительная, мертвая тишина, прерываемая лишь треском помех зашифрованной линии, в которой отчетливо читался шок Джуна.

- Что?.. Чонгук, ты с ума сошел? - наконец выдохнул Джун, и в его тоне послышалась паника. - Это самоубийство! Остров до сих пор кишит скрытыми патрулями, твое имя еще не осело в юридических базах до конца! Если ты сейчас выйдешь из тени, Интерпол вцепится в тебя мертвой хваткой, они только и ждут, когда ты совершит ошибку!

- Я Галли, черт возьми! Чон Галли, и я больше не собираюсь прятаться, поджав хвост! - утробныц рык, на грани взрыва собственных чувств.

Это именно то, что ему сейчас так было нужно. Если не в силах контролировать собственное сердце - придется взять под контроль пространство.

- Не смей говорить мне, что это опасно, Джун! - его голос заставил альфу на том конце затаить дыхание. - Ты за кого меня, блять, принимаешь?! За немощного калеку, который будет прятаться по углам и скулить, пока его империю рвут на куски?! Я не собираюсь бегать от этих ублюдков, и если Интерполу так нужен Чон Галли - они его получат, но умоются собственной кровью. Готовь борт в Кингстон. Через четыре часа я буду на месте.

- Да, босс... Мы ждем вашего возвращения, - глухо и покорно отозвался Джун, и в его голосе было уважение, которое не купишь ни за какие миллионы.

Галли сбросил вызов и с силой сжал телефон в руке, чувствуя, как этот звонок, словно спасательный круг, выброшенный тонущему в океане чувств, вернул его к жизни. Кровь бурлила в венах, адреналин мощным потоком смывал остатки душевной немощи, и альфа наконец-то почувствовал, как к нему возвращается его привычная, спасительная холодная рассудительность. Ему необходимо было нырнуть в эту работу с головой, ему нужна была эта война, этот свист пуль, кровь предателей и запах влажных карибских тропиков. Всё то, что составляло суть его истинной природы. Он слишком долго пробыл в стерильных стенах больниц и легальных офисов Токио, и слишком сильно размяк, позволив чувствам к омеге сожрать его волю.

Но король не пал в омут страстей. Он возвращался. Да, его сердце теперь было горячим, опаленным любовью и ревностью, но разум снова превращался в лёд. Галли давно научился вести дела с холодом, не позволяя чувствам управлять его разумом. И сейчас ему предстояло вернуться в это состояние снова. Альфа понимал, что сейчас, отступая от ворот клиники и давая Тэхену время, он делает тактический шаг назад, но это не было капитуляцией.

Галли никогда не отпускал то, что принадлежало ему по праву, и никогда не проигрывал. Ни на поле боя, ни в бизнесе, и уж тем более он не собирался проигрывать в этой новой, острой и болезненной любви.

В тусклом свете отельного номера Майами, пропахшем дорогим кондиционированным воздухом и стерильностью, Галли выглядел как статуя из темного гранита. Когда Малик вошел, то на мгновение замер в дверях, не ожидая увидеть своего босса здесь, одного, без предупреждения и без охраны. В глазах телохранителя промелькнуло мимолетное изумление, но оно тут же утонуло в привычной маске исполнительности.

Галли стоял у окна, заложив руки за спину, и его фигура в свете заходящего флоридского солнца казалась изломанной, но непоколебимой. Вспышка стихийного безумия на побережье, тот первобытный рык и зажигающие чувства он оставил на раскаленном песке трассы. На смену эмоциональному шторму пришел ледяной холод.

- Вы разве не должны быть в Токио, босс?- негромко произнес Малик, подходя ближе.

- С Токио я закончил, - альфа не обернулся, его взгляд был прикован к огням вечернего города, который прятал в себе его единственную слабость. - Теперь я возвращаюсь домой.

Он медленно повернулся к телохранителю, и в его глазах больше не было тени сомнения. Галли снова стал тем самым человеком, который подчинял себе обстоятельства, не считаясь с потерями.

- Твоя задача не меняется, охраняй его издалека. Если хоть один волос упадет с его головы, если кто-то из ищеек Интерпола или картеля Серхио окажется в радиусе мили от него - устраняй без предупреждения. Но сейчас мне нужно другое.

Альфа сделал шаг вперед, и его голос опустился до едва слышного, вибрирующего баса, от которого у случайного свидетеля пошли бы мурашки по коже.

- Этот мужчина рядом с ним. Узнай о нем всё. Я хочу знать до мельчайших деталей, начиная от того какую кашу он ел в детстве и заканчивая тем, по какой причине он трется рядом с моим омегой. Любовь для меня это та же война, Малик. А на войне ты должен знать своего противника лучше, чем самого себя. Найди его болевые точки, его слабые стороны. Я должен знать, куда придется в случае чего давить, чтобы вытеснить его из жизни Тэхена раз и навсегда.

Отпустив альфу коротким жестом, Галли остался в тишине, которая больше не давила на него. Теперь она указывала на единственный верный путь. Но не сейчас, когда больничные коридоры диктовали свои правила, но очень скоро его присутствие вдребезги разобьет эту новую реальность. Галли больше не сбежит, как испуганный мальчишка, поддавшись слабости.

И прежде чем он заявит о своем возвращении ему нужно было почувствовать под ногами родную почву, вдохнуть соленый бриз своего моря, который не шел ни в какое сравнение с искусственным глянцем Майами. Ему нужно было вернуться в особняк, туда, где время замерло в тот роковой вечер, когда Тэхен в слезах обвинял его в эгоизме. Он хотел войти в те пустые комнаты, где всё еще вибрировало эхо их последнего спора, где в порах старого дерева и ткани штор сохранился едва уловимый запах омеги. Ему нужна была эта пытка памятью, чтобы окончательно закрепить в себе решимость.

Король вернется домой, восстановит свою силу и снова явится к Тэхену, чтобы вернуть его к себе, как и ребенка, который, он был уверен, был плодом их любви.