Саундтрек из пуль и регги

Black Paradise - Lana del Rey

Тэхен очнулся не мгновенно. Пробуждение просачивалось сквозь сознание вязкой, серой жижей, медленно отделяя ошметки кошмаров от стерильной, пугающей реальности. Первое, что ощутил омега это был холод. Пронзительный, искусственный холод кондиционированного воздуха, который не имел ничего общего с влажным, живым зноем Ямайки. Когда веки, отяжелевшие под грузом седативных препаратов, наконец разомкнулись, мир предстал перед ним в ослепительно-белом цвете, от которого в глубине черепа запульсировала тупая, тягучая боль.

Палата была огромной, пугающе чистой и беззвучной, если не считать мерного, гипнотического писка мониторов, следящих за каждым ударом его сердца. Тэхен попытался пошевелить рукой, но тяжесть собственного тела показалась ему запредельной. В сгибе локтя была закреплена капельница, по которой в его вены безостановочно стекал химический покой. Обе его руки до самых запястий были плотно замотаны свежими бинтами, сквозь которые едва ощутимо проступал холодный запах антисептика. А бедро, простреленное и истерзанное осколками, было стянуто тугой повязкой, отзывавшейся пульсирующим жаром при малейшем вздохе.

Туман в голове начал рассеиваться, обнажая острые края воспоминаний, которые впивались в разум, словно битое стекло. Тэхен чувствовал себя разбитой вазой, которую неумело склеили, оставив глубокие, кровоточащие трещины. И именно в этот момент тишину разорвал звук стремительных шагов.

- Тэхен-и! Боже, ты очнулся! - голос Чимина, полный надрывного облегчения и затаенного страха, ворвался в пространство палаты.

Друг возник рядом почти мгновенно. Он был в белоснежном больничном халате, наброшенном поверх привычной одежды, и в нелепых синих бахилах, которые шуршали по стерильному полу. Чимин вцепился в край его кровати, его глаза, покрасневшие от бессонницы, судорожно сканировали лицо Тэхена, пытаясь найти в нем признаки прежней жизни.

- Как ты? Слышишь меня? Тэхен-и, посмотри на меня, - Чимин засыпал его вопросами, его ладонь осторожно накрыла забинтованное запястье друга, боясь причинить новую боль.

Тэхен попытался сглотнуть, но в горле было сухо, словно он наглотался пепла из того самого взорвавшегося бака. Он обвел палату мутным взглядом, пытаясь склеить фрагменты реальности.

- Где... где я? - его голос был едва слышным, надтреснутым хрипом, лишенным всякой силы.

- Ты в больнице, родной. Всё хорошо, ты под присмотром врачей, - Чимин уклончиво погладил его по руке, опуская взгляд, и в этой минутной заминке Тэхен почувствовал первый укол ледяной тревоги.

- Что случилось? Я... я плохо помню... - Тэхен зажмурился, пытаясь вызвать образы портового ада, огня и криков, но голова взорвалась новой вспышкой боли, заставляя его застонать.

Дверь в палату бесшумно отворилась, пропуская внутрь еще одну фигуру. Хосок вошел размеренно, уверенно, держа в руке бумажный стаканчик с кофе. На нем тоже был белый халат, который смотрелся на его широких плечах как доспехи завоевателя. Но самым невыносимым стал запах: аромат крепкого, горького эспрессо, смешиваясь с его собственным природным ароматом кофе. Он создавал удушливый, плотный кокон, который мгновенно заполнил стерильное помещение. Тэхена захлестнула волна тошноты, этот запах, который когда-то казался ему привычным, теперь ощущался как запах предательства и плена.

Тэхен поморщился и попытался приподняться на локтях, превозмогая жжение в раненом бедре, но Чимин мягко, но настойчиво уложил его обратно на подушки.

- Что ты здесь делаешь? - Тэхен смотрел на Хосока с нескрываемым отвращением, его голос окреп от впрыснутого в кровь адреналина.

- Как только твоему отцу сообщили, что ты пострадал при взрыве, я не мог оставаться в стороне, - Хосок спокойно подошел ближе, его голос был обволакивающим и глубоким, лишенным и тени раскаяния. - Мы все безумно переживали. Тэхен, ты прошел через ад, но теперь ты в безопасности.

Картинки в голове омеги начали всплывать нехотя, рваными кусками: оскал Аурелио, дождь, свист лопастей, крик Галли... Тэхен замер, его дыхание стало прерывистым.

- Где я? Это Монтего-Бей? - он с надеждой и ужасом посмотрел на Чимина, но тот лишь ниже опустил голову, избегая его взгляда.

Хосок, не дожидаясь приглашения, поставил стаканчик на прикроватный столик, взял стул и сел совсем рядом, нарушая личное пространство Тэхена. Его близость давила не просто морально, но и физически.

- Когда мистеру Киму позвонили из Кингстона, ты был в госпитале под охраной Интерпола, - Хосок сделал паузу, тщательно подбирая слова, словно расставлял капканы. - Находиться там было смертельно опасно. Ты ведь главный свидетель в деле против крупнейших группировок. Тебя бы просто убрали прямо в палате, Тэхен. Твой отец сделал всё, чтобы вытащить тебя из той дыры.

Но Тэхен не слушал его. Омега медленно повернул голову к окну. Койка была установлена достаточно высоко, чтобы открывать панорамный вид. За стеклом, вместо привычных пальм, соленого бриза и голубезны неба, высились холодные, надменные стальные иглы небоскребов. Они вонзались в серое небо, словно решетки огромной клетки.

- Где я сейчас? Черт побери, Чимин, ответь мне! - Тэхен сорвался, его взгляд, полный злого отчаяния, впился в друга.

- Ты в частной клинике, Тэхен... В Нью-Йорке, - прошептал Чимин, и эти слова ударили омегу сильнее, чем взрывная волна.

Тэхен почувствовал, как по телу прошел неконтролируемый тремор. Он закусил губу до крови, пытаясь сдержать рыдание, и снова отвернулся к окну, пряча лицо. Прямо под ними, чуть левее, раскинулось зеленое полотно Центрального парка. В детстве это место было его личным убежищем. Он помнил, как бегал здесь по аллеям, кормил птиц вместе с папой, рисовал в блокноте, воображая себя свободным художником. Теперь этот парк, этот город, это небо стали его персональным кошмаром. Он вернулся в тюрьму, из которой так отчаянно бежал, надеясь найти жизнь на краю земли, но огонь пригнал его обратно: сломленного, искалеченного и лишенного защиты.

- Тебе здесь будет лучше, - продолжал Хосок, его голос звучал как скрип засова на дверях камеры. - Здесь лучшие врачи, охрана отца, абсолютная безопасность. Ты под нашей защитой, Тэхен. Ты дома.

- Вон... - Тэхен затряс головой, слезы начали бесконтрольно скатываться по его бледным щекам, исчезая в воротнике больничной рубашки. - Хосок, уходи. Я прошу тебя, просто выйди! Чимин, скажи ему!

- Тэхен, я просто хочу помочь, тебе нужно... - начал было Хосок, делая движение, чтобы коснуться его плеча.

- Проваливай! - Тэхен сорвался на крик, переходящий в истерику, его тело сотрясалось от рыданий, он пытался оттолкнуться здоровой ногой от матраса, рискуя вырвать капельницу. - Убирайся! Я не хочу тебя видеть!

Чимин, не выдержав состояния друга, резко поднялся и встал между койкой и Хосоком.

- Хосок, хватит. Ему нельзя волноваться, у него давление скачет! Выйди сейчас же, я сам справлюсь.

- Я имею право быть здесь, Чимин... - Хосок попытался возразить, в его глазах блеснуло опасное упрямство.

- Убирайся, - Чимин буквально вытолкнул альфу из палаты, упираясь ладонями в его грудь, игнорируя протесты. - Ему нужен покой!

Дверь за Хосоком захлопнулась, отсекая удушливый запах кофе и фальшивого сочувствия, но тишина, воцарившаяся в палате, была еще более страшной. Она была тяжелой, вакуумной, наполненной лишь прерывистым, сиплым дыханием Тэхена и методичным, равнодушным стуком медицинских приборов. Омега лежал, свернувшись калачиком, насколько позволяли бинты и капельница, и смотрел на небоскребы Нью-Йорка, которые безмолвно праздновали его возвращение в рабство. Галли не было рядом, Ямайки не было, как и его свободы больше не существовало. Остался только холодный бетон города, который никогда не прощал беглецов.

Тэхен буквально вжался в подушки, и его тело, истерзанное осколками и обожженное пламенем, сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь. Это был не просто холод, это был озноб души, осознавшей масштаб катастрофы, которую разум всё еще отчаянно пытался заблокировать.

Чимин подошел ближе, его шаги были почти бесшумными. Друг сел на край высокой койки, и это движение заставило матрас прогнуться. Осторожно, словно боясь коснуться оголенного провода, он положил ладонь на здоровое бедро Тэхена поверх тонкой простыни. Под ней омега был почти беззащитен: лишь легкая белая рубашка, ставшая серой от больничного света, и короткие шорты, открывающие бинты на ногах.

- Тэхен-и... - Чимин позвал его тихо, с надрывом, но Тэхен не смотрел на него.

Его взгляд был прикован к небоскребам за окном, которые казались ему надгробиями над его прошлой жизнью.

- Где он? - голос Тэхена был похож на шелест сухой листвы.

В нем не было вопроса, только требование, за которым скрывалась бездна.

Чимин замер, его пальцы на бедре друга дрогнули. Омега попытался сделать вид, что не понял, или просто не нашел в себе сил столкнуться с этой правдой лицом к лицу прямо сейчас.

- Ты в безопасности, Тэхен. Врачи говорят, что раны заживут, что...

- Где он, Чимин? - Тэхен резко повернул голову, и в его глазах, покрасневших и опухших от слез, вспыхнул опасный, лихорадочный блеск. - Посмотри на меня. Не смей отводить глаза! Где Галли?

Чимин закусил губу так сильно, что на ней выступила бледная полоска. Друг не мог выдержать этого взгляда, прямого, отчаянного, молящего о спасительной лжи, но требующего правды. Омега отвел глаза, уставившись на свои руки, и этот жест стал для Тэхена первым ударом ножа реальности в его сердце.

- Всё утро... - начал Чимин издалека, его голос дрожал. - Все каналы только об этом и говорят. Старый порт и склады Монтего-Бей оцеплены. Там работают экологи, федералы... Журналисты снимают репортажи недалеко от места, где... где взорвался бак с химикатами. Говорят о столкновении картелей, о ликвидации опасной сети. Это называют крупнейшим успехом Интерпола за десятилетие.

- Мне плевать на Интерпол! - Тэхен задохнулся, хватая ртом воздух, который казался слишком плотным для его легких. - Дай мне ответ! Конкретный ответ! Где мой Галли?!

Чимин сжал кулаки, чувствуя, как слезы обжигают его собственные глаза. Омега не хотел быть тем, кто разрушит последнюю надежду друга, но молчание становилось пыткой.

- Они не знают, Тэхен. Точнее... когда объявили о ликвидации группировки «Galli House»... сказали, что их лидер... - Чимин запнулся, выдерживая паузу, которая длилась вечность.

Он буквально физически не мог произнести это слово, глядя на сломленного омегу.

- Что?! - Тэхен уже злился, его отчаяние переходило в агрессию, защитную реакцию гибнущего разума. - Говори!

- Он считается погибшим при взрыве, - выпалил Чимин на одном выдохе. - Тела не нашли, но эксперты говорят, что в эпицентре такого пожара, с учетом химикатов... там ничего не могло уцелеть. Весь четвертый сектор превратился в пепел.

- Ложь! - крик Тэхена разорвал стерильную тишину палаты, вибрируя от боли и ярости. - Это чушь! Ты несешь бред, Чимин! Они врут! Эти СМИ, эти федералы, они просто хотят закрыть дело! Ты же знаешь его! Ты знаешь, кто такой Галли! Он не мог... он не мог просто сгореть! Он сильнее этого пламени!

Тэхен сорвался на крик, переходящий в надрывный хрип. Его тело выгибалось на койке, он не хотел слышать эти слова, не хотел понимать и принимать их смысл. Для него это была лишь грязная ложь, сценарий, написанный его судьбой, чтобы окончательно сломить его волю.

- Тэхен, послушай меня, - Чимин попытался обхватить его за плечи, чтобы удержать, чтобы успокоить этот вихрь истерики. - Я сам был в шоке. Я не верил, пока не увидел снимки... Прошли сутки. Целые сутки, Тэхен! Галли никогда бы не позволил им забрать тебя сюда, будь он жив. Он бы перевернул мир, он бы сжег этот Нью-Йорк дотла, лишь бы найти тебя. Но его нет. Он не пришел.

- Он ранен! Слышишь ты меня или нет?! - крик Тэхена, надрывный и тонкий, полоснул по стерильной тишине палаты, словно острое лезвие по живому мясу.

Его лицо, еще недавно напоминавшее изысканный фарфор, теперь исказилось, превратившись в маску нечеловеческой, первобытной агонии.

- Он просто ранен... Он где-то там, в реанимации, он прячется, он... он не может оставить меня одного! Нет! Нет! Нет!

Каждое «нет» вырывалось из его груди вместе с хрипом, будто легкие Тэхена заполнялись битым стеклом. Омега захлебывался собственной верой, которая в это мгновение была единственным, что не давало его сердцу остановиться окончательно.

- Ты лжец, Чимин! - Тэхен подался вперед, и в его глазах, расширенных от ужаса и безумия, вспыхнуло ядовитое пламя. - Как ты вообще осмелился произнести это? Как ты можешь стоять здесь и хоронить его заживо?! Ты лжешь мне!

Внезапная вспышка ярости, рожденная из самого эпицентра страданий, ослепила его. Тэхен, не чувствуя, как швы на раненом бедре и плече натягиваются до предела, угрожая лопнуть, судорожно схватил подушку. Его изможденное, хрупкое тело, казалось, обрело демоническую силу. Он швырнул её в Чимина, но словно не вещь, а всю свою невыносимую боль, всё свое нежелание признавать очевидное.

- Убирайся! - завыл он, и этот звук больше не был человеческим голосом.

Это больше походило на плач раненого зверя, которому наживую вырезали сердце. Слезы градом катились по его впалым щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже, смешиваясь с холодным потом отчаяния.

- Вон из моей палаты! Ты лжешь мне прямо в глаза! Ты хочешь, чтобы я сдался? Чтобы я поверил, что его больше нет, и просто перестал дышать?! Убирайся!

Чимин отшатнулся, его собственное лицо было залито слезами, которые он уже не пытался вытирать. Видеть Тэхена таким: диким, разломанным на тысячи осколков, отрицающим очевидный, жестокий финал, было выше любых человеческих сил. Это был не тот Тэхен, который всего пару дней назад, сияя от счастья, прикладывал к себе свадебный шелк. Перед ним лежала кровоточащая оболочка человека, чью душу вырвали с корнем и растоптали в пыли ямайского порта. Не в силах больше выносить этот истошный крик, который, казалось, выжигал сам воздух в комнате, Чимин, содрогаясь в рыданиях, выбежал в коридор, закрывая лицо руками, вытирая слезы.

Там его мгновенно перехватил Хосок. Альфа стоял у стены всё это время, вслушиваясь в каждое слово, в каждый всхлип, как рушится личный рай омеги. Через смотровое окно было видно, как Тэхен в приступе безумия мечется по кровати. Его движения были похожи на агонию, он выгибался дугой, его пальцы судорожно впивались в простыни, пытаясь найти опору в мире, который ушел у него из-под ног.

- Галли! - этот стон, полный невозможной тоски, эхом разнесся по всему отделению, заставляя персонал вздрогнуть.

Тэхен свободной рукой пытался сорвать с себя катетер, вырвать из себя всё, что связывало его с этой больничной реальностью. Из вены брызнула алая кровь, пачкая белоснежный рукав рубашки, но он не чувствовал физической боли. Она была ничем по сравнению с тем пожаром, что полыхал внутри.

- Медбратьев! Живо! - крикнул Хосок, и в его голосе впервые прорезался страх.

В палату ворвались двое санитаров. Они навалились на омегу, пытаясь придавить его беснующееся тело к матрасу. Но Тэхен сопротивлялся с яростью обреченного. Омега кусался, царапался забинтованными руками, его глаза закатывались, обнажая белки.

- Пустите меня! - хрипел, задыхаясь от собственных рыданий, пока изо рта вырывались облачка горячего дыхания. - Он ждет меня... Я не смогу без него! Галли, вернись! Пожалуйста, вернись за мной!

Один из медбратьев, прижимая колено к краю кровати, чтобы удержать бьющегося в конвульсиях Тэхена, лихорадочно набирал в шприц успокоительное. Игла вошла в плоть, и через несколько секунд крики начали затихать, превращаясь в неразборчивое, душераздирающее бормотание. Тэхен медленно обмяк на руках санитаров, его голова бессильно упала на подушку, а по щеке скатилась последняя, горькая слеза. Даже в забытьи его губы продолжали беззвучно шептать имя того, кто навсегда забрал его солнце с собой в бездну.

Чимин наблюдал за этим из дверного проема, вцепившись пальцами в косяк. Его колотило. Видеть, как Тэхену вкалывают седативное, как его тело постепенно обмякает, а крик переходит в тихий, жалобный скулеж, было невыносимо. Еще два дня назад они обсуждали будущее, свадьбу, счастье, а сегодня Тэхен лежал здесь, под замком в Нью-Йорке, оплакивая человека, который стал его смыслом и который, по официальным данным, превратился в дым над Карибским морем. Это казалось странным, жестоким кошмаром, от которого не было пробуждения. И в глубине души Чимин, глядя на холодное, непроницаемое лицо Хосока, задавался только одним вопросом: как Тэхен сможет жить дальше в этом пепле?

Через несколько часов Тэхен очнулся снова, выныривая на поверхность из глубокого, илистого болота. Сознание возвращалось рывками, принося с собой чугунную тяжесть в затылке и тошнотворное головокружение. Белый потолок той же палаты плыл перед глазами, расслаиваясь на несколько мутных контуров. Тэхен попытался поднести руку к лицу, чтобы протереть слезящиеся глаза, но резкий, холодный рывок остановил его движение. Раздался отчетливый, металлический звон.

Омега нахмурился, фокусируя взгляд на своих запястьях. Его сердце пропустило удар, а затем забилось в горле раненой птицей. Тонкие, поблескивающие в стерильном свете ламп стальные кольца наручников намертво приковывали его руки к никелированным быльцам койки. Он больше не был пациентом. Он был узником.

- Что это... - сорвалось с его сухих губ хриплым шепотом.

Тэхен дернул руками сильнее, но сталь лишь безжалостно впилась в бинты, заставляя звенеть цепь.

- Что это такое?!

- Это мера предосторожности, - раздался голос, от которого по спине Тэхена пробежал ледяной электрический разряд.

Возле окна, заложив руки за спину, стоял его отец. Его высокая, идеально прямая фигура, оплаченная в серый костюм, казалась высеченной из темного базальта на фоне яркого нью-йоркского утра. Он стоял спиной к сыну, созерцая панораму города, который альфа считал своей вотчиной. В его позе не было и капли родительской нежности, только ледяная, непреклонная воля и тотальный контроль.

- Ты опасен, Тэхен, - Хэвон медленно повернул голову, и его взгляд, лишенный тепла, полоснул по лицу омеги. - Для медперсонала, который ты пытался искалечить в приступе, и прежде всего для самого себя. Ты вел себя как животное, попавшее в капкан. Пришлось усмирить тебя силой, ради общей же безопасности.

Тэхен фыркнул, чувствуя, как внутри него закипает горькая, ядовитая обида. Омега отвернулся к стене, не желая видеть это лицо, полное фальшивой праведности.

- Это сейчас я как животное на привязи.

- Я спас тебя, Тэхен. Вытащил из ада, будь мне благодарен и следи за своим тоном, - сухость голоса отца резала горло самого омеги.

- Я не просил меня спасать, - выплюнул он, и слезы снова обожгли его глаза. - И уж тем более я не просил возвращать меня сюда. Этот город... это место... это больше не мой дом.

Хэвон издал короткий, сухой смешок, в котором слышалось снисхождение к неразумному ребенку. Отец понимал, что сломить сопротивление сына будет непросто, но время и дисциплина всегда были его верными союзниками.

- Твой «дом», Тэхен, превратился в пепел вместе с твоими иллюзиями. Чтобы Ямайка стала твоим домом, тебе нужно было нечто большее, чем постель преступника. Тебе нужно было гражданство. И кто бы тебе его дал? Твой почивший любовник? Посмотри на себя. Посмотри, к чему привело твое неумение выбирать людей и твоя патологическая глупость.

- Не смей! - Тэхен резко дернулся на кровати, наручники с грохотом ударились о металл койки. - Не смей говорить о нем! Ты ничего не знаешь!

Хэвон наконец развернулся полностью и медленно подошел к кровати, нависая над сыном тяжелой тенью, закрывая солнце с окна.

- Не сметь? - его голос стал тише, приобретая зловещую глубину. - Ты предал всё, чему я тебя учил. Ты предал принципы нашей семьи, растоптал репутацию своего отца. Ты предал Хосока, человека, который любит тебя настолько, что готов закрыть глаза на твою позорную измену. И ради чего? Ради грязи общества? Ради человека, который отравлял жизни тысяч людей, торгуя смертью и оружием? Судьба не просто наказала тебя, Тэхен. Она вынесла приговор твоему выбору. А я единственный, кто вытащил тебя из этой петли.

- Ты спасал не меня! - Тэхен закричал, чувствуя, как истерика снова подступает к горлу, разрывая грудную клетку. - Ты спас свое достояние! Свой предмет гордости! А Галли спас меня от тебя! Он дал мне свободу, которую ты душил во мне годами! Там я был человеком, а здесь... посмотри на меня! Я в больнице, и я прикован к кровати! Ты считаешь это спасением?!

Металлическое звяканье наручников заполняло палату ритмичным, безумным звуком. Тэхен рычал от бессилия, пытаясь заглушить ту невыносимую, раздирающую боль внутри, которая кричала ему, что Галли жив, что он придет, что это всё лишь затянувшийся кошмар.

Хэвон же, не меняясь в лице, проигнорировал его слова, словно шум ветра. Альфа начал размеренно прохаживаться по палате, поправляя манжеты рубашки.

- Через час сюда приедет следователь из Интерпола. Ты будешь давать показания как главный свидетель по делу картелей. И вот что ты ему скажешь, если хочешь, чтобы этот позор закончился сегодня.

Тэхен зажмурился, мотая годовой.

- Я не буду ни с кем говорить! Уходи! Убирайся отсюда! Я не хочу тебя видеть!

Омега попытался сесть, превозмогая вспышки боли в раненном бедрах и руках, его тело дрожало от перенапряжения. Он хотел закричать, позвать на помощь, разрушить эту стерильную тишину своим протестом. Но внезапно альфа оказался рядом. Движение было настолько быстрым, что Тэхен не успел даже моргнуть. Тяжелая ладонь отца с хлёстким, звонким звуком врезалась в щеку Тэхена. Голова омеги мотнулась в сторону, в ушах зазвенело, а на бледной коже мгновенно расцвел багровый след.

Тэхен умолк. Всё внутри него заледенело, он замер с широко распахнутыми глазами, не веря в произошедшее. Дрожь, бившая его тело, сменилась мелким, едва заметным тремором. Мир сузился до одной точки боли на щеке и холодного взгляда собственного отца.

Хэвон, невозмутимо поправив галстук и разгладив складку на рукаве пиджака, заговорил снова, тихо, почти доверительно, склонившись к самому уху сына. Его голос был пропитан ядовитым спокойствием.

- Ты скажешь им, что тебя похитили. Что тебя сорвали с улицы, как беззащитного туриста, и увезли. Ты был в плену, Тэхен. Ты находился в полной изоляции, под постоянным психологическим и физическим давлением. Ты был личной игрушкой, его трофеем, у которого не было права голоса. Ты просто жертва обстоятельств, которая случайно оказалась в центре разборок банд.

Отец выпрямился, глядя на Тэхена сверху вниз с ледяным безразличием.

- Мне не нужны проблемы. И тебе они не нужны. Если ты откроешь свой рот и начнешь нести бред о любви к этому покойнику, это станет твоим концом. Интерпол не знает жалости к пособникам наркоторговцев. Я постараюсь договориться, чтобы этот допрос был единственным. Я не допущу шумихи в прессе и репортеров у дверей нашего дома. Ты заткнешься, Тэхен, и сделаешь так, как я сказал. Погуляли, и хватит. Ты возвращаешься к своей привычной жизни, и это не обсуждается.

Отец развернулся и направился к выходу, оставляя Тэхена одного в этой звенящей пустоте. Омега остался лежать, прикованный к койке, чувствуя, как по его лицу скатывается единственная, обжигающая слеза. Он один, среди этих людей, среди своего кошмара наяву, совершенно один.

Хэвон замер у самого порога, его рука легла на холодную дверную ручку, но он не спешил уходить, словно наслаждаясь тем, как его последние слова медленно оседают в легких Тэхена ядовитым газом. Он обернулся, и в свете стерильных ламп его лицо казалось маской, вырезанной из слоновой кости, безупречной, твердой и бесконечно далекой от любого проявления человеческой слабости. В его глазах не было сочувствия, лишь сухая, торжествующая констатация факта, которая должна была окончательно раздавить хрупкий росток надежды, еще теплившийся в изломанном теле омеги.

- Хватит цепляться за призраков, Тэхен, - его голос прозвучал как удар хлыста, коротко и безжалостно, разрезая тяжелый воздух палаты. - Пойми своим затуманенным, глупым разумом: огонь не выбирает жертв, он просто поглощает всё, что оказывается в его эпицентре. Твой Галли мертв. Он перестал существовать в ту секунду, когда металл бака лопнул, превращая его плоть в пепел, который теперь смешивается с грязью ямайского порта. Не нужно придумывать невозможное там, где осталась только выжженная земля.

Хэвон сделал шаг назад, открывая дверь, и в проем ворвался шум далекого, равнодушного коридора, где жизнь продолжала идти своим чередом, не замечая трагедии одного маленького человека.

- Тебе несказанно повезло остаться в живых, - добавил он, и в его интонации проскользнула ледяная усмешка. - Считай это знаком. Или наказанием за твою непокорность. Ты выжил только для того, чтобы каждый день помнить о своей ошибке и о том, какой ценой за нее заплачено. Теперь отдыхай.

Дверь закрылась, отсекая Тэхена от мира живых, оставляя его в вакууме собственного отчаяния. Гул шагов затих в стерильном коридоре, и палата мгновенно заполнилась удушливой тишиной, в которой отчетливо слышался лишь лихорадочный стук сердца и тихий, предательский звон стальных цепей. Омега ничего не ответил. Он не нашел в себе сил даже на то, чтобы бросить вслед отцу хотя бы одно проклятие. Лишь медленно, превозмогая жгучую боль в раненых мышцах, отвернулся к окну. Тэхен до крови закусил губу, чувствуя на языке соленый, металлический привкус, и этот физический раздражитель помогал ему не закричать, не сорваться в ту бездну, где голос отца становился истиной.

Но Галли попросту не мог умереть. Если он умер, то Тэхен уже был так же бы мертв вместе с ним в том огне, и никакие наручники не могли удержать его душу в этом ненавистном городе.

Тэхен лежал неподвижно, уставившись в безупречно белый потолок, который давил на него всей тяжестью многомиллионного мегаполиса. Правая щека, принявшая на себя удар отцовской ладони, горела живым, пульсирующим огнем. Кожа онемела, а в ухе всё еще стоял высокий, сверлящий гул, но эта физическая боль была лишь бледной тенью той катастрофы, что разворачивалась в его груди. Там, под ребрами, бушевал пожар куда более страшный, чем тот, что уничтожил четвертый сектор порта Монтего-Бей. Его сердце, казалось, навсегда застряло в том огненном вихре, оно плавилось, превращаясь в раскаленный свинец, но отказывалось переставать биться.

«Он жив», - эта мысль прошила его сознание электрическим разрядом, отрезвляющим и болезненным одновременно.

Тэхен зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые круги. Душа омеги, израненная и истощенная, вцепилась в это убеждение с яростью утопающего. Он чувствовал это на каком-то подсознательном, вселенском уровне. Галли не мог уйти, не попрощавшись. Галли не мог оставить его здесь, в этом стеклянном склепе, среди людей, которые пахнут расчётливостью и ледяным безразличием.

- Ты обещал... - прошептал Тэхен, и его голос, сорванный криками, превратился в едва различимый хрип. - Ты говорил, что на твоем острове тебя убить невозможно. Ты клялся мне, что ты сама эта земля, это море, этот чертов огонь...

В памяти, словно через пелену раскаленного свинца, пробивался голос Галли. Тот самый низкий, вибрирующий рокот, который раньше был для Тэхена единственным якорем в шторме. Этот голос не просто звучал, он прошивал пространство, окутывая омегу плотным коконом безопасности, в котором не существовало страха. В его голове, словно в сломанном проекторе, мелькали кадры, которые он раньше не решался рассматривать: тихие мгновения их близости, когда время замирало в шелесте пальмовых листьев. Тэхен вспоминал, как Галли смотрел на него, не как на трофей или наследника фамилии, а как на единственное сокровище, ради которого стоило дышать.

Галли был первобытной стихией, неукротимым штормом, и Тэхен до дрожи в костях отказывался верить, что человеческое пламя, созданное из пороха и ненависти, способно погасить это солнце. Он был океаном, который всегда возвращается к берегу, он был штормом, который невозможно запереть в клетке. Эта вера, подписана душой, была единственной тонкой нитью, на которой висел Тэхен над бездонной пропастью безумия. Перережь её, и от него не останется даже праха.

Но как только голос в голове затихал, на смену приходила испепеляющая, черная ненависть к самому себе. Она не просто жгла, она вгрызалась в него тысячами ядовитых игл, каждая из которых была острее любого осколка того проклятого взрыва. Она парализовала его сильнее, чем транквилизаторы. Тэхен ненавидел каждую клетку своего тела за его проклятую слабость. Он ненавидел ту импульсивность, ту эгоистичную жажду правды, которая толкнула его к причалам в то роковое утро.

«Это я... это из-за меня», - пульсировало в висках, превращаясь в приговор.

Если бы Тэхен сам не поехал туда. Если бы он послушал Малика и не стал той самой ахиллесовой пятой, тем уязвимым местом, которое заставило Галли опустить руки. Альфа, который никогда не склонял головы, был вынужден подставить лицо под удары Карлоса и, в конечном счете, превратить свое тело в живой щит, чтобы закрыть Тэхена от огня.

«Мое присутствие, вот что стало пулей в его сердце», - билось в его голове, как набатный колокол.

Тэхен понимал это с пугающей ясностью: без него Галли был бы неуязвим. Он раздавил бы Аурелио, как ничтожное насекомое, и вернулся бы домой. В их дом, где стены пропитаны запахом соли, свободы и терпких поцелуев. Они бы сидели на веранде, и Галли, тихо смеясь, целовал бы его пальцы, вплетая в свои обещания аромат вечности.

А теперь... теперь вместо бескрайнего океана - серый, равнодушный вид на Центральный парк с шестого этажа клиники. Вместо горячих, спасительных объятий - ледяной металл наручников, безжалостно впивающийся в свежие бинты. Тэхен дернул руками, и резкий, лязгающий звон цепей показался ему похоронным маршем по его жизни. Омега чувствовал себя преданным всеми, самим собой, отцом, даже самим небом, которое позволило этому случиться. Он злился на свою беспомощность, на эти наручники, которые стали символом его новой реальности, но эта злость была живой. Она была лучше, чем то мертвое безразличие, которого ждал от него отец.

Каждый вдох в этом стерильном воздухе причинял физическую боль. Тэхен чувствовал себя преданным самой судьбой, заживо замурованным в бетонной тюрьме мегаполиса, который всегда мечтал его поглотить. Нью-Йорк больше не был его домом. Теперь это было вычурное, сверкающее огнями кладбище, где среди небоскребов и фальшивого блеска навсегда была погребена его воля, его душа и его единственная правда. Тэхен был мертв, хотя его сердце, по какому-то злому недоразумению, всё еще продолжало биться.

Омега ненавидел и эту тишину палаты. Она была пропитана запахом лекарств и одиночества, она давила на него, пытаясь убедить в том, что Тэхен остался совсем один в этом ледяном лесу из стекла и бетона. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли, страха и медикаментозного тумана, тлел крошечный, неугасимый уголек надежды. Тэхен знал, нет, он чувствовал, что Галли придет. Что он не оставит своего омегу в руках людей, которые считают его лишь фамильным украшением. Пусть все СМИ кричат о смерти Короля, пусть отец бьет его по лицу, пытаясь вбить правду, пусть Интерпол ищет пепел среди руин, Тэхен будет ждать. Он будет смотреть на эти надменные лица и ждать момента, когда горизонт вспыхнет тем самым яростным, спасительным огнем, который заберет его обратно домой. Туда, где нет наручников. Туда, где он снова сможет дышать.

«Если я чувствую боль, значит, я жив. А если я жив, то и его сердце обязано биться в унисон с моим» - эта мысль была его единственным щитом.

Омега представлял, как Галли сейчас, где-то там, за тысячи миль от этой палаты, делает вдох, пропитанный солью и порохом, и этот воображаемый вдох давал Тэхену силы не сдаваться.

И продолжать его ждать. Каждую минуту, каждый час своего пребывания в этой тюрьме он посвящал одной-единственной надежде: что когда-нибудь тишина будет разорвана не голосами врачей, а тем самым властным, знакомым голосом, который вернет ему право дышать. Тэхен будет верить до последнего вздоха, потому что признать смерть Галли означало для него окончательно признать собственное поражение в этой войне за право быть собой. И пока сталь звенела на его запястьях, он клялся самому себе, что не даст этому городу поглотить ту искру, которую Галли зажег в его душе на далеком, залитом солнцем острове.

Тишина в палате спустя несколько часов была резко нарушена, когда тяжелая дверь отворилась, пропуская внутрь двух мужчин в строгих темных костюмах. От них пахло металом, дешевым кофе из автоматов и той специфической, ледяной уверенностью, которую дает только власть закона. Один из них, постарше, с лицом, изборожденным глубокими морщинами и серыми, как пепел, глазами, сел на стул напротив кровати, открывая тонкий кожаный планшет. Второй остался стоять у двери, сложив руки на груди, его взгляд бесстрастно сканировал прикованные руки Тэхена, фиксируя каждую деталь его состояния.

Тэхен напрягся всем телом, чувствуя, как внутри него натягивается невидимая струна. Он резко отвернулся к окну, за которым Нью-Йорк медленно тонул в объятиях промозглой осени. Серые облака цеплялись за шпили небоскребов, а ветер срывал последние золотые листья с деревьев Центрального парка, бросая их на холодный тротуар. Этот город казался ему чужим, выцветающим снимком, в то время как в его памяти всё еще горели яркие краски Ямайки.

В углу палаты, словно статуя из черного гранита, замер и его отец. Он не сводил глаз с сына, и Тэхен кожей чувствовал этот тяжелый, предупреждающий взгляд. Он был здесь не для поддержки, он был здесь как надзиратель, готовый в любую секунду пресечь попытку правды.

- Мистер Ким, - голос старшего офицера прозвучал сухо, с легким европейским акцентом. - Меня зовут Маркус Фогель, я представляю специальный отдел Интерпола по борьбе с транснациональной преступностью. Мой коллега ведет протокол. Мы понимаем, что ваше состояние нестабильно, но нам нужны ответы. В старом порту Монтего-Бей произошла страшная бойня.

Тэхен молчал, продолжая изучать голые ветви деревьев за стеклом. Металл наручников холодил кожу, напоминая о его бесправном положении.

- Начнем с начала, - Фогель постучал ручкой по планшету. - Как вы оказались в порту? Мы располагаем данными, что вас похитили прямо с улицы, возле вашего отеля. Опишите похитителей.

- Я не видел лиц, - голос Тэхена был ровным, безжизненным, словно он читал заученный текст. - На меня напали сзади. Мешок на голову, укол в шею. Очнулся уже в сыром подвале, там пахло плесенью и гнилью.

Омега лгал филигранно. Но его не заботила репутация отца или чистота семейного имени. В этот момент Тэхен защищал единственное, что у него осталось - Галли. Он понимал, что каждое неосторожное слово может стать зацепкой, нитью, которая приведет этих ищеек к его людям. Если Галли жив, а Тэхен чувствовал это каждой клеткой своего существа, он не должен стать мишенью Интерпола.

- Кто удерживал вас? Вы слышали имена? Видели что-нибудь подозрительное?

- Только мексиканцы, - Тэхен чуть повернул голову, бросив короткий, полный презрения взгляд на следователя. - Грубые, вонючие люди. Они говорили о какой-то сделке, о передаче товара другим. Я был для них просто вещью, разменной монетой.

- А группировка "Galli House"? - Фогель подался вперед, его глаза сузились. - В старом порту произошел взрыв в четвертом секторе. Это территория, подконтрольная человеку, известному как Чон Галли. Вы видели его?

Тэхен почувствовал, как сердце предательски ускорило бег, ударяясь о ребра. Но заставил себя остаться неподвижным.

- Я не знаю, кто это. В порту был хаос. Стрельба, крики, дым. Меня волокли к катерам, я видел только огонь.

- Мистер Ким, не притворяйтесь неосведомленным, - в голосе Фогеля прорезался металл. - У нас есть свидетельские показания со стороны выживших мексиканцев. Они утверждают, что глава "Galli House" проявлял к вам... особый интерес. Опишите его внешность, рост, особые приметы, голос. Нам нужно подтверждение личности.

Вопрос застал Тэхена врасплох. Описать Галли? Описать эти черные, словно бездна, но родные глаза, в которых он тонул? Описать шрамы на его руках, груди, спине, которые он ласкал по ночам? Описать его голос, который был для него единственной колыбельной?

- Зачем вам это? - Тэхен наконец полностью повернулся к офицеру, его губы задрожали. - Мне сказали, что он погиб. В новостях говорили... что при таком взрыве никто не выживает.

Фогель обменялся быстрым взглядом с коллегой.

- Официально да, он считается погибшим. Но тело не было найдено, мистер Ким. В эпицентре пожара была обнаружена кровь, не принадлежащая никому из задержанных, но нет никаких останков. У нас есть серьезные подозрения, что субъект мог воспользоваться детонацией, чтобы инсценировать свою смерть и скрыться...

Сердце Тэхена замерло, а затем пустилось вскачь. «Выжил! Он выжил!» эта мысль ослепила его, наполнив легкие кислородом. Он хотел вскочить, схватить офицера за лацканы и вытрясти из него все подробности, спросить, где его ищут, но...

- Довольно! - резкий, ледяной голос Хэвона разрезал тишину палаты.

Отец шагнул из тени, его лицо было искажено гневом.

- Вы что, не видите, в каком он состоянии? Мой сын пережил похищение, его пытали, он находился в самом аду этого взрыва! Он итак рассказал вам больше, чем мог. У него посттравматический шок! Вы не имеете права давить на него в этой клинике без присутствия адвоката!

Тэхен хотел возразить, хотел спросить Фогеля о подозрениях Интерпола, но отец уже буквально вытеснял офицеров из палаты.

- Уходите. Допрос окончен на сегодня. Если у вас возникнут новые вопросы, связывайтесь с моим юридическим отделом.

Дверь захлопнулась, Тэхен остался один на один с отцом. Его трясло как вне себя а наручники звенели так громко, что казались набатом.

- Что это значит? - прохрипел Тэхен, впиваясь взглядом в альфу. - Они сказали, что он мог выжить. Зачем им его детальное описание, если бы они были уверены в его смерти?

Хэвон медленно подошел к кровати, поправляя галстук. В его глазах не было сочувствия, только холодный, расчетливый контроль над ситуацией. Он знал то, чего не должен был знать Тэхен, знал, что Галли это тень, которую невозможно поймать, и именно поэтому сын должен был поверить в его гибель. Если омега будет ждать спасения, он никогда не подчинится.

- Это стандартная процедура, Тэхен. Опознание по приметам, чтобы закрыть папку, - голос отца был грубым, как наждачная бумага. - Не смей строить иллюзий. Твой преступник превратился в пыль. Химикаты разъели его кости быстрее, чем ты успел вскрикнуть. Интерпол ищет призрака, потому что бюрократы не любят писать в отчетах "пропал без вести".

- Ты лжешь... - Тэхен замотал головой, слезы брызнули из глаз. - Ты боишься его. Ты боишься, что он придет за мной!

Хэвон резко схватил Тэхена за подбородок, заставляя смотреть на себя.

- Слушай меня внимательно. Его нет. Ты в Нью-Йорке и под моей опекой. Хватит, привыкай к тишине, сын. Это всё, что тебе осталось.

Отец оттолкнул его голову и вышел, оставив Тэхена содрогаться в беззвучном рыдании. Омега кусал губы, глядя на свои прикованные руки. В глубине его истерзанного сердца, вопреки словам отца и логике Интерпола, разгоралось крошечное, непокорное пламя. Галли жив. И если он жив, то эта бетонная тюрьма лишь временная остановка перед тем, как небо над Нью-Йорком вспыхнет ямайским пожаром.

Следующий день принес с собой призрачное облегчение. Тэхену разрешили покинуть пределы душной палаты. Стерильные оковы сменились на право измерять шагами длинные, беззвучные коридоры клиники, которые казались бесконечными артериями какого-то гигантского, холодного организма. Сама больница представляла собой венец современной архитектуры и роскоши. Здесь, на верхних этажах был разбит настоящий тропический сад, где под стеклянным куполом экзотические растения пытались имитировать жизнь, лишенную настоящего солнца и вольного ветра.

Тэхен шел медленно, каждый шаг отдавался тянущей болью в бедре, но еще сильнее болела гордость. За ним, словно тени, следовали двое: один альфа в сером костюме, с непроницаемым лицом оперативника Интерпола, приставленный охранять ценного свидетеля. Другой был массивный детина из личной службы безопасности его отца. Это не было похоже на ту опеку, к которой он привык на Ямайке. Там, когда за его спиной бесшумно ступал Малик, Тэхен чувствовал себя драгоценностью, которую оберегают от тьмы этого мира. Здесь же он чувствовал себя преступником, которого конвоируют на прогулку. Там была преданность, здесь сухой надзор, там была свобода в золотых лучах заката, здесь лишь регламентированный маршрут от палаты до зоны отдыха.

В лобби, среди дизайнерских диванов цвета слоновой кости и кадок с идеально подстриженными папоротниками, его ждал Чимин. Друг выглядел встревоженным, он принес с собой целую корзину фруктов, ярких, сочных, пахнущих летом, но Тэхен едва мог смотреть на них. С момента, как он очнулся, не съел почти ничего, кроме пары ложек пресной утренней овсянки, которая стояла комом в горле.

Чимин смотрел на него с нескрываемой болью. Тэхен изменился до неузнаваемости всего за двое суток: он казался прозрачным, исхудавшим, словно сама жизнь вытекала из него через многочисленные раны. Темные круги под глазами стали глубже, выдавая каждую минуту его ночного бдения. Ведь теперь сон стал для Тэхена врагом. Стоило ему сомкнуть веки, как реальность клиники растворялась, и он снова оказывался в четвертом секторе. Один и тот же кошмар терзал его сознание: огненный вихрь, ревущий, как разъяренный зверь, забирал у него Галли снова и снова. В этом сне он слышал его крик, не человеческий, а какой-то животный, полный запредельной муки. Чувствовал едкий, тошнотворный запах горелой плоти и видел лицо альфы, залитое кровью, с пустотой в глазах, которые когда-то светились для него нежностью.

- Тэхен-и, ты слышишь меня? - голос Чимина доносился словно сквозь толщу воды.

Чимин пытался отвлечь его, заполнить эту пугающую тишину бытовыми мелочами. Он воодушевленно рассказывал про новости из университета, про то, как Юнги снова ворчал из-за немытой посуды, про их мелкие, почти смешные ссоры, которые раньше казались Тэхену важными. Друг в очередной раз, не стесняясь в выражениях, проклинал его отца и Хосока, называя их стервятниками, но Тэхен лишь кивал невпопад.

Его руки, всё еще плотно замотанные бинтами, лежали на коленях. Кончики пальцев, свободные от повязок, были в ужасном состоянии, ведь от невыносимого нервного напряжения Тэхен методично, до крови раздирал кожу возле ногтей. Это была единственная осязаемая боль, которую он мог контролировать, крошечный якорь, удерживающий его от того, чтобы не закричать прямо здесь, среди этой показной заботы.

Они сидели на диване, и тело Тэхена послушно имитировало участие в беседе, но его душа была далеко. Она всё еще блуждала там, среди ржавых, искореженных взрывом контейнеров, в дыму и копоти ямайского порта. Он мысленно разгребал завалы, всматривался в каждое темное пятно на бетоне, пытаясь отыскать хоть один намек, хоть одну зацепку, подтверждающую его безумную, отчаянную веру в то, что Галли жив. Омега считал минуты и часы, как узник считает дни до освобождения, ожидая, что вот-вот двери лобби распахнутся, и тот самый властный человек, который обещал ему весь мир, войдет и заберет его из этой бетонной тюрьмы.

Тэхен тонул в собственных мыслях, и этот процесс был медленным и мучительным. Чимин продолжал говорить, его голос сливался в монотонный шум, а Тэхен смотрел на свои израненные пальцы и понимал, что здесь, в Нью-Йорке, он лишь пустая оболочка. Его сердце осталось на острове, оно билось там, в такт океанскому прибою, ожидая своего хозяина. Каждое слово друга о «привычной жизни» казалось ему кощунством, ведь никакой привычной жизни больше не существовало. Была только эта бесконечная, звенящая пустота ожидания и тихая молитва о том, чтобы его Галли, вопреки всем законам физики и логике Интерпола, нашел путь к нему сквозь тысячи километров.

В холле клиники царил искусственный, почти кладбищенский покой. Мягкий свет люминесцентных ламп отражался от глянцевых поверхностей, а тихий шелест листьев декоративных пальм казался единственным живым звуком в этом царстве стерильности. Но внезапно этот покой был разрезан, словно бритвой, резким голосом диктора из подвешенного под потолком монитора телевизора, на котором крутились всё утро угрюмые новости.

- ...катастрофические последствия взрыва в порту Монтего-Бей продолжают обсуждать экологи... - монотонно вещал голос, подкрепленный кадрами серого дыма над океаном. - Официальные источники подтверждают версию теракта, организованного местными криминальными структурами. В ходе спецоперации, по предварительным данным, погиб глава крупнейшей группировки Карибского бассейна, известный как Галли...

Тэхен замер, а сознание, блуждающие по обломкам прошлого, резко вернулось к реальности. Чашка с нетронутым чаем в руках Чимина дрогнула, расплескивая жидкость на блюдце, но омега этого не заметил. Весь мир для Тэхена сузился до размеров плоского экрана. Чимин оборвался на полуслове, его лицо побледнело, он испуганно перевел взгляд на друга, чувствуя, как воздух в лобби мгновенно наэлектризовался, становясь густым и тяжелым, как перед грозой.

На экране сменялись слайды: искореженный металл, бегущие люди в форме, и вдруг в углу возник графический фоторобот. Это был набросок, сделанный чьей-то холодной, равнодушной рукой. Линии были резкими, черты немного искаженными, не совсем похожими на те благородные, хищные очертания лица, которые Тэхен выучил наизусть каждым миллиметром своей кожи. Но глаза... Художник, сам того не зная, передал этот взгляд. Тяжелый, властный, пронзающий насквозь даже сквозь пиксели и помехи эфира. В этих нарисованных зрачках Тэхен увидел живую нежность, предназначенную только ему одному, и немую клятву, которую не в силах был стереть никакой взрыв.

Тэхен медленно, словно во сне, поднялся с дивана. Его движения были рваными, механическими. Он подошел к самому монитору, игнорируя вспышку боли в бедре. Ему хотелось коснуться этого экрана, пробиться сквозь стекло, ощутить тепло кожи, которую так отчаянно оплакивал в своих ночных кошмарах. Омега всматривался в портрет, и каждая клеточка его существа кричала:

«Он жив!».

- Расследование продолжается, но шансов найти выживших в эпицентре химического пожара практически нет... - продолжал диктор, и слово «погибший» ударило Тэхена в висок, словно пуля снайпера.

Это слово стало детонатором, подорвавшим последние опоры его истерзанного рассудка. В одно мгновение реальность заложило оглушительным звоном. Злость, которую он копил, словно ядовитый свинец, ярость на холодную расчетливость отца, на липкую, приторную опеку Хосока и на весь этот фальшивый, глянцевый город, и на ведущего за бездушным монитором, хлынула наружу неудержимым, первобытным потоком.

Лицо Тэхена в долю секунды превратилось в маску нечеловеческой муки и гнева. Кожа натянулась на скулах, челюсти сжались с такой животной силой, что отчетливо послышался жуткий скрежет собственных зубов. Его дыхание стало рваным, клокочущим в горле, словно он пытался вытолкнуть из себя этот свинец, эту правду, которая жгла внутренности похлеще кислоты.

Одним резким, почти конвульсивным движением, в которое омега вложил всю свою ненависть к этому миру, Тэхен обрушился на приставной столик. Его ладонь, еще бледная и слабая, нашла опору в тяжелых керамических вазах с экзотическими орхидеями, которые должны были символизировать красоту больничного покоя.

С оглушительным грохотом вазы обрушились на кафельный пол, разлетаясь на тысячи острых, сверкающих белых осколков, которые брызнули в стороны, словно шрапнель. Черная, влажная земля грязным пятном рассыпалась по дорогому, безупречному покрытию лобби. Тэхен смотрел вниз невидящим взглядом: нежные лепестки цветов, еще секунду назад дышавшие утонченной красотой, теперь лежали в пыли, превращенные в жалкое, раздавленное месиво. В этом хаосе из глины, грязи и сломанных стеблей он видел самого себя. Так же безжалостно вырванного из родной почвы и растоптанного в угоду чужому порядку.

- Ложь! - крик Тэхена разорвал тишину клиники, заставляя персонал и редких посетителей в ужасе обернуться. - Вы лжете! Слышите?! Всё, что вы говорите это чертова ложь!

Чимин подскочил к нему, пытаясь перехватить его руки, обмотанные бинтами, которые Тэхен уже успел изранить об осколки.

- Тэхен, тише! Умоляю, успокойся! Ты себе вредишь! - Чимин вцепился в его плечи, пытаясь оттащить от телевизора, боясь, что в следующем порыве друг просто разобьет экран собственной головой.

Но Тэхен был словно охвачен демонами и собственной агонией, подпитываемой чувством вины. Он вырывался с нечеловеческой силой с хватки друга, его голос сорвался на надрывный хрип. Омега тыкал дрожащим пальцем в изображение на экране, задыхаясь от собственных рыданий.

- Он жив! Они не нашли тело! Интерпол ничего не нашел! Галли не мог оставить меня здесь! Он придет за мной! Пусти меня! Я должен доказать им... я должен сказать им, что они ошибаются!

Двое крепких медбратов уже бежали через холл, их лица были сосредоточенными и суровыми. Они подхватили омегу под руки, пытаясь зафиксировать его, но Тэхен извивался, падал на колени, пачкая светлую одежду в земле из разбитых горшков. Его лицо, исхудавшее и бледное, теперь было залито слезами и искажено такой невыносимой, первобытной мукой, что даже у охранников на мгновение дрогнули маски безразличия.

- Галли! - Тэхен закричал в последний раз, когда его уже волокли по коридору обратно в палату.

Этот крик, полный безутешного горя и отчаянной веры, эхом разлетался под стеклянным куполом, замирая где-то среди искусственных джунглей, которые никогда не заменят ему настоящий дом. Он боролся до последнего вздоха, пока двери не захлопнулись, отсекая его от мира, где его любовь назвали «погибшей». В коридоре остались лишь разбитые вазы, рассыпанная земля и Чимин, который опустился на пол среди осколков, закрыв лицо руками и содрогаясь от беззвучного плача. Понимая, что в этой клинике лечат раны тела, но никто здесь не сможет исцелить душу, которая сгорела в огне на острове.

Тишина в палате после вспышки в лобби казалась не просто отсутствием звуков, а плотной, осязаемой материей, которая сдавливала легкие. Тэхен сидел на краю высокой койки, свесив босые ноги, которые едва касались холодного пола. Его плечи, обычно расправленные и гордые, теперь бессильно опали, словно из позвоночника выдернули стальной стержень. Наручников больше не было, но невидимые цепи охраны за дверью ощущались гораздо острее. Он снова принялся за свое единственное исцеляющее занятие. Кончики пальцев дрожали, пока омега методично раздирал нежную кожу возле ногтей, не замечая, как из новых трещин проступают крошечные капли крови, пачкая края свежих бинтов.

Чимин сидел на стуле напротив, боясь лишний раз вздохнуть. Он видел перед собой лишь тень того Тэхена, которого знал. Это была пустая оболочка, внутри которой бушевал первобытный хаос. Аккуратно, почти невесомо, Чимин протянул руку и накрыл ладонь друга своей, пытаясь остановить этот процесс саморазрушения.

- Чимин... - голос Тэхена прозвучал так тихо, что другу пришлось придвинуться ближе. - Я ведь не должен был... Я во всем виноват. Это я уничтожил наш мир своими руками.

Чимин вздрогнул, ведь до этого момента не решался задавать вопросы, боясь, что хрупкая психика друга просто рассыплется от одного прикосновения к правде. Но Тэхен заговорил сам, и каждое его слово падало в тишину палаты тяжелым, раскаленным камнем.

- Утром того дня... - Тэхен поднял затуманенный взгляд куда-то сквозь Чимина, в пустоту белой стены. - Я зашел в его кабинет. Он думал, что я ничего не узнаю, не увижу. А я увидел... я увидел, как он надевает бронежилет, Чимин, меня тогда словно пробило током. В ту секунду мир перевернулся. Я всегда знал, что Галли это шторм, что рядом с ним опасно, но видеть эту опасность так близко, чувствовать, что она имеет к нему прямое, физическое отношение... это стало невыносимым.

Тэхен прервался, судорожно глотнув воздух, словно тот внезапно стал слишком густым.

- Меня ослепила обида и злость. Я не хотел признавать, что боюсь за него. Но еще сильнее меня жгло то, что он умолчал обо всем. Если бы я не вошел, он бы просто уехал, бросив мне на прощание очередную ложь про обычные дела в офисе. И я, какой же я дурак... - Тэхен горько усмехнулся. - Мне нужно было просто поверить ему. Просто остаться в доме, как он и просил. Но я поехал за ним. Я притащил за собой смерть на этот причал, я стал его слабостью. Если бы не я, он бы разделался с тем Аурелио в два счета. Но Галли увидел меня... и защищал ценой себя. Он бежал спасать меня от пули, от взрыва, от этой тьмы. Галли подставился из-за моей гордыни. И теперь эта черная дыра во мне... она никогда не затянется, Чимин. Она высасывает из меня всё живое.

Чимин слушал, чувствуя, как у него самого сжимается горло. Он видел потухшие, пустые глаза друга, в которых больше не было жизни. Только бесконечное проигрывание того рокового момента. Но страшнее всего для него было осознавать, что Тэхен говорит о вине, но всё еще отказывается произносить слово «смерть» в утвердительной форме.

- Тэхен-и, посмотри на меня, - Чимин осторожно взял его холодные, истерзанные ладони в свои, согревая их теплом своего сострадания. - Посмотри мне в глаза.

Тэхен нехотя перевел взгляд. Столкновение их глаз было подобно удару ножом. Чимин видел в них мольбу о спасении, а Тэхен увидел в глазах друга приговор.

- Ты был там, - мягко, но неумолимо продолжал Чимин, понимая, что если он сейчас не донесет правду, Тэхен окончательно уйдет в зазеркалье иллюзий. - Ты видел масштаб того ада. И тебя так никто и не вытащил из этой больницы, тебя не забрали обратно на остров, потому что... потому что Галли больше нет, Тэхен. Его физически больше нет в этом мире.

Эти слова прозвучали как финальный аккорд реквиема. Тэхен резко выдернул руки, его зрачки расширились от ужаса и яростной обиды. Для него услышать это от единственного близкого человека было равносильно предательству.

- Не смей... - прошипел, и в его голосе снова прорезались искры той безумной лихорадки. - Ты его не знаешь! Никто из вас не знает! Может... может он не приходит, потому что не может меня простить? Потому что я так сильно его подвел? Он наказывает меня этим ожиданием, но он придет! Галли обязательно придет!

- Тэхен, остановись! - Чимин почти кричал, в его глазах стояли слезы. - Жить в иллюзии это самая страшная пытка, которую ты сам себе выбираешь. Тебе нужно принять эту боль, перегореть в ней, чтобы начать дышать. Я не оставлю тебя. Слышишь? Я заберу тебя к себе, как только врачи разрешат, ты переедешь ко мне. Мы с Юнги будем рядом каждую секунду. Мы вытащим тебя из этого мрака. Ты не один.

Тэхен начал медленно качать головой, его губы дрожали, а слезы, которые он пытался сдержать, снова прорвались, оставляя на бледных щеках влажные дорожки.

- Отец не позволит... - прошептал он, сдаваясь под натиском заботы друга. - Он никогда меня не отпустит.

- Пусть только попробует, - в голосе Чимина прозвучала сталь, которой Тэхен раньше в нем не замечал. - Я подниму такой скандал, что он точно не сможет усмирить. Я вырву тебя из его рук, клянусь.

- Спасибо... - едва слышно шепнул Тэхен, утыкаясь лицом в ладони Чимина.

Внешне Тэхен казался усмиренным, сломленным и согласным. Но внутри, под слоями горя и признательности, жило нечто не поддающееся логике. Тайный алтарь, на котором всё еще горела свеча. Чимин мог говорить что угодно, Интерпол мог закрывать дела, Нью-Йорк мог давить своим шумом, но глубоко в сердце Тэхен знал: тишина за окном это затишье перед бурей. Галли не мог оставить его так просто. Прошло слишком мало времени. Он просто восстанавливает силы, он ищет способ. Галли... обязательно появится в дверях, пропахший солью, порохом и той невозможной, всепоглощающей любовью, которая однажды уже спасла Тэхена от этих людей.

И пока Тэхен шептал слова благодарности Чимину, его душа продолжала вглядываться в горизонт, ожидая паруса того единственного корабля, который сможет забрать его из этого черного рая обратно в его прекрасный. Он не смирился. Тэхен просто затаился, считая удары собственного сердца, которые, омега был уверен, Галли слышит даже сквозь океан.

Неделя в стерильных стенах клиники тянулась подобно густой, застывающей смоле. Время здесь не имело веса, оно измерялось лишь сменой капельниц и короткими визитами врачей, чьи лица сливались в одну безликую маску профессионального сочувствия. Тэхен восстанавливался долго, медленно возвращаясь из небытия, пока, наконец, с него не сняли последнюю, ставшую почти родной, перевязку.

Когда белые полосы марли упали на пол, обнажив его тело, Тэхен замер перед зеркалом. На руках шрамов почти не осталось, лишь едва заметные розовые нити, которые со временем обещали исчезнуть бесследно. Но бедро... бедро было обезображено рваным, неровным рубцом, который багровел на бледной коже, словно несмываемая печать. Для Тэхена это была не просто рана, это была метка его личного позора, вечное напоминание о том роковом дне, когда его слабость и гордыня стали детонатором катастрофы. Этот шрам пульсировал под одеждой, заставляя его хромать не столько физически, сколько душевно.

Чимин клялся, что заберет его к себе, что Юнги уже подготовил гостевую комнату, но реальность Нью-Йорка оказалась куда жестче обещаний друга. За день до официальной выписки в палату вошел отец. Он не спрашивал, он приказывал. Его воля была абсолютной, а охрана за спиной молчаливым подтверждением этой власти. Тэхена, всё еще слабого и дезориентированного, силой посадили в черный лимузин.

Рядом, в тяжелой тишине салона, сидел Хосок. Он не перечил Хэвону, лишь изредка бросая на Тэхена взгляды, полные той самой «заботливой» мягкости, которая теперь вызывала у омеги лишь тошноту. Хосок казался милым, он пытался поправить плед на коленях Тэхена, но омега видел в нем монстра, который проснулся в тот день на острове. Он помнил вспышку его неконтролируемой агрессии и понимал: этот альфа лишь зеркальное отражение его отца, только в более изящной обертке.

- Ты поживешь несколько недель у меня, - ровным тоном произнес Хэвон, глядя на проносящиеся за окном огни города. - Под моим крылом, вместе с Хосоком. Тебе нужно время, чтобы окончательно прийти в себя.

- Я чувствую себя нормально. Я здоров, и хочу к Чимину, - отрезал Тэхен, вжимаясь в кожаное сиденье, мечтая раствориться в нем.

- Телом возможно, - отец повернул к нему голову, и его глаза блеснули сталью. - Но то, что происходит в твоей голове... это требует вмешательства. Я уже нанял лучшего специалиста. Он поможет тебе пережить этот... «эпизод» и избавиться от навязчивых идей. Поэтому важно чтобы ты был дома, под моим присмотром.

Тэхен лишь горько фыркнул, отворачиваясь к окну.

Специалист.

Он прекрасно понимал, что это значит. Отец хочет окончательно промыть ему мозги, стереть из памяти Ямайку, стереть Галли, стереть саму суть того человека, которым он стал за эти полтора месяца. Но Тэхен решил играть по их правилам. Чем меньше он будет сопротивляться сейчас, тем быстрее они поверят в его «исцеление», и тем легче ему будет сбежать к Чимину. А там... там он будет ждать.

Его вера в то, что Галли жив, за эту неделю превратилась в нерушимый гранит. Он убедил себя, что Галли просто тяжело ранен, что он восстанавливается в одном из своих тайных убежищ, о которых не знает даже Интерпол. Как только он сможет встать на ноги, он придет. Ведь его альфа не может не прийти. Эта мысль была единственным кислородом в удушливой атмосфере Нью-Йорка.

Особняк отца встретил его вычурным великолепием барокко и это место Тэхен ненавидел всей душой. Когда-то, съезжая на собственную квартиру, он поклялся никогда не возвращаться в этот склеп из позолоты и мрамора. Дом был меньше особняка Галли, но в нем не было жизни. Всё здесь было направлено на то, чтобы подавлять: тяжелые хрустальные люстры, излишняя лепнина на потолках, дорогая антикварная мебель, на которой неуютно было даже сидеть.

Поднимаясь по широкой, леденящей душу лестнице, Тэхен чувствовал, как каждый его шаг отзывается глухим стоном в пустоте этого огромного склепа. Отец, с присущей ему хирургической жестокостью, планомерно вытравил из этого дома саму жизнь. Там, где раньше со стен лился теплый свет семейных портретов, где на холстах застыл звонкий смех маленького Тэхена и нежная, сияющая улыбка его папы, теперь зияли бездушные дыры, наспех закрытые дорогими предметами искусства.

Отец, после гибели папы, приказал снять всё. Каждый кадр, каждый мазок масла, запечатлевший их когда-то нерушимое единство, был сослан в подвалы или сожжен, словно улика преступления. Теперь на Тэхена смотрели холодные, абстрактные полотна. Хаотичные пятна краски и ломаные линии, за которыми не стояло ничего, кроме баснословных ценников. Эти шедевры казались Тэхену надгробиями над их общим счастьем, которое отец методично, кирпич за кирпичом, разрушил ради возведения своей безжалостной империи.

Дом изменился. Он стал острее, строже, стерильнее. Раньше здесь пахло выпечкой с корицей и природным запахом пачули его папы. Теперь же воздух был пропитан лишь тяжелым ароматом дорогого полированного дерева и едкой хлоркой безупречной чистоты. Гравированные перила лестницы, по которым Тэхен в детстве скользил вниз под ласковый окрик папы, теперь обжигали ладони холодом металла.

Тэхен закрыл глаза на мгновение, и фантомная память услужливо подкинула образ: папа сидит в залитой солнцем малой гостиной, его тонкие пальцы держали модный журнал. Он оборачивается на звук шагов и распахивает объятия, которые были для Тэхена целой вселенной. В том мире его собственный отец еще умел имитировать любовь, еще носил маску человека, способного на тепло.

Сейчас же, открыв глаза, Тэхен видел лишь бесконечную анфиладу комнат, лишенных души. Это был не дом, а безупречно спроектированная клетка, где даже тени падали по расписанию. Каждая антикварная ваза, каждая статуэтка из слоновой кости кричала о том, что в этом месте вещам рады больше, чем людям. Тэхен чувствовал себя последним живым призраком в этом музее утраченного счастья, где единственным напоминанием о папе осталась лишь эта тягучая, невыносимая тишина, которую отец так и не смог заполнить своими бесценными картинами.

Тэхена привели в его старую спальню, но от того уютного пристанища, где он когда-то грезил о несбыточном, не осталось и следа. За годы его отсутствия комната подверглась безжалостной дезинфекции памяти. Отец превратил её в безликую гостевую спальню, стерильную и холодную, как операционный зал. Здесь пахло не лавандой и старыми набросками в тетрадках, как раньше, а дорогим антисептиком и равнодушием. Стены, выкрашенные в мертвенно-бледный шелк, с золотыми выступами, казались Тэхену гранями ледяного куба, сжимающимися с каждым его вздохом. Огромная кровать с балдахином, на которой он когда-то прыгал, теперь стояла неподвижным монументом его утраченного детства, застеленная тяжелым покрывалом, к которому было страшно прикоснуться.

Где-то внизу, на первом этаже, старый дворецкий Артур, некогда добрый омега, нанятый еще папой, а теперь превратившийся в безмолвную тень, полностью выдрессированную волей отца, методично накрывал столу. Тэхен чувствовал, как звон серебра о фарфор эхом поднимается по лестнице, напоминая о неизбежности совместного ужина, который станет для него очередной казнью.

Омега сидел на самом краю матраса, окруженный раскрытыми сумками, словно беженец в собственном прошлом. Хосок привез часть его вещей из их квартиры, и каждый сверток ткани ощущался как удар наотмашь. Тэхен дрожащими пальцами вытягивал из сумок свои прежние наряды: вызывающе яркие куртки, расшитые агрессивными пайетками, узкие, сковывающие движения джинсы, дизайнерские рубашки, в которых он когда-то, в другой, поверхностной жизни, штурмовал с Чимином ночные клубы Нью-Йорка на зло отцу.

Он смотрел на этот ворох глянцевого тряпья с содроганием, как на сброшенную, омертвевшую змеиную кожу. За тот единственный, бесконечный, пропитанный солнцем месяц на Ямайке омега переродился. Его тело привыкло к ласке легкого шелка, который едва касался кожи, к честному льну, к свободе тканей, которые не диктовали, как ему стоять или дышать. Там, под сенью тропиков, одежда была продолжением его воли, его крыльями. Здесь же, в этих стенах, всё это броское шмотье выглядело как доспехи для войны, которую Тэхен не хотел и не имел сил вести.

- Это словно не моё... - прошептал, и его голос потерялся в бездушном пространстве комнаты. - Это больше не я.

Сердце зашлось в немой судороге при мысли о том, что по-настоящему ценные вещи остались там, за тысячи миль. Его изумрудное ожерелье, которое Галли застегивал на его шее своими горячими, властными пальцами; старый лунный кулон, ставший его талисманом; книга с загнутыми страницами, которую он читал, щурясь от бликов солнца; неоконченные картины, где он пытался поймать непокорный ритм пальмовых листьев... Всё это, его настоящая жизнь, осталось в спальне Галли, среди простыней, всё еще хранящих запах их любви, тропический аромат дождя, дорогого табака и морской соли.

Его душа была заперта там, в Кингстоне, а здесь, в этом вычурном особняке, на пол медленно опускалась лишь пустая, выпотрошенная оболочка. Прошлое Нью-Йорка тянуло к нему свои костлявые руки, пытаясь задушить в объятиях иного прошлого.

Тэхен сполз с кровати прямо на пол, обхватив колени и уткнувшись в них лбом. Он физически не мог заставить себя спуститься вниз, к этому безупречно накрытому столу, где его будут ждать ледяные, оценивающие глаза отца и эта ядовитая, фальшивая забота Хосока, которая липла к коже, как паутина. Омега зажмурился до искр в глазах, отчаянно пытаясь вызвать в сознании шум прибоя, крики чаек, рокот мотора... но вместо этого слышал лишь мерное, безжалостное тиканье старинных напольных часов в коридоре.

Каждый удар маятника был как гвоздь, вбиваемый в крышку его гроба.

Омега снова и снова нырял в свои мысли, выстраивая безумные, хрупкие планы побега. В полубреду он представлял, как двери этого дома разлетаются в щепки под напором того самого человека, который обещал сжечь ради него весь мир. Он видел, как Галли врывается в этот вычурный покой, сметая своим присутствием всю эту позолоту и ложь. Как подхватывает его на руки и уносит туда, где небо сливается с водой. Но тишина за дверью была ответом на его молитвы, глубокая, гнетущая тишина особняка, который стал его последним пристанищем перед окончательным падением.

Тэхен был настолько глубоко в этом внутреннем море боли и надежды, что не услышал, как дверь спальни тихо отворилась. Тяжелый, знакомый запах парфюма смешался с ароматом кофе, но Тэхен не поднял головы. Он продолжал сидеть среди разбросанных ярких тряпок своего прошлого, не замечая, как Хосок, бесшумно ступая по дорогому ковру, вошел в комнату и замер у него за спиной, наблюдая за сломленным омегой с пугающим, жадным интересом. Тишина в комнате стала густой, как предгрозовое небо, и только тихий шелест шелковой рубашки выдавал присутствие того, кого Тэхен боялся больше всего.

Но омега продолжал методично перебирать вещи, хотя перед глазами всё плыло от усталости. Он чувствовал затылком это присутствие, тяжелое, давящее, пропитанное запахом крепкого кофе и дорогих амбиций. Пальцы омеги судорожно сжали шелковую рубашку, но он не обернулся, боясь, что если посмотрит в лицо Хосоку, то плотина его напускного спокойствия рухнет, обнажая перед акулой кровоточащую душу.

- Тебя что, в детстве не учили стучать перед тем, как войти в чужую комнату? - голос Тэхена прозвучал натянуто, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

Он старался вложить в него всю возможную грубость, лишь бы скрыть предательскую дрожь в коленях. Но Хосок сзади даже не шелохнулся. В тишине комнаты его дыхание казалось слишком громким, почти торжествующим.

- Я пришел не в гости, Тэхен, - мягко, с вкрадчивой нежностью произнес альфа, и этот тон заставил волосы на затылке омеги встать дыбом. - Я пришел в нашу спальню.

Тэхена словно прошило мощным разрядом тока. Омега резко развернулся, выронив рубашку из рук, и уставился на Хосока в полном, немом шоке. Карие глаза расширились, в них плескалось недоверие, смешанное с нарастающим ужасом.

- В нашу спальню? - Тэхен сорвался на истеричный, надрывный смех, который больше походил на всхлип. - Ты в своем уме, Хосок? После всего, что произошло... после того, что ты сделал на острове, ты всерьез думаешь, что я позволю тебе спать здесь? Что я когда-нибудь снова лягу с тобой в одну кровать? Это абсурд. Это безумие!

Но Хосок оставался непоколебим. Альфа стоял, безупречно одетый, с лицом, на котором застыло выражение глубочайшей печали и смирения. Он умел играть эту роль, роль раскаявшегося грешника, который готов на любые жертвы ради искупления. Его маски были отшлифованы годами жизни подле Нью-Йоркской элиты, и сейчас он мастерски использовал весь свой арсенал манипуляций.

- Тэхен, - он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, заставляя омегу инстинктивно вжаться спиной в угол кровати. - Я знаю, что совершил непоправимое. Я искренне извиняюсь за то, что сделал, что напугал тебя. Я был ослеплен ревностью, я просто... я не мог поверить, что мы больше не вместе. Что ты, мой Тэхен, принадлежишь кому-то другому. Мой разум просто отключился, когда я увидел тебя там.

Альфа говорил тихо, и в его голосе слышалась такая правдоподобная боль, что любой другой на месте Тэхена мог бы обмануться. Хосок умел создавать иллюзию искренности, он плел паутину из слов, обволакивая жертву ложным теплом.

- А когда я узнал, что произошло в порту... когда увидел тебя в той реанимации, бледного, едва дышащего... - Хосок на мгновение замолчал, и его веки затрепетали. - Я чуть не сошел с ума. Я так боялся, что потерял тебя навсегда. Тэхен, прошу тебя, посмотри на меня. Прости меня, если сможешь.

- Думаешь, я буду верить тебе? - Тэхен почувствовал, как к горлу подкатывает комок гнева.

Омега поднялся, не в силах сдерживать дрожь в теле, прикрывая её размашистыми движениями. Тэхен решил сложить стопки одежды в комод, стоящих возле окон, чуть дальше, отойдя от альфы и сдерживая дистанцию.

- Как я могу верить человеку, который душил моего единственного друга? Который вместо того, чтобы просто поговорить, выбрал насилие и жестокость? Ты не тот человек, за которого я хотел выйти замуж. Ты монстр, Хосок.

И тут произошло то, чего Тэхен ожидал меньше всего. Хосок, этот гордый и всегда безупречный альфа, верная шавка его отца, подошёл ближе и медленно опустился перед ним на колени. Его руки, всегда уверенные и сильные, теперь робко обхватили ноги Тэхена в широких пижамных штанах. Он прижался лбом к коленям омеги, и Тэхен почувствовал, как плечи альфы задрожали.

- Это были эмоции, глупые дурацкие эмоции, - приглушенно проговорил Хосок, и его голос действительно сорвался, словно он был на грани плача. - Мои чувства к тебе... они всегда были слишком сильными. Я не мог их контролировать, они сжигали меня изнутри. Но теперь всё иначе. Я сделаю всё, чтобы вернуть твое доверие. Я буду ползать перед тобой на коленях, я стану твоей тенью, твоим рабом, лишь бы ты просто был рядом. Я не могу дышать в мире, где ты меня ненавидишь.

Тэхену было противно. От прикосновений Хосока кожа зудела, словно по ней ползали насекомые. Эта смешная и лицемерная сцена, эта дешевая театральность вызывала у него лишь желание оттолкнуть его и убежать прочь, в соленую тишину Ямайки, которой здесь не было и в помине.

- Отпусти меня, - прошептал Тэхен, пытаясь высвободить ноги. - Встань, Хосок. Не позорься. Мне не нужны твои извинения.

Но Хосок только крепче прижался к нему. Альфа вдыхал долгожданный запах Тэхена, пытаясь найти в нем остатки своего влияния, но чувствовал только чужой, горький привкус пепла и чужого альфы, который всё еще не выветрился из души омеги. Но Тэхен, чувствуя, что этот фарс затягивается, внезапно наклонился. Он взял лицо Хосока в свои ладони, заставляя его поднять голову и посмотреть на него. Пальцы омеги были холодными, но Хосок почувствовал, как это прикосновение обжигает его щеки. Альфа замер, затаив дыхание, глядя в глаза Тэхена, и в какой-то миг ему показалось, что он видит там отблеск былого тепла.

Но это была иллюзия. Тепло в глазах Тэхена предназначалось не ему. Это был свет далекой звезды, которую зажёг в нем Галли и которая уже давно сгорела, но ее лучи всё еще достигали земли. Тэхен смотрел на него с бесконечной, тихой жалостью, той самой, которую испытывают к безнадежно больному.

- Нет, Хосок, - омега произнес это мягко, но в этой мягкости было больше жестокости, чем в любой другой правде. - Я больше никогда не буду твоим. Ты можешь ждать вечность, но это бессмысленно. Я понимаю твою боль, правда понимаю. И мне искренне жаль. Потому что я тоже не могу жить.

Тэхен сделал паузу, и его глаза наполнились слезами, которые он так старательно сдерживал весь день.

- Я не могу жить без Галли.

Для Хосока эти слова стали ударом под дых. Вся его напускная нежность, всё его раскаяние мгновенно покрылись ледяной коркой ярости. Он почувствовал, как внутри него вскипает черная, удушливая ревность к мертвецу. Желваки на его лице заходили ходуном, но он заставил себя сдержаться. Альфа медленно убрал руки омеги со своего лица и поднялся с колен, восстанавливая свое привычное величие. Его маска снова была на месте, непроницаемая и холодная.

- Нас уже все ждут внизу, - сухо бросил, поправляя рукава пиджака, словно это не он только что униженно молил о прощении.

Хосок направился к выходу, но у самой двери остановился. Не оборачиваясь, он бросил через плечо фразу, которая должна была окончательно добить Тэхена, разрушить его последние укрепления:

- Галли мертв, Тэхен. Это факт, который тебе придется принять, сколько бы ты ни обманывал себя. А я жив. И я рядом, я из плоти и крови, я всегда буду тебя ждать, потому что ты принадлежишь только мне. А пока... - он приоткрыл дверь, и в коридор вырвался холодный свет комнаты. - Пока я поживу в комнате твоего брата.

Тэхен остался стоять посреди комнаты, окруженный яркими вещами своего прошлого, которые теперь казались ему погребальным саваном. Слова Хосока звенели в ушах, но сердце продолжало свой упрямый, ритмичный танец.

«Он жив» - твердило оно.

«И он придет за мной»

Тэхен опустил взгляд на свои ладони, которые еще мгновение назад касались щек врага, и почувствовал острую необходимость вымыть их в море. В море, которое забрало его жизнь, но которое когда-нибудь должено был ее вернуть.

Столовая особняка семьи Ким была воплощением холодного, надменного триумфа. Высокие потолки, украшенные лепниной в виде лавровых венков, отражали свет массивной хрустальной люстры, чьи подвески мелодично позвякивали от малейшего движения воздуха, словно крошечные ледяные колокольчики. Стол, накрытый белоснежной крахмальной скатертью, казался бесконечным подиумом для парада столового серебра и тончайшего фарфора. Всё здесь было выверено до миллиметра: положение ножей, блеск бокалов, аромат запеченного с травами цыпленка, который должен был вызывать аппетит, но у Тэхена вызывал лишь фантомное чувство удушья.

Они сидели в гнетущей тишине, нарушаемой только едва слышным звоном металла о тарелки. Отец величественно восседал во главе стола, воплощая собой образ непоколебимого патриарха. Справа от него сидел Джордж, старший брат Тэхена, чье лицо за эти годы окончательно превратилось в зеркальную копию отцовского: та же сухая линия губ, тот же расчетливый блеск в глазах. Слева сидел Хосок, чей взгляд то и дело соскальзывал на Тэхена, сидящего рядом с ним.

Напротив отца, на другом конце длинного стола, пустовало место. Это было негласное, жестокое правило этого дома, место их папы всегда оставалось незанятым, словно немой укор, словно памятник той части семьи, которую Хэвон вытравил из реальности, но оставил в качестве декорации. Для Тэхена этот пустой стул был черной дырой, поглощающей остатки тепла в этой комнате. В детстве это место пахло омежьей нежностью и свежестью цветов, теперь же от него веяло лишь могильным холодом и пылью забытых воспоминаний.

Тэхен вяло ковырял вилкой нежное мясо цыпленка. Еда казалась ему сделанной из картона. Омега имитировал трапезу, поднося кусочки к губам и тут же откладывая их в сторону, считая секунды до того момента, когда этот фарс закончится. Ему хотелось сорвать эту скатерть, разбить эти безупречные бокалы, закричать, что этот мир фальшивка. Что его настоящий мир остался там, где песок просачивается сквозь пальцы, а не там, где стены давят своей вычурностью.

Тишину, ставшую почти невыносимой, разрезал голос Джорджа. Альфа говорил сухим, деловым тоном, лишенным всяких эмоций.

- Отец, через полторы недели нам нужно быть в Чикаго. Командировка по поводу слияния логистических узлов ChM Industries и их северных партнеров. Это критически важный этап для расширения нашей структуры влияния в Иллинойсе.

- Хосок тоже едет? - спросил Хэвон, не поднимая глаз от своей тарелки.

- Да, - отозвался Джордж, и его голос прозвучал подчеркнуто услужливо. - Его юридическое сопровождение и умение вести переговоры в кризисных ситуациях будут необходимы. Это займет три-четыре дня, не больше.

- Мы подготовим все документы к пятнице, - добавил Хосок, звеня столовыми приборами.

Тэхен слушал их диалог, и ему казалось, что он слушает шум помех на старом радио. «Узлы кибербезопасности», «страхование», «влияние», эти слова, которые не имели никакого значения в его мире, где сердца разбиваются вдребезги. Эти люди обсуждали прибыль, работу и штаты, в то время как внутри Тэхена выгорала целая вселенная. Они жили в своей реальности цифр и сделок, абсолютно слепые к тому, что за этим столом сидит человек, чья жизнь была превращена в пепел.

Омега почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он больше не мог этого выносить и, оттолкнув тарелку, Тэхен начал медленно подниматься, надеясь проскользнуть мимо них незамеченным.

- Ты ничего не съел, Тэхен, - голос отца остановил его на полпути, словно невидимый поводок.

- Я не голоден. Я хочу отдохнуть, - бросил омега, стараясь не смотреть на мужчину.

- Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? - Хосок подался вперед, его лицо изображало крайнюю степень заботы, которая сейчас выглядела как издевательство. - Может, позвать врача? Ты выглядишь очень бледным.

- Со мной всё в порядке, - резко ответил Тэхен, и в его голосе прорезались нотки прежней строптивости. - Я просто устал. Это был длинный день.

- Присядь, - властно произнес отец, и в его глазах вспыхнуло недовольство. - Повара приготовили десерт, твой любимый лимонный тарт. Мы очень давно не ужинали всей семьей, прояви уважение.

- Я ничего не хочу, кроме сна, - Тэхен выпрямился, глядя прямо перед собой. - Доброй ночи.

Не дожидаясь ответа, не слушая возражений, он развернулся и почти бегом покинул столовую. Его шаги по деревянному полу звучали как удары молота по наковальне. Оказавшись в своей комнате, омега с размаху рухнул на кровать, даже не зажигая свет.

Темнота каждую ночь в палате клиники была пустой, но темнота этой комнаты была населена призраками. Тэхен, находясь в родительском доме уже несколько дней, чувствовал себя запертым в золотой клетке. Омегу лишили всего: его жизни, его любви, его связи с внешним миром. Когда он попросил отца купить ему новый телефон, взамен того, что остался в особняке Галли, тот лишь холодно отрезал:

«Средства связи будут только мешать твоему выздоровлению. Тебе нужно побыть наедине со своими мыслями, очистить разум от ямайского дурмана».

Но наедине со своими мыслями Тэхен медленно сходил с ума. В этой тишине мысли жгли его, как раскаленное клеймо. Они рыли внутри него дыру, которая казалась больше, чем космос. Черную, бездонную пропасть, в которой исчезало всё: надежда, радость, смысл жизни. Днем Тэхен держал лицо, сцепив зубы, раздирая кожу на пальцах до крови, чтобы физическая боль заглушала душевную. Он не позволял себе плакать при свете, чтобы никто не увидел его слабости, его красных глаз, чтобы отец не решил, что его нужно запереть еще крепче.

Но как только наступала ночь, его глаза наполнялись жгучей солью. Омега лежал, глядя в потолок, и представлял, как Галли сейчас, возможно, так же смотрит в темноту где-то на другом конце света.

«Он просто сильно ранен» - шептал себе Тэхен, прижимая ладони к груди. - «Ему нужно время. Он восстанавливается, он не мог оставить меня. Галли не проигрывает смерти».

Стены особняка давили на него, словно они медленно сдвигались, сужая пространство до размеров гроба. Вычурные узоры на обоях казались ему переплетением змей, а тиканье часов отсчетом времени до его окончательного погребения под тяжестью этой безопасной жизни.

Тэхен был оболочкой, пустой скорлупой, чье содержимое осталось на далеком острове среди шелковых простыней и шума океана.

Одним таким же однообразным вечером, шли часы безмолвного скитания омеги по лабиринтам собственной скорби, когда дверь в комнату внезапно скрипнула. К удивлению Тэхена, на этот раз прежде последовал короткий, осторожный стук. Он был негромким, почти вежливым, но для Тэхена он прозвучал как удар судебного молотка.

Хосок вошел внутрь. Его силуэт в дверном проеме, подсвеченный светом из коридора, казался длинной, зловещей тенью. Он не спешил включать свет, позволяя полумраку скрыть выражение своего лица. Но Тэхен почувствовал, как воздух в комнате мгновенно сгустился, становясь липким и тревожным. Омега сел на кровати, подтягивая колени к подбородку, готовый к новому раунду этой изнурительной психологической войны, в которой он был единственной жертвой.

Полумрак комнаты, когда-то принадлежавшей Тэхену, казался живым существом. Он дышал в унисон с омегой, сдавливая грудную клетку холодными тисками. Тэхен сидел на кровати и чувствовал, как каждый предмет в этом помещении, от дорогого антикварного комода до тяжелых портьер, безмолвно кричит о его неволе.

- Тэхен, ты сидишь в темноте, - голос Хосока был обволакивающим, паточно-сладким, пропитанным той самой искусственной заботой, которая жалила сильнее открытой злобы. - Ты точно уверен, что тебе ничего не нужно? Стакан воды? Дополнительное одеяло?

Тэхен не поднял головы. Он смотрел в одну точку на ковре, чувствуя, как внутри него закипает глухое, яростное раздражение. Ему хотелось, чтобы этот человек просто исчез, растворился в ночном воздухе Нью-Йорка, забрав с собой свою фальшивую нежность.

- Было бы неплохо, если бы мне разрешили созвониться с Чимином, - глухо произнес омега, едва шевеля губами. - Я свихнусь здесь в этой гробовой тишине. Уже три дня как все что я делаю, это сижу здесь в одиночестве. Мне нужно услышать голос друга, Хосок. Просто дай мне телефон на пять минут.

Хосок сделал шаг вперед, входя в личное пространство Тэхена. Альфа прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и на его лице промелькнула тень снисходительной улыбки, которую обычно дарят капризному ребенку.

- У тебя есть я, Тэхен. Я прихожу к тебе каждый вечер и каждое утро перед работой, - мягко парировал он. - И если ты хочешь выговориться, если тебе нужно разделить свою боль, я всегда здесь. Я готов слушать тебя часами. Нам не нужны посредники, чтобы восстановить то, что было между нами.

Тэхен резко вскинул голову. В его глазах, обычно глубоких и нежных, сейчас горел холодный огонь ненависти. Он остро реагировал на любую попытку альфы на сближение, отсекая их с хирургической точностью.

- Мне не нужно «выговариваться» тебе, - отрезал, со всей грубостью. - Мне нужно общение с внешним миром. Это несправедливо запирать меня здесь как преступника под домашним арестом. Я не сделал ничего противозаконного. Почему мне отказано в элементарной связи?

- Это для твоего же блага, - Хосок вздохнул, и в этом вздохе слышалось напускное терпение мученика. - Лишние контакты с сетью сейчас только увеличат твою тревогу. Прошло мало времени и твоя психика истощена, Тэхен. Ты пережил ад. Тебе нужно восстановиться в покое, без шума соцсетей, без чужих вопросов. Отец считает, что изоляция это лучший лекарь.

Тэхен коротко, зло усмехнулся. Этот смех был похож на хруст ломающегося льда.

- О, конечно, для моего блага, - он подался вперед, вглядываясь в лицо альфы. - Вы просто боитесь, Хосок. Вы до смерти напуганы тем, что я могу связаться с ним. Вы боитесь, что его голос разрушит ту ложь, которой вы меня здесь окружили.

Хосок замер, на мгновение его маска безупречного спокойствия дрогнула, обнажив нечто темное и острое. Альфа тяжело, с каким-то надрывом выдохнул, глядя на Тэхена почти с жалостью.

- С кем, Тэхен? Кому ты собрался звонить? - его голос стал сухим, лишенным прежней сладости. - Даже если ты наберешь номер, тебе никто не ответит. Галли больше нет. Это не теория Интерпола и не фантазия СМИ. Это реальность. Его плоть превратилась в пепел. А его люди... - Хосок сделал паузу, смакуя каждое слово. - Ты действительно думаешь, что они захотят иметь дело с тем, кто погубил их босса? Для них ты проклятие, главный враг. Тот, из-за кого их король совершил роковую ошибку.

Тэхен уже открыл рот, чтобы возразить, чтобы выкрикнуть свою безумную правду о том, что Галли жив, что он чувствует его пульс сквозь тысячи миль... но последняя фраза Хосока ударила его под дых, выбивая весь воздух из легких.

- Откуда тебе знать? - прошептал Тэхен, и его голос задрожал, срываясь на хрип. - Откуда тебе знать, что это именно я погубил его? Кто сказал тебе, что в случившемся моя вина? Откуда, черт возьми, ты знаешь, что Галли прикрыл меня собой?!

В комнате повисла звенящая, удушливая пауза. Хосок понял, что сболтнул лишнего, выдав информацию, которую мог знать только очевидец или тот, кто детально изучал секретные отчеты. На мгновение в его глазах промелькнуло замешательство, но он быстро взял себя в руки. Альфа выпрямился, и его взгляд стал жестким.

- Это логично, Тэхен, - холодно ответил. - Галли ведь насколько мне известно был профессионалом, который никогда не подставлялся. Если бы тебя не было рядом в том порту, в зоне взрыва, он был бы жив. Любой альфа теряет рассудок, когда его омега в опасности. Я бы тоже не смог соображать, если бы ты был рядом в такой ситуации. Я не знаю деталей того, как ты там оказался, но я знаю одно: твое присутствие стало для него смертным приговором. Тебе стоит забыть Ямайку как страшный сон. Сотри ее из памяти, пока она не съела тебя заживо.

Хосок направился к выходу, но у самой двери остановился, не оборачиваясь. Его голос снова стал тихим, почти будничным, но от этих слов по спине Тэхена пробежал мороз.

- Я все ещё ночую в комнате твоего брата. Я все ещё терпеливо жду, Тэхен. Ровно до тех пор, пока ты не согласишься стать моим снова. Пока ты не поймешь, что мертвые не возвращаются, а живые всегда рядом.

Дверь закрылась с негромким щелчком, отрезая Хосока от комнаты. Тэхен несколько секунд сидел неподвижно, глядя в пустоту. Каждое слово альфы пульсировало в его мозгу, как раскаленная игла. «Погубил их босса»... «Прикрыл собой»... «Твое присутствие стало приговором»...

Ярость, отчаяние и безысходность смешались в его груди в один жгучий коктейль. С хриплым рыком, в котором не осталось ничего человеческого, Тэхен схватил подушку и со всей силы швырнул ее в закрытую дверь.

- Убирайся! - закричал что есть сил, но голос сорвался, превращаясь в приглушенный всхлип.

Тэхен упал обратно на кровать, зарываясь лицом в скомканные простыни. А рык злости сменился судорожными вздохами. Он ненавидел Хосока, ненавидел отца. Но сильнее всего он ненавидел ту часть себя, которая знала: Хосок был прав. Если бы он не поехал в порт... Если бы он остался в особняке, как просил Галли... Альфа бы не отвлекся. Он бы не бросился под пули и огонь, чтобы закрыть собой упрямого омегу. Тэхен чувствовал, как вина медленно разъедает его сердце, превращая в труху.

Он был причиной. Он был концом их счастья.

В этой роскошной тюрьме, среди вычурного барокко и призраков прошлого, Тэхен впервые завыл, тихо, в подушку, чтобы никто не услышал его поражения. Он был один на один со своей правдой, и эта правда была страшнее любого шрама на его теле. Галли спас его ценой всего, а Тэхен теперь был вынужден жить в мире, где единственным напоминанием о его любви была эта жгучая, бесконечная вина.

Неделя в родительском доме превратилась в тягучее, серое марево, где время потеряло свою линейность. Дни не сменяли друг друга, а накладывались один на другой, как слои полупрозрачной кальки, создавая общую картину застоя и медленного умирания. Тэхен существовал в этом пространстве как призрак: он перемещался по коридорам, сидел за столом, листал книги, но его взгляд всегда был направлен сквозь предметы, туда, где за горизонтом океана осталось его сердце.

Спустя день после разговора с Хосоком, спустя ещё день его нытья и истерик, отец, наконец, сменил гнев на милость и вручил сыну новый телефон. Это был холодный слиток стекла и металла, стерильный, лишенный истории, со встроенной сим-картой, где в списке контактов значились лишь: отец, Хосок, Джордж и Чимин. Тэхен схватил его с жадностью утопающего, запираясь в ванной, чтобы дрожащими пальцами набирать комбинации цифр. Он пытался вспомнить номер Галли, тот самый, который он не успел запомнить, потому что голос альфы всегда был на расстоянии вытянутого шепота. Но память, измученная шоком и транквилизаторами, играла с ним в злую шутку. Каждая новая попытка заканчивалась холодным механическим голосом оператора:

«Номер не существует».

У Галли не было профилей в соцсетях, он не оставлял цифровых следов, их связь держалась на коротких смс и живом тепле рук. И теперь, когда тепло исчезло, цифры рассыпались, как сухой песок.

Но Тэхену удалось восстановить свои аккаунты через облачное хранилище. Прям как с полтора месяца назад, когда в ходе его похищения он потерял телефон и Галли купил ему новый. Последнее время его жизнь до ужаса циклична, бросая то из холода в жар, то обратно, вырывая единственный источник связи с альфой.

Экран вспыхнул его собственной жизнью, той, что была до. Его лента, когда-то полная фото своих ярких набросков ямайских закатов, пейзажей и случайных кадров цветущих бугенвиллий в саду, замерла две недели назад. Под последним постом, на котором было изображено их утро, их эстетичный завтрак на веранде, без лиц и лишних фигур, висели десятки комментариев от обеспокоенных подписчиков:

«Тэ, ты где?»
«Надеюсь, ты в порядке»
«Твои арты - это жизнь, вернись».

Тэхен смотрел на эти буквы, и они казались ему клинописью древней, вымершей цивилизации. Его больше не волновало искусство, не сейчас. Какое значение имеет цвет краски на холсте, если мир вокруг стал монохромным?

Но Тэхен, проверив каждую соц сеть, так и не нашел ничего, что могло бы быть знаком от Галли. Ни комментария, ни сообщения с анонимного аккаунта, только звенящая пустота. И омега ждал, все ещё ждал, отчаянно, проверяя каждые десять минут. Каждый раз, когда телефон вибрировал от уведомления, его сердце совершало болезненный кувырок, а потом камнем падало вниз. Это был Чимин с дежурным «Как ты?», или спам, или новости о погоде. Никаких зашифрованных посланий. Никаких подозрительных звонков с неизвестных номеров. Никаких знаков, которые Галли, если бы он был жив и в силах, обязательно бы подал. Тишина была абсолютной. Она давила на барабанные перепонки, она проникала под кожу, нашептывая, что надежда это просто форма медленного самоубийства.

Только сны стали для Тэхена единственным, зыбким мостом в ту жизнь, где он еще умел дышать, но этот же мост каждую ночь превращался в дыбу, на которой его сознание медленно разрывали на части. Это была его персональная, изощренная камера пыток: подсознание дарило ему мгновения ослепительного счастья лишь для того, чтобы с тем большей жестокостью швырнуть его обратно в бездну.

Иногда Тэхен проваливался в золотистую, медовую негу, где время замирало. Во сне они с Галли сидели на залитой солнцем террасе, и горьковатый пар от чая лениво смешивался с молочным утренним туманом, спускающимся с ямайских гор. Тэхен до мельчайших подробностей ощущал ласковую шершавость ладони альфы, когда тот проводил по его щеке. Каждое его прикосновение обжигало нежностью, заставляя сердце трепетать, как пойманная птица. Он слышал его низкий, с хрипотцой смех, вибрирующий где-то глубоко в груди. Ощущал вкус его губ, соленый, как океан, и сладкий, как запретный плод. В прохладной лазури бассейна, переплетаясь телами, Тэхен чувствовал себя не просто счастливым, он был абсолютно, до боли в ребрах, невыносимо живым. Каждая его клетка пела, согретая присутствием того, кто был его солнцем.

Но пробуждение всегда было внезапным и беспощадным, как удар кастетом по лицу.

Он распахивал глаза в удушающей темноте нью-йоркской спальни, и реальность обрушивалась на него ледяным, склизким душем, вымывая остатки тепла. Легкие судорожно сжимались, отказываясь принимать этот стерильный, мертвый воздух. Тэхен в панике шарил рукой по постели, ища опору, но натыкался лишь на чудовищно холодную, идеально разглаженную простынь. Эта гладкость ткани казалась ему издевкой, она была свидетельством того, что рядом никто не спал, что никто не обнимал его, согревая своим жаром.

Чужая, холодная луна Нью-Йорка смотрела на него из-за окна мутным, мертвым глазом маньяка, выслеживающего свою жертву. Ее свет не был ласковым серебром Карибского моря. Здесь он был грязно-белым, трупным, высасывающим из Тэхена последние крохи жизненных сил. В эти минуты омегу захлестывал такой приступ тошнотворной, животной тоски, что он сворачивался клубком, прижимая подушку к груди с такой силой, будто пытался выдавить из нее хотя бы молекулу запаха Галли.

Тэхен вжимался лицом в ткань, до боли втягивая воздух ноздрями, но вместо родного аромата тропиков и табака чувствовал лишь едкий, химический запах дорогого кондиционера для белья. Этот запах чистоты был для него запахом смерти. Это была пустота, облаченная в дорогой хлопок. Тэхен скулил, задыхаясь от собственных рыданий, которые застревали в горле горьким комом, понимая, что его жизнь превратилась в бесконечный зал ожидания. Где он единственный выживший, мечтающий лишь о том, чтобы этот кошмар наяву наконец закончился.

Тэхен медленно, но неумолимо исчезал. Его тело, лишенное воли к жизни, словно решило самоликвидироваться, сгорая в сухом пламени внутренней катастрофы. С каждым днем он становился все прозрачнее, все призрачнее. Еда казалась ему ядом, и один лишь вид подноса, который приносили в комнату, вызывал приступ удушающей тошноты. Некогда мягкие черты лица заострились, превратившись в ломаные линии. Ключицы теперь выступали под бледной кожей острыми, пугающими лезвиями, а глаза провалились в глубокие глазницы, окруженные траурными тенями бессонницы.

Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала, больше похожего на экзекуцию. Старый Артур, чей взгляд когда-то светился добротой, а теперь выражал лишь механическую покорность воле отца, входил в комнату с серебряным подносом. На нем, рядом со стаканом ледяной воды, лежала горсть разноцветных капсул. Личный арсенал химического покоя, призванный успокоить и заодно стереть из памяти Тэхена Ямайку, Галли и саму его личность.

- Пожалуйста, мистер Тэхен, - тихо произносил дворецкий, не поднимая глаз. - Ваш отец настаивает.

Под этим надзором, чувствуя себя загнанным зверем, Тэхен послушно клал таблетки в рот. Он глотал их, ощущая, как горький, меловой привкус оседает на корне языка, обещая превратить его мир в ватное, беззвучное небытие. Но когда тошнота от этого искусственного тумана становилась невыносимой, когда омега чувствовал, что еще немного и он окончательно потеряет связь с тем единственным, что у него осталось, со своей болью, Тэхен шел на риск.

Он научился виртуозно прятать капсулы под язык, имитируя глоток. Как только дверь за Артуром закрывалась, Тэхен бросался в ванную, извергая из себя химикаты, смывая их в унитаз вместе со слезами бессилия. Ему было жизненно необходимо чувствовать, как жжет и пульсирует багровый рубец на бедре, этот уродливый шрам был единственным вещественным доказательством того, что Ямайка не была сном. Фантомные боли, пронзающие ногу при каждом движении, напоминали о грохоте выстрела и жаре пламени.

Тэхен лелеял эту боль, она была его единственным якорем в прошлую жизнь.

Без таблеток мир вокруг начинал вращаться в бешеном, тошнотворном танце. Голова кружилась так сильно, что Тэхену приходилось цепляться за стены, чтобы не упасть. Но он предпочитал эту агонию, эту острую, режущую правду той безжизненной пустоте, которую предлагали ему врачи. Омега боялся, что если однажды проснется без боли, это будет значить только одно: он окончательно превратился в мраморную статую, в бездушный экспонат в коллекции своего отца. И Галли, когда вернется, просто не узнает в этом холодном камне своего живого, чувствующего омегу. Чтобы оставаться человеком, Тэхену нужно было страдать, и он пил это страдание до самого дна, захлебываясь в нем каждую бесконечную минуту своего существования.

Так же ежедневным ритуалом, напоминающим изощренную психологическую секцию, стали визиты доктора Кляйна. Этот статный омега с безупречной осанкой и мягкими, почти кошачьими манерами появлялся в особняке ровно в полдень, принося с собой шлейф дорогого парфюма и фальшивого спокойствия. У него были удивительные голубые глаза, глубокие, чистые, они пугающе напоминали Тэхену карибскую лазурь, но в них не было тепла солнца, только лед расчетливого наблюдателя.

Они устраивались в огромной парадной гостиной, где высокие окна пропускали равнодушный, бледный свет нью-йоркского неба. Тэхен сидел в глубоком кресле, утопая в его бархате, и чувствовал себя насекомым, пришпиленным к энтомологическому планшету.

Каждое движение Кляйна,то, как он поправлял манжеты, как открывал свой блокнот в кожаном переплете, вызывало у омеги приступ фантомной боли. Он видел в докторе не целителя, а надзирателя в шелковых перчатках, эксперта, присланного для оценки ущерба, нанесенного ценному имуществу его отца. Тэхен кожей чувствовал: каждый его вздох, каждая секундная заминка в речи или предательски дрогнувшая ресница будут зафиксированы и позже, в тишине отцовского кабинета, превращены в сухой отчет.

- Тэхен, - начинал Кляйн, и его бархатный голос действительно имитировал мерный шум прибоя, пытаясь усыпить бдительность жертвы. - Закрой глаза. Представь берег. Расскажи мне о море... Ты ведь всё еще часто думаешь о нем, не так ли? Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь его?

Тэхен не закрывал глаз. Он смотрел на свои истерзанные, обкусанные пальцы, на сорванную кутикулу, которая никак не заживала. Если бы он заговорил о море, он бы захлебнулся. Омега бы рассказал о том, как соленые брызги смешивались с поцелуями Галли, как вода принимала их тела, даря иллюзию невесомости. Но он лишь плотнее сжимал челюсти.

- Море... - его голос звучал бесцветно, механически, словно разряженная батарейка. - Это просто огромный объем соленой воды, доктор. Стихия, лишенная смысла. В нем нет ничего особенного, просто физика и география.

Кляйн склонял голову набок, и в его глазах мелькало подобие профессионального сострадания, которое Тэхену хотелось соскрести с его лица ножом.

- Твой отец крайне обеспокоен, Тэхен. Он говорит, что ты превратился в тень, что ты закрылся в коконе отрицания. Ты должен понять: горевание это процесс, трудный путь, который нужно пройти до конца. Но ты застрял в самом начале. Ты не можешь вечно ждать того, кто ушел в небытие.

Эта фраза ударила в солнечное сплетение, заставив омегу на мгновение забыть, как дышать. Ложь горчила на языке, как желчь, она жгла горло, но Тэхен продолжал возводить свои баррикады.

- Я никого не жду, - выговорил, глядя прямо в голубую бездну глаз Кляйна. - Это глупое предположение. Я просто... истощен. Мне трудно привыкнуть снова к ритму этого города. Нью-Йорк кажется мне слишком шумным, слишком агрессивным. Здесь так много звуков, доктор, за ними невозможно услышать собственные мысли. Вам не кажется, что здесь просто нечем дышать?

Тэхен лгал, понимая, что Кляйн не верит ни одному его слову. Но это была единственная форма сопротивления, которая у него осталась. Каждый сеанс был битвой за право сохранить Галли внутри себя, не отдать его на растерзание этим профессиональным исцелителям, которые хотели вычистить его душу до стерильного блеска. Превращая Тэхена в послушную, красивую и абсолютно пустую куклу.

Омега играл свою роль качественно. Он понимал: чтобы выйти отсюда, чтобы попасть все таки к Чимину, а затем на свободу, он должен казаться «выздоравливающим». Тэхен должен был имитировать принятие, имитировать то, что он проживает утрату. Говорить о любви к Галли, о тех безумных, прекрасных днях на острове, было категорически запрещено. Галли в этих стенах называли «криминальным элементом», «похитителем» или просто «тем инцидентом».

- Знаете, доктор, - Тэхен поднял глаза, и в них на мгновение блеснуло что-то пугающе-рассудочное. - Вчера мне снилось, что я рисую. Я думаю, мне стоит снова взять в руки кисти. Отец будет рад, если я вернусь к своему хобби.

Кляйн удовлетворенно кивнул и что-то пометил в своем блокноте. Тэхен внутренне содрогнулся. Он ненавидел себя за эту игру, за то, что предавал память о Галли, делая вид, что забывает его. Но внутри него продолжала гореть крошечная, упрямая свеча.

Когда Кляйн уходил, Тэхен чувствовал себя так, будто из него выкачали литр крови, оставляя лишь звенящую тошноту и желание забиться в самый темный угол своей ледяной комнаты.

Вечерами иногда Хосок пытался завести с ним разговор о будущем, Тэхен просто кивал, глядя в стену. Его мысли были заняты другим. Он представлял, как Галли, раненый, с перевязанным плечом, сидит в каком-нибудь бункере и смотрит на те же звезды. Омега все ещё верил, что эта очередная неделя лишь длинный антракт в их пьесе. Но с каждым днем тишина становилась всё тяжелее, а пустота внутри всё шире, угрожая поглотить его целиком раньше, чем за ним придет спасение. Тэхен был как засушенный цветок между страницами тяжелой книги, форма осталась прежней, но жизнь давно покинула лепестки.

Единственной нитью, связывавшей Тэхена с реальностью, оставался Чимин. Друг приходил только дважды, выкраивая часы между лекциями в университете, и эти короткие визиты были для омеги подобны глотку чистого кислорода в загазованном мегаполисе.

Как только дверь спальни закрывалась на замок, отсекая холодное любопытство прислуги и тяжелые шаги Хосока в коридоре, Тэхен ломался. Омега падал на колени Чимина, утыкался лицом в его бедро и заходился в беззвучном, надрывном плаче, от которого содрогалось всё его исхудавшее тело. Чимин не задавал вопросов. Омега лишь молча перебирал его волосы, когда-то ярко-красные, дерзкие, а теперь потускневшие, с сильно отросшими пшеничными корнями. Этот контраст цветов на голове Тэхена был метафорой его нынешнего состояния: искусственный праздник, который неумолимо пожирает суровая, серая естественность.

Чимин гладил его по голове, шептал успокаивающие слова, и хотя сам он уже отошёл от случившегося, но имя Галли стало в их разговорах негласным табу. Друг понимал: сейчас Тэхен держится за эту призрачную веру, как за единственный плот в открытом океане. Отними её и он камнем пойдет на дно. Чимин больше не пытался раскрыть ему глаза, донести реальность, он просто был рядом, мягко настаивая на одном: Тэхен должен уйти из этого дома.

Однажды Тэхен, стоя у перил второго этажа, стал невольным свидетелем спора. Внизу, в просторном холле, Чимин яростно доказывал что-то Хосоку. Его голос, обычно мелодичный, звенел от негодования:

- Ему нужна передышка! Вы душите его этой своей «заботой»! Дайте ему пожить у нас с Юнги, ему нужны люди, которые не смотрят на него просто как на сломанную вещь!

Но Хосок был непоколебим. Альфа стоял, засунув руки в карманы дорогих брюк, и в его позе читалось собственничество, граничащее с безумием. Он понимал: если Тэхен переступит порог дома Чимина, нить, связывающая их, оборвется окончательно. Хосок всё еще надеялся на реванш. Он приносил в комнату омеги огромные букеты пунцовых роз, тех самых, что когда-то Тэхен любил. Но в мертвенном воздухе этой комнаты цветы вяли за сутки. Тэхен не прикасался к ним. Ваза с поникшими бутонами стояла на полу у туалетного столика, напоминая гниющий памятник их неудавшемуся будущему, пока уборщик молча не выносил этот мусор.

И только к концу недели Тэхену впервые разрешили прогулку. Конец октября в Нью-Йорке выдался беспощадным: ледяной ветер срывал последние листья, а небо затянуло свинцовыми тучами. Они с Хосоком поехали в Центральный парк, к их старому месту, деревянной скамье у пруда, где когда-то, в другой жизни, кормили уток.

Хосок сидел рядом, кутаясь в пальто, и пытался имитировать будто ничего не произошло. Он шутил, вспоминал смешные случаи из их прошлого, когда они еще были идеальной парой в глазах всех окружающих. Тэхен слушал его голос, но воспринимал его лишь как фоновый шум. В его сознании накладывались друг на друга две реальности. Хосок говорил о катке в Рокфеллер-центре, а Тэхен видел перед глазами вечерний Кингстон, чувствовал запах раскаленного асфальта и морской соли, слышал рокот мотора байка Галли. Омега смотрел на серых уток, борющихся за куски хлеба, а видел бирюзовую воду бассейна и руки альфы, подхватывающие его за талию.

Его глаза, покрасневшие от бессонницы и непрекращаемых слез, жгло от холодного ветра. Тэхен дрожал, и это не была дрожь от подходящего мороза, это была дрожь загнанного зверя, который копит силы для последнего прыжка. Сопротивление Хосоку таяло, но не потому, что омега сдавался, а потому, что он перестал тратить на него энергию. Тэхен просто позволял альфе находиться рядом, позволял брать себя под локоть, позволял присутствовать в своей жизни как фантому.

Ведь омега знал, что совсем скоро Хосок и Джордж уедут в Чикаго. И этот отъезд должен был стать его шансом на глоток свежего воздуха. Страх остаться с Хосоком один на один в их квартире после его возвращения перевешивал любой другой страх.

«Я должен вернуться на Ямайку», - билось в его висках, как набатный колокол.

«Если Галли не идет ко мне, значит, он не может. Значит, я приду сам».

В голове созревал отчаянный, безумный план. Он решил, что за день до командировки Хосока омега сменит тактику. Тэхен даст альфе то, чего тот так жаждет, надежду, скажет, что готов попробовать снова, но ему нужно «переходное время» у Чимина. Он попросит погостить до возвращения Хосока у друга, чтобы не сойти с ума в одиночестве, чтобы окончательно прийти в себя без давления отцовских стен. Это будет его ложь во спасение. Ложь ради того, чтобы ослабить поводок.

Тэхен посмотрел на свои замерзшие руки. Ему было критически важно вернуться на Ямайку. Не в этот бетонный ад, не в вычурные залы, пахнущие нафталином и ложью, а туда, где осталась его душа, среди шелковых простыней, шума пальм и запаха опасности, который был для него слаще любого парфюма.

Чимин поймет. Чимин поможет ему достать билет, поможет скрыться от охраны отца, поможет сбежать из этого глянцевого ада. Тэхен чувствовал, как внутри него, на самом дне черной дыры, начинает зарождаться стальная решимость. Это было последнее танго на краю пропасти. Если Галли мертв, Тэхен хотел увидеть это своими глазами, коснуться пепла. А если жив... он вырвет его у самой смерти, чего бы это ему ни стоило.

Омега поднял взгляд на Хосока и впервые за неделю слабо улыбнулся, холодной, пустой улыбкой, от которой веяло грядущей катастрофой.

- Хосок-а, - тихо позвал он, и альфа вздрогнул от неожиданности. - Давай завтра поговорим о том, что будет, когда ты вернешься из Чикаго.

Это был первый ход в игре, где ставкой была его прежняя жизнь. И Тэхен не собирался проигрывать этому аду свой собственный рай.