Саундтрек из пуль и регги

Monster - MILCK

Серый рассвет Нью-Йорка просачивался сквозь тяжелые портьеры, словно пепел, оседая на безупречно чистых поверхностях комнаты. Это было то самое время суток, когда реальность кажется наиболее зыбкой и безжалостной. Тэхен метался в тисках очередного кошмара, где море горело, а Галли звал его из самого сердца пламени. Но звук захлопнувшегося дверного замка вырвал его в реальность коротким, сухим щелчком. Этот звук, окончательный, как выстрел в затылок, заставил его сердце пропустить удар.

Омега не успел до конца стряхнуть с себя липкое оцепенение сна. Бессонница, ставшая его верной спутницей последние недели, выпила из него все соки, оставив лишь изможденную оболочку. Вчера он ждал Хосока до полуночи, репетируя слова, которые должны были стать его билетом на свободу, его ложью во спасение. Тэхен планировал сыграть роль смиренного омеги, пообещать «шанс», чтобы выторговать себе право уехать к Чимину, сбежать из этого склепа под прикрытием командировки альфы. Но Хосок не пришел. Тэхен уснул прямо поверх покрывала, не переодеваясь, забытый и истощенный, в своих широких домашних шортах, обнажавших его болезненно худые, бледные ноги.

Холод пальцев, коснувшихся его колена, был подобен удару тока. Тэхен вздрогнул, распахивая глаза, и наткнулся на взгляд Хосока. Альфа сидел на краю кровати слишком близко в пространстве, которое раньше принадлежало только им, но теперь казалось оскверненным. В его глазах не было утренней нежности или усталости после бессонной ночи в офисе. Там горел темный, торжествующий огонь.

- Ты хотел поговорить, Тэ? - голос Хосока был низким, в нем слышалась опасная вибрация. - Я пришел выслушать.

Тэхен резко подорвался, отползая на другую сторону кровати, чувствуя себя унизительно обнаженным под этим жадным сканирующим взглядом. Омега встал, стараясь сохранить хотя бы подобие достоинства, хотя колени дрожали, а голова кружилась от резкого подъема. Он низко опустил голову, и его пальцы судорожно комкали край тонкой футболки. Воздух в комнате казался густым, как клей, и каждое слово приходилось выталкивать из груди с боем.

- Я… я много думал об этом, - начал и его голос дрогнул, надломившись на первом же слоге.

Омега замолчал, сглотнув вязкий ком в горле. Пауза затянулась, становясь осязаемой. Тэхен видел только мыски своих босых ног на дорогом ковре и край кровати, где сидел альфа.

- Возможно… - снова запнулся, мучительно подбирая слова, которые репетировал в голове сотни раз, но которые сейчас казались горькими. - Возможно, я был слишком… резок. Время… оно ведь должно что-то менять, верно? Говорят, оно лечит даже самые глубокие раны…

Тэхен сделал прерывистый вдох, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода. Каждое слово давалось с трудом, словно он шел по битому стеклу.

- Я подумал, что… - Тэхен сделал еще одну длинную паузу, пытаясь унять дрожь в руках. - Мы могли бы… попробовать. Снова. Начать с чистого листа... Я хочу… я действительно хочу дать нашему союзу… еще один шанс.

Тэхен произнес это «еще один шанс» почти шепотом, и эти слова повисли в пространстве комнаты, фальшивые и тяжелые. Он продолжал сверлить взглядом пол, боясь, что если посмотрит вверх, то Хосок увидит в его глазах не смирение, а выжженную пустыню и ту самую ядовитую ненависть, которую Тэхен так отчаянно пытался спрятать за этой ложью.

- Мне просто нужно немного понимания… - добавил он после долгого молчания, едва слышно. - Если мы постараемся… может быть, всё станет… как раньше.

Тэхен замолчал, задыхаясь от собственной лжи, и в наступившей тишине было слышно только его неровное, испуганное дыхание. Это была его ставка, его последняя попытка купить себе свободу ценой собственного достоинства.

Но Хосок лишь усмехнулся. Эта усмешка была страшнее любого крика.

- Шанс? Тэхен-и, ты не понимаешь. Мы и так будем вместе. Это не обсуждается. Твое согласие лишь приятный бонус, но не условие.

В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Тэхена. Он чувствовал, как под пристальным, сканирующим взглядом Хосока внутри всё покрывается коркой льда.

- Но ты должен понять меня… - Тэхен сделал долгую, мучительную паузу, судорожно сжимая пальцами край одеяла. - Мне просто нужно время. Я не могу… не могу просто щелкнуть пальцами и стать прежним. Чтобы привыкнуть к тебе снова, мне нужно пространство. Воздух.

Тэхен на мгновение поднял глаза, надеясь увидеть в лице Хосока хотя бы тень понимания, но тут же снова опустил их, не выдержав тяжести этого взгляда.

- Я подумал, что… пока тебя не будет в городе, пока ты в Чикаго… - Тэхен запнулся, чувствуя, как голос предательски дрожит. - Мне было бы лучше пожить у Чимина. Там мне не будет так… так одиноко. В его доме я смогу прийти в себя, подготовиться к нашему… новому началу. Понимаешь? Это пойдет нам обоим на пользу. Я вернусь к тебе другим, отдохнувшим.

Тэхен замолчал, ожидая ответа, и в этой паузе он физически почувствовал, как атмосфера в спальне изменилась. Воздух наэлектризовался, стал острым, как лезвие. И тогда омега рискнул взглянуть на Хосока и похолодел.

Взгляд альфы изменился. В нем больше не было того вязкого, липкого обожания и заботы, которым он душил Тэхена все эти дни. Теперь на омегу смотрел хищник: жаждущий, холодный и торжествующий. Для Хосока слова Тэхена о «шансе» не стали мостом к примирению. Они стали сигналом к тому, что жертва наконец-то сдалась, что она ослабла настолько, что начала хитрить, а значит её можно ломать окончательно.

- Пожить у Чимина? - голос Хосока прозвучал низко, с пугающей, вибрирующей нотой ликования.

Тэхен почувствовал, как по спине пробежал ток. Омега понял, что совершил ошибку. Его «приманка» не сработала так, как он этого планировал. Вместо того чтобы выпустить его из клетки, Тэхен сам показал Хосоку, где у этой клетки самая слабая задвижка. Хосок увидел трещину в этой безупречной мраморной крепости и теперь собирался ворваться внутрь, не оставляя камня на камне от того, что Тэхен так отчаянно пытался защитить.

Альфа медленно поднялся с кровати. Его движения были тягучими, исполненными животной грации. Он начал обходить кровать, сокращая дистанцию, и Тэхен невольно начал отступать назад. Шаг за шагом.

- Ты говоришь о шансах, Тэхен-и… - Хосок сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. - Но ты всё еще пытаешься торговаться со мной. Ты всё еще пытаешься убежать от сюда, прикрываясь красивыми словами.

Тэхен отступил на шаг назад, упираясь лопатками в холодную стену. Он видел, как в глазах Хосока разгорается огонь, не любви, а обладания. Омега понял, что его план рассыпался в прах, не успев даже вступить в силу, и теперь за эту ложь ему придется заплатить цену, о которой боялся даже думать.

- Но как долго я ждал этого, - произнес Хосок, и в его голосе прорезалась пугающая похоть. - Ты хоть представляешь, чего мне стоило не прикасаться к тебе? Не сдирать с тебя эту одежду, не вжимать в матрас каждый раз, когда ты смотрел на меня этими своими глазами, полными тоски? А теперь ты сам говоришь, что согласен. Так зачем ждать возвращения из Чикаго, верно?

Тэхен упирался лопатками в холодную стену, в сам угол. Справа была массивная прикроватная тумба, слева стена и окно, за которым расстилался равнодушный город. Бежать было некуда. А сон улетучился окончательно, оставив после себя лишь дикий, парализующий страх. Кровь в жилах превратилась в жидкий лед под взглядом Хосока. Липкий, раздевающий, полный ликования, он обволакивал его, словно грязная пелена.

Самое страшное было в осознании абсолютного одиночества. Перед Тэхеном больше не было спины, той могучей скалы, того широкого плеча, за которым он мог спрятаться от всего мира. Галли не ворвется в эту дверь, Галли не свернет шею этому человеку. Тэхен был один на один со своим кошмаром в самом сердце отцовского дома, который превратился в его персональный эшафот.

- Я... я просто хотел сказать, что у Чимина мне будет не так одиноко и все, - пробормотал Тэхен, пытаясь выставить перед собой дрожащие ладони, как хрупкий щит.

Хосок расхохотался, его смех был сухим и резким. Одним движением он скинул с себя пиджак, бросив его куда-то назад на пол, не заботясь о дорогой ткани. Его рубашка была расстегнута у ворота, и Тэхен видел, как быстро и тяжело вздымается грудь альфы.

- Нет, малыш, ты хотел сбежать к Чимину, - Хосок сделал последний шаг, сокращая расстояние до критического. - Но так не пойдет, Тэхен. Ты будешь ждать меня здесь, в доме своего отца. Под охраной, под его присмотром. Чтобы я был точно уверен, что ты никуда не исчезнешь, пока я занимаюсь работой.

План Тэхена рухнул, разлетевшись в прах. Своей жалкой попыткой манипуляции он лишь разбудил зверя, который долго сидел на цепи. Он видел, как в зрачках Хосока расширяется тьма, поглощая радужку. Альфа жаждал обладания, жаждал закрепить свою победу прямо сейчас, запечатать ее на коже омеги.

Тэхен почувствовал, как воздух в легких застыл, превращаясь в острые осколки. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть протест, чтобы отозвать каждое свое лживое слово назад и объяснить, что «шанс» не означает «сейчас», но слова застряли в горле комом. Хосок не дал ему и секунды. Одним резким, почти грубым рывком он перехватил запястье омеги, лишая его последней возможности отступить.

Альфа на мгновение замер, и на его лице промелькнула тень странного, почти брезгливого удивления. Хосок не ожидал, что Тэхен стал настолько призрачным. Запястье омеги было настолько исхудавшим, что пальцы Хосока сомкнулись в кольцо с пугающим запасом пространства, а под кожей отчетливо, будто сквозь пергамент, проступили тонкие, ломкие кости. Тэхен довел себя до предела, превратившись в хрупкий скелет, обтянутый кожей.

Однако это не вызвало в Хосоке жалости. Напротив, эта очевидная слабость и физическая беззащитность омеги лишь подлили масла в огонь его жажды. Он рванул Тэхена на себя с силой, не знающей пощады, впечатывая его костлявое, бьющееся в мелкой дрожи тело в свою каменную грудь. От этого удара Тэхен судорожно выдохнул, чувствуя, как собственные ребра больно впиваются в легкие, не давая сделать новый вдох.

Хосок склонился к нему, почти нависая всем весом, и зарылся носом в изгиб шеи, где пульсировала тонкая жилка страха. Он вдохнул глубоко, с жадным, почти животным всхлипом, буквально выпивая аромат омеги. Запах маракуйи и льда, когда-то такой яркий и дерзкий, теперь изменился. Он всё еще был узнаваем, но теперь в нем отчетливо сквозила горечь увядания и металлический привкус парализующего ужаса. Хосок чувствовал это, и это лишь сильнее раззадоривало его триумф.

- Мой... - выдохнул Хосок прямо в кожу, и Тэхен почувствовал, как горячие губы альфы мазнули по его шее. - Теперь ты точно мой.

В этот момент Тэхен понял, что тишина этого дома теперь это тишина его могилы. И никто, абсолютно никто не придет на помощь. Омега был заперт в золотой клетке с человеком, который больше не видел в нем личность, только собственный трофей. Который нужно было наконец-то присвоить окончательно и бесповоротно. Отчаяние, черное и густое, захлестнуло его с головой, лишая последней надежды на спасение.

Тэхен был один. Совсем один на краю бездны, которая начала смыкаться над ним прямо здесь, в лучах холодного нью-йоркского утра.

Пальцы Хосока впились в тонкое запястье Тэхена, словно стальные кандалы, не оставляя места для маневра. Альфа не просто обнял его, он захватил, оккупировал пространство, зарываясь лицом все сильнее в сгиб шеи с жадностью изголодавшегося зверя. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу, а ноздри трепетали, втягивая аромат.

- О боже, Тэхен… - прорычал Хосок, и этот звук, низкий и вибрирующий, прошел по позвоночнику омеги ледяной судорогой. - Ты не представляешь, как долго я жил в этом аду. Смотреть на тебя, знать, что ты думаешь о нем, и не иметь возможности коснуться… Я выжигал себя изнутри каждый чертов день. Но теперь ты сказал это. Ты сам открыл эту дверь.

Тэхен, оглушенный внезапным переходом от светской беседы к животной агрессии, попытался оттолкнуть его. Омега уперся ладонями в широкие плечи альфы, вкладывая в этот толчок все остатки своих сил. Но то, что раньше было бы ощутимым протестом, сейчас выглядело жалкой мольбой. Две недели голодовки, бессонных ночей и изнуряющей депрессии превратили его тело в ломкий тростник. Мышцы не слушались, руки дрожали, и Хосок даже не шелохнулся. Он лишь плотнее прижал омегу к стене, лишая его кислорода.

- Хосок, пусти… я… я не это имел в виду, - задыхаясь, прохрипел Тэхен, пытаясь вернуться к своему плану, к этой спасительной лжи. - Я сказал «шанс», но не сейчас… мне нужно время, я еще слаб, пожалуйста…

Но слова Тэхена разбивались о монолитное безумие, охватившее альфу. Хосок словно сорвался с цепей, его всего трясло. Тэхен чувствовал эту мелкую, лихорадочную дрожь, проходящую через всё тело Хосока. Дрожь хищника, который слишком долго видел добычу через решетку и наконец-то вонзил в неё когти.

- Какое время, Тэ? - Хосок поднял голову, и Тэхен отпрянул, увидев его глаза.

Зрачки расширились так, что радужки почти не было видно, в них плескалось лишь темное, липкое возбуждение, смешанное с безумным ликованием.

- Ты согласился. Ты мой. Зачем ждать, если я умираю от жажды прямо сейчас?

Широкая ладонь альфы, тяжелая и горячая, скользнула вниз, бесцеремонно сминая ткань домашних шорт. Хосок сжал его ягодицу с такой силой, что Тэхен вскрикнул от резкой, пронзительной боли. Пальцы альфы впивались в плоть, не заботясь о синяках, которые завтра расцветут на этих бледных бедрах. Другая рука Хосока рывком задрала футболку омеги, грубо проходясь по выпирающим ребрам, сминая кожу на талии так, будто он пытался оставить на Тэхене несмываемое клеймо своего обладания.

Тэхен взорвался. Отчаяние и страх придали ему секундный прилив энергии, тот самый безумный рывок, на который способен только загнанный в угол зверь. Омега забился в руках Хосока, выгибаясь всем телом, пытаясь вырваться из этого удушающего кокона. Его ногти впились в шею альфы, оставляя кровавые борозды, он пытался ударить его коленом в пах, укусить за плечо, лишь бы остановить это осквернение.

- Отпусти! Не трогай меня! - кричал Тэхен, и его голос срывался на ультразвук, переходя в надрывный хрип. - Уйди сейчас же! Не смей! Я ненавижу тебя!

Этот отчаянный, полный боли крик эхом разнесся по коридору, и через несколько секунд за дверью послышались торопливые шаги. Раздался негромкий, но настойчивый стук.

- Господин Хосок? Тэхен? - голос Артура, старого дворецкого, звучал обеспокоенно. - У вас всё в порядке? Я слышал крик…

Хосок замер лишь на мгновение, но не для того, чтобы прекратить, а чтобы подавить сопротивление. Его реакция была молниеносной: он навалился на омегу всем телом, вжимая его в стену, и накрыл рот Тэхена своей широкой ладонью. Альфа сделал это с такой силой, что пальцы почти перекрыли Тэхену нос, лишая возможности сделать вдох. Омега судорожно дернулся, его глаза расширились от ужаса, в этот момент он действительно почувствовал, что задыхается, что тьма накрывает его раньше времени.

Тэхен пытался промычать что-то сквозь ладонь, пытался вырваться, но Хосок удерживал его мертвой хваткой, выжидая, пока паника омеги не превратится в полное бессилие.

- Всё в порядке, Артур! - голос Хосока, когда он ответил, был удивительно ровным, почти будничным, если не считать тяжелой одышки хищника. - Тэхен просто немного… расчувствовался. Я хочу провести время со своим омегой наедине перед отъездом. Спускайся вниз и проследи, чтобы нас никто не тревожил. Это ясно?

- Да, господин… Прошу прощения за беспокойство.

Звук удаляющихся шагов дворецкого стал для Тэхена звуком окончательно захлопнувшегося гроба. Последняя связь с внешним миром была разорвана. Как только тишина в коридоре восстановилась, Хосок медленно убрал руку от его лица, но лишь для того, чтобы посмотреть в глаза своей жертве с еще более пугающим восторгом.

- Тише, малыш, нам не нужны лишние свидетели.

Хосок словно оглох, находясь в тумане жажды, он не слышал ни слова, не видел ничего, кроме своего триумфа. Его зрачки, расширенные до предела, поглотили радужку, превратившись в бездонные черные провалы, в которых Тэхен видел только свою погибель.

В его сознании мольбы и крики Тэхена трансформировались в притворство, в игру, которую он сам себе придумал, чтобы оправдать свое насилие. Альфа рычал, перехватывая руки омеги и прижимая их к стене над его головой. Вес альфы, его мощь, его запах, всё это обрушилось на Тэхена, раздавливая его волю. Хосок снова припал к его шее, оставляя багровые, болезненные засосы, больше похожие на гематомы. Он метил его, как вещь, как территорию, которую он наконец-то вернул себе после долгой войны.

- Мой… только мой… навсегда мой… - хрипел Хосок, и его голос был полон животного экстаза.

Он не контролировал силу, а сжимал Тэхена так, что у омеги потемнело в глазах, а в груди что-то жалобно хрустнуло.

Тэхен чувствовал, как собственные силы покидают его. Каждый его удар становился слабее, каждый крик все тише. Перед глазами, сквозь пелену слез и ужаса, внезапно всплыл образ Галли.

Ямайка. Теплый ветер, запах моря и те руки, сильные, но бесконечно нежные, которые никогда бы не позволили себе такого скотства.

«Галли, где ты?» - кричал его разум в пустоту.

«Почему ты оставил меня здесь? Почему ты позволил им забрать меня? Ты обещал… ты обещал, что никто больше не причинит мне боли!»

Мысль о Галли стала последним бастионом, который Хосок сейчас методично разрушал своими липкими, собственническими касаниями. Тэхен чувствовал себя оскверненным, выпотрошенным. Каждый сантиметр кожи, до которого дотрагивался Хосок, горел отвращением. Ему хотелось содрать с себя эту кожу, выпрыгнуть из собственного тела, лишь бы не чувствовать, как пальцы альфы лезут под резинку его шорт, как его похоть заполняет всё пространство комнаты, вытесняя воздух.

Безнадежность накрыла его тяжелым свинцовым одеялом. Тэхен боролся, он кусался, он плакал, но Хосок словно превратился в стихию, в неостановимый, грязный поток, который не слышал мольбы о пощаде. В этом стерильном нью-йоркском особняке, среди дорогого шелка и мрамора, Тэхен осознал страшную истину: спасения не будет.

Никто не выломает эту дверь. Никто не прикроет, не защитит, не позволит спрятаться за спиной, нет. Тэхен был один на один в этой битве, в которой слишком стремительно проигрывал.

Омега обмяк. Его голова откинулась назад, ударившись о стену и посмотрел на потолок невидящими глазами. Внутри него что-то окончательно надломилось. Тэхен перестал кричать, только тихие, рваные всхлипы вырывались из его горла. Хосок, почувствовав его податливость, лишь сильнее возбудился, принимая это за окончательную сдачу. Но альфа не видел боли Тэхена, не видел его глаз, полных слез, не слышал его хрипа. Он видел только собственную победу, которую заслужил.

Пешка скинула короля с шахматной доски, и вся напускная неприступность ферзя пала, прямо ему в руки.

А Тэхен в этот момент умирал. Медленно, по капле, его душа уходила куда-то далеко, в те места, где шумят пальмы и море шепчет о вечной любви, оставляя здесь, в руках безумца, лишь холодную, костлявую и бесконечно несчастную оболочку.

Галли так и не пришел. Мир рухнул и тишина рассвета стала его единственным свидетелем. А Нью-йоркское утро, холодное и бездушное, окончательно захлебнулось в агонии этой комнаты.

Комната, залитая холодным, безразличным светом утреннего солнца, окончательно превратилась в камеру пыток. Тэхен не успел даже осознать финал своего неудавшегося маневра, как воздух вокруг него взорвался агрессией. Хосок, чье лицо исказилось в триумфальной гримасе, больше не собирался играть в вежливость или ждать ответных слов. Альфа действовал быстро, порывисто, с той пугающей уверенностью, которая бывает только у человека, абсолютно уверенного в своей безнаказанности.

Одним резким, рвущим движением Хосок вцепился пальцами в волосы на затылке Тэхена. Боль была мгновенной и острой, омега вскрикнул, его голова невольно откинулась назад, обнажая беззащитное горло, а в глазах на мгновение потемнело от этого грубого рывка. Альфа повел его, буквально тащил за собой, как охотничий трофей, не обращая внимания на то, как Тэхен спотыкается о край ковра.

Затем последовал толчок. Хосок швырнул его на кровать с такой силой, что мягкие пружины и дорогой матрас показались Тэхену холодным, незыблемым бетоном. Удар выбил остатки воздуха из его легких. Не успел омега и перевернуться, как тяжелое, горячее тело альфы обрушилось сверху, придавливая его к постели, словно могильная плита. Тэхен попытался выставить руки, перевернуться на спину, попытался создать хоть какую-то преграду между собой и этим безумием, но Хосок действовал на опережение. Широкой ладонью он надавил на голову омеги, с силой вжимая его правую щеку в простыни. Тэхен задохнулся, ткань пахла кондиционером и свежестью, что в этой ситуации казалось верхом цинизма. Его шея была вывернута под неестественным, болезненным углом, а всё, что он мог видеть это край кровати и размытые пятна света на полу.

В этой звенящей тишине раздался звук, который заставил сердце Тэхена заледенеть. Сухой, металлический скрежет расстегиваемой ширинки. Этот звук был коротким, обыденным, но для омеги он прозвучал как приговор судьи, как лязг затвора перед расстрелом. Это было высшее проявление издевательства: Хосок даже не считал нужным скрывать свои намерения, он действовал буднично, уверенный в том, что эта территория принадлежит ему по праву подписи на контракте.

Тэхен почувствовал, как с него рывком стягивают домашние шорты. Холодный воздух коснулся его кожи лишь на секунду, прежде чем его сменил невыносимый, распирающий жар.

Хосок вошел в него. Без подготовки, без единого слова нежности, без тени сомнения. Это не было близостью, не было любовью, это было открытое насилие, грубое и беспощадное попирание всего, что Тэхен пытался сохранить в себе живым. Резкая, ослепляющая боль прошила позвоночник омеги, заставляя его тело выгнуться дугой, но тяжесть Хосока на его спине не дала ему даже пошевелиться. Он, лишь для удобства, схватил запястья омеги и закрыв в замок завел над головой, придерживая одной лишь ладонью.

Тэхен замычал, утыкаясь лицом в простыни. Звук его крика заглох в дорогой ткани, превращаясь в приглушенный, утробный стон агонии. Но физическая боль, какой бы невыносимой она ни была, меркла перед тем, что происходило с его душой. В этот момент Тэхен чувствовал, как его внутренний мир, тот самый хрупкий замок, где он хранил воспоминания о Ямайке, о запахе моря и тепле Галли, рушится под напором этой животной, слепой похоти. Его душу буквально разрывали на части, вырывая из нее куски живой плоти, превращая его святыню в грязное пепелище.

- Мой… - рычал Хосок ему в затылок, и его дыхание обжигало кожу, как раскаленный пар. - Ты мой, Тэхен. Теперь ты это запомнишь. Навсегда запомнишь.

Каждый толчок альфы ощущался как удар молота по тонкому фарфору. Тэхен закрыл глаза, проваливаясь в черную бездну отчаяния. Отвращение к Хосоку смешивалось с яростным, удушающим отвращением к самому себе. За то, что он всё еще жив, за то, что его сердце продолжает биться в этом оскверненном ритме. Тэхен чувствовал себя грязным, использованным, стертым с лица земли.

И сидящий внутри него ребенок, который когда-то верил в чудеса, сейчас умирал в страшных муках под весом человека, которого он когда-то считал другом, любовью. Сейчас же омега был вдавленный в матрас, слушая утробные звуки Хосока и чувствуя, как с каждым движением его душа истекает невидимой кровью, окрашивая этот мир в цвета необратимой катастрофы.

Для Тэхена время перестало существовать как линейная величина. Оно превратилось в бесконечный, пульсирующий цикл боли и унижения. Каждый надрывный, животный стон Хосока, раздающийся у самого его уха, ощущался как удар хлыста по обнаженному сердцу. Альфа не просто брал его тело, он методично, с какой-то извращенной страстью, вбивал Тэхена в матрас, вытряхивая из него остатки жизни, превращая его существование в кровавую смесь из отчаяния и тошноты.

С каждым толчком, с каждым резким движением, которое отдавалось во всем теле омеги невыносимой болью, его душа рвалась в клочья. Тэхен всё еще пытался вырваться, его пальцы впивались в простыни, корябая ткань, он пытался оттолкнуться, уползти. Но Хосок наваливался сверху всей своей тяжестью, придавливая его, как бетонная плита. Его руки, когда-то казавшиеся Тэхену надежными, теперь были путами, душащими всякую надежду на спасение.

- Тэ… малыш, ну зачем ты так? - шептал Хосок, и его голос, пропитанный ядовитой нежностью, обжигал кожу омеги. - Перестань дергаться. Я же не насилую тебя, глупенький. Я просто беру то, что принадлежит мне по праву. Ты забыл? Мы помолвлены. Я твой будущий муж. Это наш супружеский долг, Тэхен-и. Ты ведь сам сказал, что хочешь попробовать… Так почему ты плачешь? Разве не этого ты жаждал, когда заигрывал со мной?

Эти слова были страшнее физической боли. Они были изощренной ложью, выворачивающей реальность наизнанку. Хосок присваивал себе право на его тело, на его волю, прикрываясь законностью и «долгом», в то время как Тэхен под ним просто задыхался. Омега чувствовал, как последние крупицы сил утекают из него вместе со слезами. В какой-то момент его тело просто обмякло. Сопротивление стало невозможным и он превратился в тряпичную куклу, которую Хосок продолжал истязать с нарастающим неистовством.

В голове Тэхена пульсировала одна-единственная, отчаянная молитва. Он  больше не просил о спасении, он больше не ждал Галли. Омега молил лишь об одном: чтобы его сердце, это израненное, бешено колотящееся сердце, наконец остановилось. Тэхен хотел, чтобы легкие отказались делать следующий вдох, чтобы тьма поглотила его и избавила от этого позора. Но его тело, вопреки всему, было молодым и сильным. Оно продолжало функционировать, оно продолжало чувствовать каждое омерзительное прикосновение, каждый новый толчок, заставляя его проживать этот кошмар до последней секунды. Тело жило, в то время как душа была уже давно растерзана и растоптана в пыль.

Тэхен зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Пытался уйти в себя, спрятаться за образом Галли. Он судорожно цеплялся за воспоминания о жарком ямайском солнце, о шепоте прибоя, о том, как Галли касался его, нежно, почти благоговейно. Он пытался вызвать в памяти запах моря и терпкого табака, но Хосок, словно почуяв его бегство, действовал как безжалостный хирург.

- Да… вот так, малыш… расслабляйся, - выдыхал Хосок, вжимаясь губами в мокрую от слез щеку Тэхена. - Тебе же всегда нравилось, когда я груб. Вспомни, как мы любили это раньше. Расслабься для меня.

С каждым этим словом, с каждым новым актом присвоения образ Галли блекнул. Хосок вытеснял его физически, грубо, заполняя собой всё пространство восприятия Тэхена. Воспоминания о шепоте альфы с острова стирались под звуками стонов Хосока. Ласка Галли забывалась под болезненными хватками пальцев, оставляющих синяки на костлявых бедрах. Хосок выжигал прошлое омеги, не оставляя возможности для восстановления, проводя свою страшную терапию забвения через насилие.

Хосок продолжал целовать его: в висок, в щеку, в губы, которые Тэхен плотно сжимал, чтобы не вырвать от отвращения. Эти поцелуи были самой страшной пыткой. В них было столько фальшивой любви и реальной власти, что омегу выворачивало наизнанку. Хосок шептал, как сильно он его любит, как он счастлив, что они снова «вместе», а Тэхен в этот момент чувствовал, как внутри него умирает всё человеческое.

Омега лежал под ним, глядя в стенку остекленевшими глазами, и слезы скатывались на простыни, холодные и едкие. Каждое «люблю» из уст Хосока было гвоздем, забиваемым в гроб его свободы. Тэхен больше не пытался бороться. Омега просто ждал конца, молясь смерти о тишине, о вечном покое, где больше не будет ни Хосока, ни этого дома, ни боли, ставшей его единственной реальностью. Тэхен тонул в этом океане унижения, понимая, что Галли остался в другом мире, а этот мир черный, душный и липкий, теперь принадлежит только его палачу.

Холодный свет нью-йоркского утра, пробивающийся сквозь щели в шторах, так же казался Тэхену острием скальпеля, методично вскрывающим его измученное тело. В комнате стоял тяжелый, удушливый запах кофе, чужого вожделения и собственной погибели. Хосок, окончательно утративший человеческий облик, продолжал свое методичное, варварское разрушение, сопровождая каждый толчок хриплыми, безумными признаниями, которые впивались в сознание омеги ядовитыми иглами.

- Ты ведь чувствуешь это, малыш? Чувствуешь, как мы снова становимся единым целым? - шептал Хосок, и его губы, влажные и горячие, терлись о покрасневшее ухо Тэхена, вызывая у того приступы судорожной тошноты. - Это то, к чему мы всегда шли. Вся эта ямайская пыль, всё это безумие лишь временный шум. Теперь тишина. Теперь только ты и я. Скажи, что тебе хорошо… скажи, что ты скучал по моему весу сверху.

Тэхен лежал, вдавленный в матрас, чувствуя, как его кости, ставшие такими хрупкими за недели голода, едва выдерживают напор разъяренного альфы. Боль в бедре, там, где багровел шрам, расцветала огненным цветком, пульсируя в такт движениям Хосока, но эта физическая мука была лишь бледной тенью той катастрофы, что разворачивалась в его душе. В какой-то момент, когда Хосок на мгновение замер, чтобы перехватить его обмякшие руки, Тэхен нашел в себе силы разомкнуть запекшиеся губы.

- Я… ненавижу… тебя, - голос омеги был похож на шелест сухих листьев, но в нем была сконцентрирована вся горечь мира. - Каждое твоё касание… это яд. Я люблю только его. Слышишь? Я люблю Галли… и буду любить его до последнего вздоха, даже если ты разорвешь меня на части. Ты никогда… никогда не получишь то, что принадлежало ему.

Эти слова подействовали на Хосока как удар хлыстом по открытой ране. Его лицо, искаженное эйфорией, мгновенно окаменело, превратившись в маску первобытной ярости. Тьма в его глазах вспыхнула с новой, разрушительной силой, и он сжал челюсти так, что послышался скрежет зубов. Ликование сменилось карательной жестокостью.

- Опять это имя? - прорычал Хосок, и его хватка на запястьях Тэхена стала такой сильной, что кожа начала синеть. - Ты смеешь поминать это животное, даже когда я трахаю тебя? Ты всё еще надеешься на чудо, Тэхен? Посмотри на меня!

Хосок резко вскинулся, хватая за подбородок, заставляя Тэхена до боли насколько возможно повернуть голову. Посмотреть ему в глаза, и его движения стали в разы грубее, лишенными даже той извращенной нежности, что была раньше. Это был уже не секс, даже не акт присвоения, это была казнь. Каждый толчок теперь был направлен на то, чтобы причинить боль, чтобы выбить из легких омеги само имя его возлюбленного.

- Галли нет! - выкрикивал Хосок, и его голос срывался на рык, заполняя каждый угол стерильной комнаты. - Галли здесь не появится! Галли мертв, Тэхен! Он сгнил в той грязи, из которой вышел! Смирись с этим, ты, маленькая, глупая дрянь! Если бы он был жив, если бы в нем была хоть капля той силы, о которой ты грезишь, неужели он оставил бы тебя здесь? Неужели он позволил бы мне делать с тобой это?

И эти слова, произнесенные с такой непоколебимой, жестокой уверенностью, вонзились в сердце Тэхена глубже, чем любая физическая рана. Вера, которая до этого момента теплилась в нем крошечным огоньком, начала гаснуть, захлебываясь в крови и унижении. Хосок был прав. Логика этого кошмара была безупречна и беспощадна: Галли, его Галли, который разрушил бы стены этого дома голыми руками ради одного взгляда своего омеги, Галли, который был воплощением защиты и яростной любви… он не мог не прийти.

И если Тэхен сейчас здесь, если его плоть попирается этим безумцем, если его крики тонут в равнодушном блеске нью-йоркских люстр, значит… значит, защищать его больше некому.

- Его нет… - одними губами повторил Тэхен, и эта мысль окончательно обрушила его внутренний мир.

Безнадежность заполнила его до краев, тяжелая и вязкая, как сырая земля. Омега перестал сопротивляться даже мысленно. С каждым новым рывком Хосока, с каждым его торжествующим «мой!», Тэхен чувствовал, как нити, связывающие его с реальностью, обрываются одна за другой. Он больше не пытался вызвать в памяти шум прибоя или тепло ямайских ночей, эти воспоминания теперь казались ему жестоким издевательством, сном, который он сам себе выдумал, чтобы не сойти с ума раньше времени.

Хосок продолжал свою вакханалию, не замечая, что под ним уже не человек, а изломанная, пустая оболочка. Он целовал заплаканные глаза Тэхена, его искусанные губы, шептал слова любви, которые звучали как проклятия, и Тэхен принимал это, погружаясь в черную воду беспамятства. Омега молил лишь об одном: чтобы эта боль стала настолько невыносимой, чтобы сознание просто выключилось навсегда. Его душа, разорванная в клочья, больше не могла выносить этого осквернения. Он чувствовал, как его «я» растворяется, исчезает под весом чужого тела, под звон чужих слов, под тяжестью истины, которая была страшнее смерти: Тэхен действительно остался один в этом мире, и его единственное солнце - погасло.

Когда последняя волна этого грязного, насильственного безумия наконец схлынула, в комнате воцарилась тишина, которая была страшнее всего. Это была тишина морга, где каждый шорох кажется кощунством. Хосок поднялся с постели с какой-то пугающей, будничной легкостью, словно не он только что растоптал остатки живой души, а просто закончил привычную утреннюю разминку. Тэхен же остался лежать, раздавленный, лишенный воли, чувствуя, как внутри него медленно догорают последние угли того костра, который он так отчаянно пытался поддерживать две недели.

Собрав крохи физических сил, омега медленно, судорожно подтянул ноги к груди, вжимаясь спиной в холодные подушки. Он обхватил свои острые костлявые колени дрожащими руками, пытаясь сжаться, стать невидимым, превратиться в точку, которую невозможно задеть или ранить. Его трясло крупной, неуправляемой дрожью, которая шла из самого нутра, от самого позвоночника, словно тело пыталось сбросить с себя невидимый слой скверны. Рой мыслей, который раньше не давал ему покоя, внезапно затих, оставив после себя лишь выжженную, стерильную пустыню. Пустоту, в которой не было места ни Галли, ни надежде, ни даже самому себе. Его ломали долго, методично, используя холод, голод и одиночество, но окончательный удар был нанесен здесь, в этой постели, и этот удар превратил его дух в мелкое крошево.

Хосок стоял перед зеркалом туалетного столика, неторопливо и аккуратно поправляя воротник своей безупречно белой рубашки. В отражении он выглядел как воплощение успеха: статный, уверенный в себе альфа, чьи движения были точными и выверенными. Послышался сухой, металлический щелчок ремня на брюках, звук, который заставил Тэхена вздрогнуть и еще сильнее впиться пальцами в собственную кожу.

- Знаешь, Тэ, - заговорил Хосок, и его голос звучал так обыденно, будто они обсуждали меню завтрака, а не произошедшую катастрофу. - Я думаю, нам не стоит больше тянуть. Как только я вернусь из Чикаго через два дня, мы сразу же назначим дату свадьбы. К черту все эти долгие приготовления и светские условности. Мы и так потеряли слишком много времени из-за твоих… капризов. Жизнь, как видишь, непредсказуема, и я хочу быть уверен, что ты задокументирован как мой муж. Это даст тебе стабильность, которой тебе так не хватает.

Тэхен не отвечал. Он даже не смотрел в его сторону. Его глаза, когда-то полные жизни и искр карибского солнца, теперь напоминали два застывших озера, подернутых трупным льдом. Свет в них погас окончательно. Омега не слышал слов о свадьбе, о будущем, о стабильности. Всё это было лишь белым шумом, пролетающим сквозь его опустошенное сознание. Всё, чего он желал в эту секунду, каждой клеточкой своего оскверненного тела это добраться до ванной. Включить ледяную воду и стоять под ней до тех пор, пока кожа не онемеет, пока запах Хосока, этот липкий, душащий кофе, не сойдет вместе с мыльной пеной. Тэхен чувствовал себя грязным изнутри, будто эта грязь просочилась в саму его кровь, в лимфу, в костный мозг. Его тошнило от самого себя, от своей слабости, от того, что его тело, предав его, не смогло выставить барьер, не смогло защитить ту святыню, которую он хранил для другого.

- Артур присмотрит за тобой, - продолжал Хосок, накидывая пиджак и проверяя часы. - Постарайся поесть нормально к моему приезду. Мне не нравится, что ты такой костлявый, я едва не поцарапался о твои бедра. И не дуйся, малыш. Это было именно то, что нам обоим требовалось, чтобы наконец-то перешагнуть через прошлое.

Альфа направился к выходу, но у самой двери остановился, словно что-то вспомнив. Он развернулся и решительным шагом подошел к кровати. Тэхен замер, перестав дышать. Страх, дикий и животный, вновь взметнулся в его груди, перекрывая горло. Хосок наклонился, протягивая руку к его лицу, намереваясь запечатлеть «прощальный поцелуй» на его щеке, словно закрепляя свою власть над сломленным имуществом.

Это касание стало детонатором. Последним пределом, за которым тишина пустыни превратилась в огненный смерч.

- Убирайся! - крик Тэхена был подобен разрыву снаряда.

Это не был плач ребенка, это был хриплый, надрывный вой раненого зверя, который понял, что терять ему больше нечего.

Тэхен сорвался с места, его движения были резкими, ломаными. Омега схватил подушку и с нечеловеческой яростью швырнул ее в лицо застигнутого врасплох Хосока. Следом полетела вторая, а затем пальцы омеги сомкнулись на небольшом латунном светильнике с прикроватной тумбы.

- Исчезни! Сдохни! Не подходи ко мне! Монстр! - кричал он, и в его голосе звенело такое чистое, концентрированное отвращение, что Хосок невольно отступил на несколько шагов.

В глазах Тэхена не было слез, они все высохли, выгорели в пламени этой внезапной, ослепляющей ярости. В них горело нечто такое, чего Хосок никогда раньше не видел, это была первобытная ненависть, лишенная страха. Тэхен бросал в него всё, что попадалось под руку, его тело сотрясалось от истерики, лицо исказилось в гримасе боли и ярости, а голос сорвался на хриплый лай. Он ненавидел этого человека, он ненавидел этот дом, он ненавидел эту тишину, которая позволила всему случиться.

Хосок, оправившись от шока, лишь холодно усмехнулся, поправляя пиджак. Альфа воспринял это как временный срыв, как последнюю конвульсию умирающего сопротивления.

- Вижу, силы у тебя всё-таки есть, - бросил он, направляясь к двери. - Перебесись, Тэхен. У тебя есть два дня, чтобы принять новую реальность и успокоиться. Когда я вернусь, я жду более теплого приема.

Дверь захлопнулась, и этот щелчок отозвался в пустоте комнаты эхом гильотины. Тэхен стоял посреди развороченной постели, его грудь тяжело вздымалась, а руки продолжали судорожно сжимать одеяло. Только теперь, когда шаги альфы затихли в коридоре, ярость начала медленно отступать, оставляя место для ледяного, удушающего осознания произошедшего. Глаза застилала пелена, и первые, обжигающие слезы наконец покатились по щекам, падая на пол, где в беспорядке валялись вещи. Омега упал на колени прямо там, среди обломков своей жизни, и завыл тихо, надрывно, понимая, что эти два дня будут не передышкой, а медленным гниением заживо в ожидании возвращения своего палача.

Галли действительно не пришел. И Тэхен, глядя на свои дрожащие руки, чувствовал, как внутри него умирает последний человек, способный верить в чудеса.

The End - JPOLND

Звук захлопнувшейся входной двери эхом прокатился по пустому особняку, оставляя после себя звенящую, невыносимую тишину, в которой Тэхен слышал только рваный, свистящий звук собственного дыхания. Хосок уехал. Палач покинул камеру, оставив свою жертву наедине с руинами, в которые превратилось всё его существо. Тэхен не помнил, как поднялся с пола, не помнил, как его ноги, ватные и непослушные, донесли его до ванной комнаты. Всё это происходило в каком-то сомнамбулическом трансе, где единственной движущей силой было омерзение.

Он запер дверь спальни на несколько оборотов, щелчок замка отозвался в висках тупой болью. В ванной, среди холодного мрамора и бездушного блеска хромированных кранов, Тэхен наконец позволил себе упасть. Он включил воду, не заботясь о температуре, и она с грохотом обрушилась в глубокую чашу ванны, заглушая первые, задушенные всхлипы, рвущиеся из его истерзанного горла.

У него было всего несколько часов до приезда Чимина, единственного человека, который еще связывал его с миром живых, единственного моста, по которому он надеялся сбежать из этого ада. Тэхен знал, что должен собраться, должен склеить свои осколки в подобие человеческого облика, иначе, увидев друга, он просто рассыплется в пыль, которую уже не соберет ни один любящий взгляд.

Забравшись в воду, Тэхен схватил жесткую мочалку и начал тереть кожу с такой яростью, будто пытался содрать не просто запах, а сам верхний слой эпидермиса. Он тер до тех пор, пока плечи, грудь и бедра не окрасились в пугающий ярко-красный цвет, пока мелкие капилляры не начали лопаться, превращаясь в кровавую росу. Но кофе Хосока, тяжелое, липкое, горькое, казалось, его запах въелся в каждую клетку, пропитал его насквозь, вытесняя всё, что когда-то было Тэхеном. Он вытеснял тонкий, почти исчезнувший аромат тропического дождя, он выжигал призрачную память о запахе моря и соли, который когда-то дарил Галли.

- Уйди… уйди из меня… - шептал Тэхен, захлебываясь рыданиями, которые переходили в беззвучный крик.

Его тело содрогалось в конвульсиях, он царапал себя ногтями, оставляя длинные полосы рядом с теми местами, где еще недавно были чужие, властные руки.

В этот момент произошло самое страшное: Тэхен окончательно вынырнул из теплого, обволакивающего болота своих иллюзий. Весь тот вакуум, в котором он прятался последние недели, лелея надежду на возвращение Галли, рухнул, обнажив острые скалы гранитной реальности. И эта реальность была безжалостна. Галли действительно не пришел. Галли не выломал дверь, не спас его от изнасилования, не закрыл своим телом. И хотя душа Тэхена всё еще судорожно сжимала образ любимого, не давая Хосоку пробраться в самый потаенный уголок своего сердца, разум капитулировал.

Слова Хосока о том, что Галли мертв, что он гниет в чужой земле, теперь не казались просто жестокой манипуляцией. Они стали истиной, зацементированной его собственным бессилием. Если бы Галли был жив, этого утра просто не случилось бы. Солнце бы не взошло над оскверненным Тэхеном.

Вера, которая была его последним волоском, последним спасательным кругом в океане отчаяния, лопнула с оглушительным треском. Огонь внутри, тот маленький фитилек, что грел его в холодные ночи, погас, оставив лишь едкий дым и пепел. Тэхен проиграл. Он проиграл эту битву за себя, за свою неприкосновенность, за свою любовь. Омега чувствовал себя выпотрошенным, пустым сосудом, в который жизнь больше никогда не зальет свой свет.

Тэхен опустился глубже в воду, позволяя ей заливаться в уши, чтобы не слышать собственного воя. Вода смешивалась со слезами, становясь соленой, как то море, которое он навсегда потерял. Тэхен не знал, как жить дальше. Как смотреть в глаза Чимину? Как позволять кому-то касаться себя после того, как его тело стало трофеем Хосока? Будущее виделось ему бесконечной анфиладой пустых, холодных комнат, в конце которых ждал алтарь и окончательная смерть его «я».

Его истерика достигала пика, когда омега забился в углу полукруглой ванны, обхватив голову руками, и рыдал так, как рыдают только на пепелище собственного дома. Это был плач по несбывшемуся, по убитому прошлому Тэхену внутри него, по мужчине, который стал его миром и который, по всей видимости, действительно превратился в тень. Каждое содрогание его худого тела было манифестом абсолютного, черного одиночества. Тэхен был один во всей вселенной, запертый в клетке из плоти, которая его предала, в ожидании друга, который приедет спасать того, кого больше не существует.

Вода в ванне остыла, превратившись в безжизненную, серую массу, которая больше не дарила очищения, а лишь тянула ко дну, словно жидкий свинец. Тэхен выбрался из нее медленно, цепляясь за бортики онемевшими пальцами, чувствуя, как каждый сустав протестует против гравитации этого мира. Он не вытирал тело, капли стекали по его коже, оставляя холодные дорожки, похожие на следы слизней, но не чувствуя озноба. Внутри него воцарилась такая мерзлота, что внешняя температура больше не имела значения.

Тэхен замер перед огромным зеркалом, которое за эти полчаса полностью затянулось густым, влажным паром. Это была белая пелена, милосердная завеса, отделявшая его от реальности. Две недели Тэхен подсознательно избегал зеркал, обходя их стороной, словно в их глубине таился монстр, способный сожрать остатки его рассудка. Он боялся столкнуться с собой, боялся увидеть то, что сделал с ним Нью-Йорк, отец и Хосок. Но сегодня пелена должна была пасть.

Тэхен поднял дрожащую руку и медленно, кончиками пальцев, провел по стеклу. Влага собиралась в крупные капли, обнажая узкую полосу отражения. Сначала показались глаза, и Тэхен невольно отшатнулся, едва не вскрикнув, но из его горла вырвался лишь сухой, надломленный хрип.

Из зеркала на него смотрел незнакомец. Это был пустой, выпотрошенный призрак, существо, застрявшее в лимбе между жизнью и окончательным небытием. Глаза, когда-то сиявшие теплым ореховым светом, теперь казались двумя высохшими колодцами. В них больше не осталось слез, все они выгорели в утренней агонии, оставив после себя лишь соленую корку и страшную, бесконечную пустоту. Под ними чернели глубокие, впалые дыры, словно сама смерть начала подтачивать его изнутри, выедая плоть.

Скулы, всегда мягкие и аристократичные, теперь остро резали лицо, обтянутые пергаментной кожей. Тэхен никогда не был склонен к такой болезненной худобе, но эти две недели стали для него персональным адом, где еда казалась пеплом, а вода желчью. Он смотрел на свои плечи, на ключицы, которые теперь походили на два костлявых клинка, готовых прорвать тонкую, почти прозрачную преграду эпидермиса. Его ребра просвечивали сквозь кожу, словно сквозь ветхую рисовую бумагу, создавая жуткий рельеф скелета, обтянутого живой тканью.

Такая кардинальная трансформация, возможная лишь тогда, когда мир переворачивается на сто восемьдесят градусов, вытряхивая из тебя саму суть, оставляя лишь бледный, побитый сосуд. Жизнь не просто ушла из него, ее выцедили по капле, методично и жестоко, оставив умирать на обочине этой новой, блестящей реальности.

Его волосы, когда-то шелковистые и живые, теперь висели взъерошенными прядями. Бледный оттенок розового, эхо красного, который он так любил, потускнел, став похожим на выцветшую на солнце ткань старой игрушки. Это было единственное, последнее напоминание о «прежнем» Тэхене, о том юноше, который смеялся в объятиях Галли и верил, что любовь может быть щитом. Сейчас этот цвет выглядел как издевательство, как неуместное украшение на погребальном саване.

Тэхен коснулся своих губ. Они были бледными, почти синюшными, и покрытыми сетью мелких трещин от обезвоживания. Омега забывал пить, он забывал дышать, он забывал быть. Его взгляд был стеклянным, неподвижным, как у куклы, у которой безжалостный ребенок вырвал внутренний механизм, отвечающий за движение и тепло. Сломанная кукла в пустом особняке.

В этом отражении не было души. Хосок не смог пробраться в его мысли о Галли, но он сделал нечто худшее, он разрушил храм, в котором эти мысли жили. Он превратил Тэхена в руины, по которым теперь гулял холодный ветер осознания. И, глядя на этого призрака в зеркале, Тэхен впервые по-настоящему поверил в то, что его альфа мертв. Потому что живой Галли никогда бы не допустил, чтобы его Тэхен превратился в это. Чтобы его ребра считали чужие холодные пальцы, чтобы его губы забыли вкус улыбки, чтобы его глаза стали черными дырами, поглощающими свет.

Жизнь, которая держалась на тонком волоске надежды, оборвалась. И Тэхен слышал этот звонкий, страшный звук разрыва в своей голове. Огонь погас. Осталась только зола и это зеркало, фиксирующее финал его личной истории. Омега стоял, не в силах отвести взгляд от своего уродливого лица, понимая, что завтрашний день не принесет облегчения. Он просто будет существовать как этот сосуд, пустой и холодный, ожидая, когда чья-то случайная рука окончательно разобьет его о гранитную реальность этого города. Вера иссякла. Осталась только тишина и запотевшее стекло, по которому медленно сползала одинокая капля воды, имитируя слезу, на которую у самого Тэхена больше не было сил.

Омега продолжал смотреть в зеркало сквозь проталину в паре, и чем дольше он вглядывался в лицо этого изможденного незнакомца, тем сильнее внутри него закипала темная, вязкая субстанция. Это не была печаль. Это не была скорбь. Это была ядовитая, испепеляющая ненависть, направленная не на Хосока, не на отца с его холодным расчетом, и даже не на жестокую судьбу.

Вектор его гнева резко, со свистом развернулся внутрь.

В одно мгновение Тэхен осознал страшную, беспощадную истину, что во всем виноват только он один. Эта мысль ударила под дых, заставляя согнуться пополам. Ведь это он позволил себе поверить в сказку. Это он, Ким Тэхен, принес свою израненную душу на алтарь ямайского солнца, зная, что за ним придут тени прошлого. Он сам стал тем звеном, которое сломалось под весом реальности. Это он, будучи слабым и наивным, позволил Галли, своему сильному, свободному Галли, связать свою жизнь с тем, кто ее так глупо погубил. Тэхен чувствовал себя поджигателем, который собственноручно поднес факел к их общему раю, глядя, как огонь пожирает белоснежный песок и бирюзовые волны.

Он сам разрушил всё. Каждое касание Хосока сегодня утром, каждый толчок, каждое «люблю», шепотом ввинченное в ухо, теперь казалось Тэхену справедливым наказанием за его предательство. Тэхен чувствовал себя изменником, и не потому, что не смог отбиться, хотя подсознание кричало, что он должен был умереть, но не допустить этого. А потому, что он вообще выжил. Потому что Тэхен продолжал дышать в мире, где Галли, возможно, уже обратился в прах.

- Это ты… это всё ты… - прохрипел он, и его голос сорвался на дикий, утробный рык, указывая пальцем на собственное отражение.

Ярость залила глаза багровой пеленой. Она пульсировала в висках, вытесняя страх, вытесняя даже физическую немощь. Тэхен рванулся из ванной в свою смежную спальню. Его движения стали дергаными, неестественно быстрыми для человека, не спавшего нормально две недели. Он схватил тяжелый стул у туалетного столика, предмет роскоши, обитый дорогим бархатом, и с криком, в котором сосредоточилась вся накопленная за эти дни агония, ворвался обратно в ванную.

Удар ножками стула пришелся прямо по зеркалу, заставляя тяжёлое дерево свалиться рядом с ванную, все ещё полную воды.

Звон разбитого стекла был подобен взрыву в вакууме. Тысячи осколков, искрясь в холодном свете ламп, разлетелись во все стороны, осыпая мраморную раковину и пол сверкающим дождем. Зеркало, которое только что показывало ему его погибель, разлетелось на мириады мелких фрагментов.

Но легче не стало. Напротив, теперь Тэхен видел себя везде. В каждом осколке, в каждой острой чешуйке стекла отражались его пустые глаза, его потрескавшиеся губы, его ключицы, похожие на обломки костей. Сотни Тэхенов смотрели на него с пола, из раковины, со стен, и все они кричали о его вине. Его тело охватила такая сильная дрожь, что зубы начали выбивать дробь.

В этой симфонии разрушения в его голове вспыхнула идея , четкая, ясная, острая, как грань одного из этих осколков. Она была безумной, но в то же время единственно верной.

Если Галли мертв, то Тэхен это дерево без корней, птица с вырванным сердцем. Жить дальше в этом стерильном склепе, быть красивой мебелью в доме отца и послушной куклой под Хосоком - это пытка, которую не заслуживает даже самый страшный грешник. Но если… если Галли жив? Тэхен закрыл глаза, и от одной мысли о встрече с ним его прошиб холодный пот. Как он посмотрит в эти глубокие, мудрые глаза? Как он позволит Галли коснуться себя, зная, что сегодня утром на его коже оставил свои клейма другой? Вина за то, что произошло, за эту невольную «измену», за слабость, которая позволила врагу одержать победу над его телом, раздирала его внутренности раскаленными когтями.

Тэхену казалось, что он больше не принадлежал Галли. Он чувствовал себя испорченным, запятнанным, стертым. Единственным способом спасти ту святую память об их любви было прекратить это существование сейчас, пока Хосок не вернулся, чтобы довершить начатое. Закончить всё здесь, не дожидаясь ни ада на земле, ни рая, на который Тэхен больше не заслуживал.

Дрожащими, посиневшими пальцами Тэхен потянулся вниз. Его правая рука сомкнулась на небольшом, продолговатом осколке. Стекло было холодным, почти ласковым.

- Господин? - раздался приглушенный голос Артура из-за двери. - У вас всё в порядке? Я слышал шум.

Тэхен замер. Его сердце забилось в горле, как пойманная птица. Он сжал осколок крепче, чувствуя, как острая грань начинает врезаться в ладонь. Он не мог позволить им войти. Не сейчас, когда он наконец-то нашел выход.

- Да! - выкрикнул, собрав последние крохи воли, чтобы голос не сорвался. - Всё… хорошо. Я просто уронил вазу. Не входи, я сам уберу. Я хочу побыть один. Уходи, Артур!

За дверью наступила пауза, длившаяся вечность. Тэхен слышал свое тяжелое дыхание и то, как капли воды из его волос разбиваются о мрамор. Наконец, послышались удаляющиеся шаги.

Он остался один. Совсем один, запертый в своем золотом саркофаге, который сам превратил в эшафот. Тэхен теперь сидел на полу, среди сотен отражений своего горя, и смотрел на осколок в своей руке. Это была та самая грань, которую он перешел. Медленно, почти торжественно, он поднес холодное стекло к запястью.

Мелодия его души затихала, переходя в длинную, протяжную ноту финала. Среди разбитого счастья, среди пепла несбывшегося будущего, Тэхен готовился сделать последний шаг. На зло отцу, на зло Хосоку, во имя любви, которую он не смог защитить, и ради тишины, которую наконец-то заслужил.

Ванная комната погрузилась в зловещее, густое безмолвие, которое наступает лишь перед самым финалом, когда природа замирает, наблюдая за тем, как обрывается нить человеческой судьбы. Тэхен смотрел на свое левое запястье, где под прозрачной, почти светящейся кожей испуганно билась синяя жилка. Этот пульс казался ему чем-то инородным, чем-то, что предательски цеплялось за мир, который его отверг. Тэхен крепче сжал в правой руке осколок стекла. Грань была настолько острой, что воздух вокруг нее казалось, дрожал от напряжения.

Первое касание было почти нежным. Холод металла, заключенный в стекле, встретился с жаром его кожи. Тэхен зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые круги, и сжал челюсти до невыносимой боли. Омега сделал надрез уверенный, глубокий, перпендикулярно венам, разрывая саму ткань своего существования.

Комнату наполнил лёгкий, металлический запах. Алая, густая кровь, его последняя жизненная сила, нерешительно выступила на поверхность, а затем, повинуясь законам гравитации, сорвалась вниз. Первая капля ударилась о белоснежную плитку пола, расцветая на ней ярким, пугающим маком. За ней последовала вторая, третья…

Тэхен не остановился. Ярость на самого себя, вина, которая тяжелым камнем лежала на груди, и отвращение к собственному телу гнали его дальше. Он надавил сильнее, чувствуя, как стекло прорезает слои плоти, добираясь до самой сути его боли. Рана становилась шире, обнажая зияющую пустоту его будущего. Боль была острой, ослепляющей, но она была честной. Это была единственная настоящая вещь в этом доме фальши и лжи. Она перекрывала ту ментальную агонию, что терзала его последние недели, становясь своеобразным искуплением.

Наконец, рука обессилела. Окровавленный осколок с мелодичным звоном выскользнул из пальцев и отлетел в сторону, затерявшись среди других обломков зеркала. Тэхен снова зашелся в рыданиях, на этот раз тихих, скулящих, похожих на плач ребенка, который окончательно потерялся в темноте. Он привалился спиной к бортику ванны, и судорожно обхватил левую руку, пытаясь то ли унять пульсацию, то ли просто обнять себя в последний раз.

Кровь текла беспрепятственно. Она была горячей, пугающе живой на фоне его ледяных конечностей. Тэхен чувствовал, как с каждым новым толчком сердца из него уходит страх. Уходит Хосок с его липкими руками, уходит отец с его бездушными приказами, уходит Нью-Йорк с его стальными челюстями небоскребов.

Дворецкий не войдет скоро. Артур привык к замкнутости омеги, он будет стоять за дверью, считая, что Тэхен просто справляется с очередным приступом меланхолии. А Чимин… Чимин приедет, когда солнце поднимется выше, когда в этом доме всё уже будет кончено. Дверь, запертая изнутри, станет последним барьером, который защитит его право на уход. Его найдут не скоро. И когда это случится, на полу будет лежать лишь прекрасная, бледная оболочка, из которой окончательно испарился дух.

Так было правильно. Это был единственный выход, единственный способ сохранить верность тому, что было для него святым. Омега предпочел вечный сон этим бесконечным страданиям, этой медленной смерти в золотой клетке. Он выбрал темноту, потому что в этой темноте не было места предательству.

Тэхен облакотился о ванную, его рука безжизненно упала на бедро, окрашивая обнаженные бедра в тяжелый бордовый цвет. Он прикрыл глаза, чувствуя, как сознание начинает медленно тускнеть, как края реальности размываются, превращаясь в мягкий, серый туман. Пульсация в руке становилась всё реже, всё слабее, словно затихающее эхо далекого колокола.

- Галли… - прошептал одними губами, и в этом шепоте было столько любви, сколько не вместил бы в себя весь этот город. - Я так тебя любил… я так ждал…

Его сознание уплывало прочь. Он представлял себе берег Ямайки, бесконечный горизонт, где небо сливается с морем. Он видел силуэт мужчины, стоящего у самой кромки воды, и чувствовал, как ветер доносит до него запах соли и свободы.

- Встретимся там… - его голос окончательно затих. - Там, где никто… не помешает…

Тэхен сделал свой последний, едва заметный вздох, перед тем как глаза закрылись. Его голова мягко склонилась на плечо, ресницы замерли, больше не подрагивая от боли. В ванной комнате роскошного особняка, среди осколков разбитого зеркала и разлитой алой крови, наступила окончательная, величественная тишина.

In to the woods somewhere - Hozier

Тьма, обрушившаяся на Тэхена в ванной комнате, поначалу была тяжелой и вязкой, как деготь, но постепенно она начала истончаться, превращаясь в мягкое, невесомое марево. Боль, еще мгновение назад терзавшая его запястье и душу, растворилась, уступив место странному, пугающему и одновременно благословенному покою. Ему казалось, что он долго падал в бездну, но вместо удара о дно его встретили теплые ладони вечности.

И тогда пришел сон. Или это была та самая «другая сторона», о которой шепчут умирающие?

Тэхен стоял на берегу. Это был его личный, сокровенный рай, тот самый дикий пляж Ямайки, который он видел в своих самых смелых мечтах. Песок под его босыми ногами был нежно-белым, похожим на сахарную пудру, был теплым, словно вобравшим в себя всю любовь этого мира. Карибское море расстилалось перед ним бесконечным полотном жидкой бирюзы и лазури. Волны лениво накатывали на берег, рассыпаясь у его щиколоток кружевом белоснежной пены. Этот звук, мерный, баюкающий, смывал из его памяти скрежет ширинки, крики и холод нью-йоркских стен.

Здесь не было Хосока. Не было отца. Не было обязательств и грязных сделок. Был только соленый ветер, играющий с его волосами, и бесконечный горизонт. Тэхен вдохнул полной грудью, и впервые за долгое время его легкие не обожгло страхом.

Вдруг воздух за спиной изменился. Он стал гуще, теплее, наполнившись тем самым ароматом, который Тэхен хранил в самом сердце как величайшую святыню. Запах тропического дождя, горького табака, принадлежащего только одному человеку. Тэхен замер, боясь пошевелиться, боясь, что это видение рассыплется от одного вдоха.

Но чьи-то сильные, надежные руки медленно обхватили его за талию. Галли. Это был он. Тэхен почувствовал знакомое тепло широкой груди, прижавшейся к его спине. Омега с тихим, надрывным вздохом облегчения откинул голову на плечо альфы, полностью облокачиваясь, отдавая свой вес, свою боль и свою жизнь в эти руки. Он не боялся упасть. Здесь, в этом раю, падение было невозможно, потому что Галли был его опорой, его незыблемой скалой.

- Я ждал тебя, Тэ… - голос альфы, глубокий и вибрирующий, прозвучал прямо у самого уха, согревая кожу. - Теперь мы вместе. Навсегда. Навечно. Больше никто не причинит тебе боли.

Тэхен закрыл глаза. Он чувствовал, как бриз ласкает его шею, как губы Галли невесомо касаются его виска. Это было счастье, чистое, сокровенное, лишенное примесей земного страдания. Омега верил, что это конец. Что он наконец-то дома.

Но рай начал рушиться так же внезапно, как и возник.

Сначала Тэхен почувствовал, как опора за его спиной становится зыбкой. Тепло груди Галли сменилось странным холодком. Омега распахнул глаза и в ужасе вскрикнул: тело альфы начало рассыпаться мелким, угольно-черным песком. Тэхен попытался ухватиться за его руки, но пальцы хватали лишь пустоту и пыль, которая уносилась ветром в сторону моря. Омега повалился назад, на песок, который внезапно стал ледяным.

- Галли! Нет! - кричал, оглядываясь по сторонам, но пляж опустел.

Солнце над горизонтом, только что дарившее золотистый свет, резко налилось зловещим багровым цветом. Оно раздулось, занимая полнеба, и море под ним превратилось в густую, дымящуюся кровь.

Это был не рай. Это был обман.

Тэхен метался по берегу, ища следы своего Галли, но кровавое солнце светило всё ярче и ярче. Свет стал невыносимым, он резал глаза, выжигая сетчатку, пробиваясь сквозь плотно сомкнутые веки. Тэхен закричал, закрываясь руками, и в этот момент ослепительная вспышка заставила его сознание совершить болезненный рывок назад, в реальность.

Веки были неимоверно тяжелыми, словно к ним привязали свинцовые гири. Тэхен с трудом приоткрыл их, морщась от того, что в глаза бил све: настоящий, материальный свет заходящего солнца.

Вокруг снова были белые стены. Но это был не холодный мрамор его дома. Стены были окрашены простой, чуть облупившейся краской, на которой играли оранжевые блики заката. За окном расстилалось чистое небо, окрашенное в нежные розовые и фиолетовые тона, а в самой палате стояла тишина, прерываемая лишь мерным писком медицинского монитора где-то в углу.

Тэхен смотрел на потолок, и в его душе поднималась ледяная волна ужаса. Отрицание душило его, словно что-то уселось сверху на грудь.

«Нет… нет, пожалуйста… я должен был умереть… почему я здесь?»

Тэхену на мгновение показалось, что это лишь продолжение кошмара, что сейчас дверь откроется, и в палату войдет Хосок с торжествующей улыбкой. А по телевизору над дверью снова будут крутить кадры из порта Ямайки. Он ждал этой боли, он ждал возвращения своего мучителя, потому что в его мире спасение было невозможно.

Но тут Тэхен почувствовал тепло на своих коленях. Настоящее, живое тепло.

Тэхен медленно опустил взгляд. Прямо на его ногах, свернувшись в неудобной позе, спал Чимин. Его голова лежала на коленях Тэхена, а ладонь друга даже во сне мертвой хваткой вцепилась в пальцы его левой руки. Тэхен перевел взгляд на запястье, оно было плотно забинтовано, сквозь слои белой марли проступало едва заметное желтоватое пятно антисептика.

Это не был сон. Это была реальность. Он не умер.

Осознание этого факта ударило Тэхена сильнее, чем любое насилие. Он всё еще существовал, всё еще дышал. Сердце, которое он так умолял остановиться, продолжало послушно качать кровь по его жилам. Вечный сон, о котором он так мечтал, был у него украден.

Тревога, густая и липкая, заполнила его грудную клетку. Тэхен почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он не хотел быть спасенным. Не хотел просыпаться в мире, где Галли был лишь прахом прошлого, а Хосок жестокой реальностью. Глядя на спящего Чимина, он чувствовал лишь одно: раздирающее, бездонное горе от того, что его попытка побега провалилась.

Тэхен остался здесь. В этом теле, которое его предало. В этом мире, который его выпотрошил. И тихий шепот медицинского прибора казался ему издевательским отсчетом времени, которое он теперь вынужден был проживать снова, секунда за секундой, в пустоте, где больше не было места даже для смерти. Тэхен закрыл глаза, пытаясь вернуться в багровое солнце своего сна, но реальность крепко держала его за забинтованную руку, не давая уйти.

Палата наполнилась рваным, прерывистым дыханием Тэхена. Омега начал ворочаться на жестких простынях, мотая головой из стороны в сторону, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение этой реальности, которая вновь обступила его со всех сторон. Горячие, живые слезы, полные невыносимой горечи, хлынули из глаз, обжигая бледные щеки. В каждом его движении сквозило чистое отчаяние. Тэхен не хотел просыпаться, он не хотел чувствовать тяжесть своего тела, он не хотел осознавать, что его попытка бегства в вечный рай с Галли обернулась позорным возвращением в чистилище больничных стен.

- Нет… нет… почему… - шептал, и его голос, осипший от криков и рыданий, был едва слышен в тишине комнаты. - Я должен быть там… Галли… он ждал меня…

Шорох и сдавленные всхлипы мгновенно пробудили Чимина. Друг подскочил на месте, его лицо, опухшее от слез и долгого ожидания, осветилось робкой, торжественной улыбкой облегчения. Его глаза были пугающе красными, не столько от недосыпа, сколько от бесконечного потока слез, выплаканных над неподвижным телом друга.

- Тэхен-и! О боже, ты очнулся… ты здесь! - Чимин подался вперед, заглядывая в стеклянные глаза Тэхена. - Все хорошо, слышишь? Ты в порядке. Я так боялся, я так сильно переживал… но врачи сказали, что ты сильный. Все будет хорошо, Тэ, теперь всё будет иначе.

Но Тэхен лишь отрицательно мотал головой, вжимаясь затылком в подушку. В его глазах всё плыло, очертания палаты кружились в безумном танце, а солнечные блики на стенах казались насмешкой над его тьмой.

- Зачем, Чимин?.. - Тэхен посмотрел на друга взглядом, полным такой глубокой, нечеловеческой обиды, что Чимин невольно отпрянул. - Почему я здесь? Зачем ты это сделал? Я должен был умереть… я почти дошел… я видел его…

Лицо Чимина внезапно исказилось. Жалость в его глазах сменилась резкой, колючей злостью. Той самой, что рождается из безграничной любви и перенесенного ужаса. Омега перешел на повышенный тон, и его голос задрожал от напряжения.

- Я бы никогда не позволил этому случиться, Тэхен! Никогда! - Чимин крепко, до боли сжал его пальцы, перехватывая и вторую, здоровую руку. - Я чувствовал все утро… внутри всё жгло, будто меня самого резали на части. Я освободился раньше, я летел к тебе как сумасшедший! Артур сказал, что ты еще не спускался, что ты закрылся… Я стучал, Тэ! Я звал тебя, я умолял открыть эту проклятую дверь, а ты молчал! Ты знаешь, каково это стоять перед запертой дверью и чувствовать, как за ней утекает жизнь твоего самого близкого человека?

Тэхен только сильнее зашелся в плаче, его плечи мелко дрожали под тонкой футболкой своей пижамы.

- Мы выломали эту дверь… Артур нашел запасной ключ, - продолжал Чимин, и его голос сорвался на хрип. - И я увидел это… Ты лежал там, в этой ванной, среди осколков… совсем один, голый, на холодном мраморе. Вся плитка была в крови. Твоей крови, Тэхен! Ты выглядел как сломанная кукла, которую просто выбросили. Я думал, что опоздал… я так боялся коснуться тебя и почувствовать холод!

- Зачем ты пришел так рано?! - вскрикнул Тэхен, и этот крик, полный боли, эхом отразился от белых стен. - Почему ты не позволил мне уйти?! Я не хочу быть здесь! Я не могу… без него…

- Мы еле успели! - отрезал Чимин, перекрывая его плач своим жестким, решительным голосом. - Еще десять минут, Тэхен, всего десять минут и всё бы закончилось. Ты сумасшедший! Зачем ты это сделал? Ты же хотел сбежать, ты же хотел найти Галли, ты верил, что он жив!

- Галли мертв! - Тэхен резко дернулся на кровати, его глаза вспыхнули безумным, лихорадочным огнем. - Он мертв, Чимин! Хосок сказал… он показал мне, что я один! И я хотел уйти к нему! Там… там было море, там не было боли! Я хочу к нему!

Чимин замер, пораженный этой переменой. Он смотрел на друга и не узнавал его. Тот, кто все две недели был готов бороться до последнего вздоха, кто верил в возвращение своего альфы вопреки здравому смыслу, теперь сам стремился в могилу.

- Даже если он мертв… - голос Чимина стал тише, но в нем появилась стальная твердость. - Ты думаешь, он хотел бы этого? Галли берег тебя, он любил тебя больше жизни! Ты думаешь, он был бы счастлив встретить тебя там раньше времени, зная, что ты сам оборвал свою нить? Ты бы пришел к нему с этой кровью на руках?

- Если его нет, мне нет смысла здесь жить! - Тэхен задыхался, слезы застилали ему обзор. - Я не смогу… я не выдержу Хосока, я не выдержу отца… я не хочу больше дышать этим воздухом!

Чимин резко подался вперед и схватил Тэхена за плечи, заставляя его замереть и смотреть прямо в глаза. Гнев в облике Чимина вдруг мгновенно испарился, уступая место бесконечному, щемящему теплу. Его взгляд стал глубоким и серьезным, полным какой-то тайны, которую Тэхен еще не был способен постичь.

- Ты сильно ошибаешься, Тэхен-и… - Чимин понизил голос до шепота, и его ладони на плечах омеги перестали сжимать, а начали нежно поглаживать. - У тебя есть смысл жить. Самый важный. Самый главный смысл, ради которого стоит пройти через любой ад.

Тэхен замер, его рыдания затихли, сменившись прерывистыми вздохами. Он непонимающе смотрел на друга, пытаясь найти в его словах подвох или очередную ложь, призванную утешить.

- О чем ты… о чем ты говоришь? - выдохнул, чувствуя, как внутри шевельнулось странное, пугающее предчувствие. - У меня ничего не осталось. Всё сгорело.

Чимин открыл рот, чтобы произнести те самые слова, которые должны были перевернуть мир Тэхена, но в этот момент дверь палаты резко распахнулась.

На пороге стоял пожилой доктор в белоснежном халате, с планшетом в руках. Его лицо было строгим, но в глазах читалось профессиональное сочувствие. Альфа обвел взглядом присутствующих, задержавшись на заплаканном Тэхене.

- Прошу прощения, - голос врача был спокойным и сухим. - Господин Ким, мне нужно провести осмотр и обсудить с вами результаты анализов. Молодой человек, - он кивнул Чимину. - Вам придется выйти на несколько минут.

Чимин нехотя разжал руки, в последний раз ободряюще сжав плечо друга. Омега посмотрел на Тэхена так, будто хотел передать ему всю свою силу через этот взгляд.

- Живи, Тэ. Просто слушай, что он скажет, и живи, - прошептал Чимин, прежде чем медленно подняться и направиться к выходу.

Тэхен остался один на один с доктором. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом страниц в планшете врача. Сердце омеги начало колотиться где-то в горле, а предчувствие чего-то необратимого стало почти осязаемым, тяжелым, как холодная вода океана. Конец его смерти стал началом чего-то, к чему он совершенно не был готов.

Доктор медленно подошел к кровати, поправляя очки и глядя в планшет, но за сухими цифрами анализов в его глазах читалась та самая жалость, которая для Тэхена была острее скальпеля.

- Как вы себя чувствуете, господин Ким? - голос врача был негромким, лишенным осуждения, но полным профессиональной серьезности.

Тэхен, чье лицо сливалось по белизне с подушкой, едва заметно разомкнул потрескавшиеся губы. Голос его походил на шорох сухой земли, в которой больше ничего не росло.

- Могло быть… и лучше, - выдавил он, чувствуя, как каждое слово царапает горло.

Доктор вздохнул, убирая ручку в карман халата. Он перевел взгляд на дверь, за которой стоял Чимин.

- Вам очень повезло с другом, - мягко произнес врач, вновь обращаясь к Тэхену. - Если бы он опоздал еще на несколько минут, медицина была бы бессильна. Вы должны благодарить его за то, что он спас жизнь не только вам, но и вашему ребенку.

Эти слова ударили Тэхена под дых. Воздух мгновенно вылетел из его легких, а сердце, которое он так отчаянно пытался заставить замолчать, вдруг пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, отдаваясь болезненным гулом в ушах. Мир перед глазами качнулся. Тэхен резко нахмурился, в его затуманенном взоре вспыхнуло дикое, лихорадочное непонимание. Омега попытался приподняться, и доктор тут же подскочил, подкладывая подушки под его слабую спину, поддерживая за плечи.

- Кому? - растерянно переспросил Тэхен, и его голос сорвался на хриплый полушепот. - Какому еще… ребенку? Доктор, о чем вы?

Врач на мгновение замер, его брови удивленно приподнялись.

- Так вы не знали? - альфа опустил планшет. - Анализ крови подтвердил это совершенно точно. Вы беременны, господин Ким. Срок небольшой, около трех недель. Учитывая вашу кровопотерю и общее истощение, это чудо, что плод не пострадал. Мы ввели все необходимые препараты, но сейчас вам нужен абсолютный покой.

Внутри Тэхена всё рухнуло. Весь тот страшный, выверенный план уйти вслед за Галли, вся та ненависть к себе, вся та пустота, в которой он планировал раствориться, всё это в одно мгновение превратилось в прах. Судьба не просто бросила жребий, она перевернула стол, на котором Тэхен расставил свои похоронные свечи.

Три недели.

Эта цифра пульсировала в его сознании, как яркий неоновый знак. Три недели назад. Ямайка. Теплые, пахнущие солью и свободой ночи. Шепот Галли, его сильные руки, его горячее дыхание на коже. Те моменты, когда они были одним целым, когда любовь была настолько огромной, что не вмещалась в два человеческих тела. В тот момент, когда Тэхен чувствовал себя самым защищенным и счастливым омегой во вселенной, в нем зародилась эта крошечная, невидимая жизнь.

Их ребенок. Частица Галли, его продолжение, его кровь и плоть, которая теперь росла внутри Тэхена, не подозревая, что её отец, возможно, уже стал тенью.

Страшный, ледяной ужас охватил Тэхена, когда он осознал, что натворил. Омега посмотрел на свою забинтованную левую руку, и его затрясло. Он хотел убить себя, хотел закончить всё. И чуть не забрал с собой единственное, что осталось от Галли в этом мире. Последний подарок, последнюю искру того великого костра, который они разожгли на берегу Карибского моря.

- О боже… - выдохнул, и его глаза, до этого сухие от отчаяния, вновь наполнились вновь слезами.

Это была смесь невыносимого стыда и пронзительного, болезненного осознания. Тэхен всегда хотел детей. Они с Галли говорили об этом в те редкие минуты тишины, когда будущее казалось возможным. Тэхен представлял, как однажды сделает тест, как его руки будут дрожать от волнения, как он преподнесет этот подарок Галли. И как тот подхватит его на руки, кружа по веранде их дома, смеясь своим глубоким, бархатистым смехом. Они были бы так счастливы. Этот ребенок должен был стать венцом их любви, символом их свободы.

А теперь? Теперь это дитя зародилось на пепелище. Словно феникс, оно появилось из руин их разрушенного рая. У него не было отца, который бы защитил его от холода Нью-Йорка. У него не было папы, который бы не пытался лишить его права на вдох. Тэхен чувствовал себя убийцей, преступником, который по неосторожности едва не сжег бесценное сокровище.

Омега положил здоровую правую руку на свой плоский, впалый живот. Там, под слоями кожи и мышц, в этой измученной, истощенной плоти, билось еще одно сердце. Крошечное. Беззащитное. Полное жизни, которая оказалась сильнее, чем желание Тэхена умереть.

- Три недели… - прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, полной вины.

Тэхен закрыл глаза, и в его воображении Галли снова обнял его сзади. Но теперь это не было сном о смерти. Это было напоминание о жизни. Галли оставил ему частицу себя, он не ушел до конца. Он спрятался в самом центре существа Тэхена, доверив ему самое дорогое, что у них могло быть.

Шок отступал, уступая место тяжелой, свинцовой ответственности. Тэхен с этого момента больше не принадлежал себе. Омега не имел права на слабость, не имел права на тихий уход в ванную комнату, не имел права на вечный сон. Каждая клетка его тела теперь должна была служить щитом для этого крошечного существа.

- Я… я буду… - Тэхен не договорил, его голос прервался рыданием.

Его душа, разорванная в клочья Хосоком и отцом, вдруг начала медленно, болезненно срастаться вокруг этой новой точки опоры. У него был смысл. Страшный, трагичный, пропитанный слезами и кровью, но смысл. Ребенок человека, которого он любил больше жизни, теперь зависел только от него. И в этой стерильной палате, под закатным солнцем Нью-Йорка, Тэхен впервые за эти долгие две недели ощутил не только желание умереть, но и суровую, стальную необходимость выжить.

Вопреки всему. Во имя того, кто остался в нем навсегда.

У Тэхена действительно отобрали землю из-под ног, его лишили той самой крепкой спины, на которую он привык опираться, и Галли, его нерушимая скала, его защитник, теперь существовал лишь в шелесте прибоя его памяти.

Но теперь роли изменились. Судьба, в своей жестокой иронии, переложила бремя силы на его исхудавшие плечи. Теперь не Галли должен был защищать его, теперь Тэхен должен был стать крепостью, стеной и опорой для того крохотного существа, которое выбрало его своим домом в самое темное время.

Дрожащими пальцами омега отлаживал низ своего живота, едва касаясь ткани футболки, словно боялся спугнуть это хрупкое чудо. И вдруг, впервые за две бесконечные, кровавые недели, на его бледных, искусанных губах расцвела улыбка. Это была не та горькая усмешка сломленного человека, а нежная, почти сакральная улыбка родителя.

- Малыш… - прошептал, и это слово прозвучало как молитва, как клятва.

Его глаза, еще недавно пустые и стеклянные, наполнились живым светом. Слезы продолжали течь, но теперь они не обжигали, а омывали, унося с собой яд отчаяния. Внутри него, там, где  чувствовал лишь выжженную пустыню, теперь теплилось маленькое пламя. Золотистое, упрямое, не поддающееся никаким ветрам. Это было его второе дыхание. Тэхен поклялся себе в эту секунду, что он выживет. Омега станет сильнее любого альфы в этом мире, он перегрызет горло любому, кто посмеет посягнуть на это продолжение их с Галли любви.

Чимин, с приоткрытой двери, видя это преображение, почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Омега вошёл внутрь, игнорируя просьбу врача, ведь должен был прожить этот момент вместе с другом. Он накрыл ладонь Тэхена своей рукой, сжимая ее в знак нерушимого союза.

- Тэ… Юнги и я… мы будем рядом, - горячо зашептал, и в его глазах блестели искры решимости. - Мы поможем. Тебе больше не нужно бояться одиночества. Мы сделаем всё, чтобы ты и этот кроха были в безопасности.

Но идиллия была грубо прервана. Доктор, закончив делать записи в планшете, поднял взгляд на омегу. В его голосе прозвучала та сухая, официальная нотка, которая всегда предвещает беду в мире сильных.

- Вам нужен покой, господин Ким. Отдыхайте. А мне нужно выйти в коридор, ваш отец только что прибыл, и я обязан обсудить с ним ваше состояние и… другие детали.

Тэхен вмиг побледнел. Его лицо, только что освещенное внутренним светом, стало белее простыней. Сердце, до этого бившееся в ритме нежности, прошило резким током паники. Его отец. Человек, для которого люди были лишь фигурами на шахматной доске, а чувства  досадной помехой в бизнесе.

- Постойте! - Тэхен приподнялся, игнорируя слабость. - Не говорите ему. Пожалуйста! Чимин, что он здесь делает? Как он узнал?

- Я не знаю, Тэ… - Чимин растерянно моргнул. - Вероятно, Артур позвонил ему сразу, как только мы уехали на скорой. Я… я привез тебя один, но твой отец не из тех, кто долго остается в неведении.

Тэхен посмотрел на уходящего врача, и в его взгляде застыла мольба, смешанная с ужасом.

- Доктор, умоляю вас! Не говорите отцу о беременности. Это… это мое личное. Пожалуйста, сохраните врачебную тайну!

Врач остановился у самой двери. Он посмотрел на измученного юношу, на его перебинтованные руки и на то, как отчаянно тот прижимает ладонь к животу. Доктор лишь грустно пожал плечами, и в этом жесте было столько бессилия перед властью денег и фамилии Ким, что Тэхену стало тошно.

- К сожалению, господин Ким, ваш отец является важной фигурой. У меня есть строгие инструкции информировать его о любых изменениях в вашем здоровье. Я не могу лгать ему.

Дверь закрылась с негромким, но окончательным щелчком.

Тэхен остался сидеть, чувствуя, как холод подбирается к самому сердцу. Он знал своего отца. Знал его ледяной прагматизм. Новость о ребенке от ямайского бандита не вызовет у него ничего, кроме ярости и желания немедленно устранить эту «ошибку». Для него этот ребенок был угрозой чистоте его имени, пятном на репутации семьи.

Отец мог приказать ему молчать, заставив выдать этого ребенка за сына Хосока, что было бы для Тэхена вечным осквернением памяти Галли. Или… от этой мысли Тэхена бросило в дрожь, отец мог приказать избавиться от него. Сделать аборт, стереть плод их любви, как ластиком стирают ненужную пометку на полях контракта.

Это было равносильно второму убийству Галли.

Тэхен сильнее сжал пальцы на животе. Его взгляд стал острым и колючим. Если раньше он хотел умереть, чтобы воссоединиться с любимым, то теперь он был готов воевать с целым миром, чтобы защитить их дитя. Маленькое пламя внутри него теперь горело ровным, яростным светом.

- Он не тронет его, Чимин… - голос Тэхена обрел ту самую сталь, которой в нем никогда не было раньше. - Клянусь, если он попробует… я сожгу этот мир.

Битва за жизнь только начиналась, и теперь у омеги было то, ради чего стоило не просто дышать, а выгрызать каждый новый день у самой смерти.

Солнце за окном окончательно опустилось к горизонту, окрашивая палату в цвет запекшейся крови. Тэхен стоял у края койки, его пальцы, все еще подрагивающие от слабости, медленно застегивали пуговицы на мягкой кофте, которую принес Чимин. Эта одежда была на несколько размеров больше, она пахла домом Чимина, уютом, спокойствием и чистотой. И омега кутался в нее, как в импровизированную броню. Друг стоял рядом, его присутствие было единственным якорем, удерживающим Тэхена в реальности, не дающим окончательно соскользнуть в пучину паранойи.

- Я заберу тебя к себе, Тэ. Прямо сейчас, как только подпишем бумаги, - тихо, но твердо шептал Чимин. - Юнги уже подготовил комнату. Там тебя никто не тронет. Там...

Договорить он не успел. Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли ногой. В проеме возник Хэвон. Он не вошел, а словно ворвался, неся с собой ледяной фронт, от которого воздух в палате мгновенно стал разреженным. Следом за ним, как безмолвные тени, вошли двое охранников. Один из них был тем самым статным альфой, который стерег Тэхена в больнице после взрыва. Его взгляд был пустым, механическим, лишенным малейшего намека на человечность.

Тэхен в ту же секунду замер. Его тело, обученное годами страха перед этим человеком, отреагировало инстинктивно. Омега резко ссутулился и прижал обе ладони к низу живота. Этот жест был настолько откровенным и защитным, что в палате на мгновение повисла звенящая тишина. Тэхен не просто напрягся, а превратился в натянутую струну, готовую лопнуть.

Но самым страшным было лицо отца. Впервые на памяти Тэхена этот человек не скрывал эмоций за маской ледяного безразличия. В его глазах полыхало нечто настолько грязное, что Тэхену захотелось вымыться. Это было отвращение. Глубокое, искреннее, физическое омерзение к собственному сыну.

- Чимин, - голос отца прозвучал как удар хлыста. - Выйди. У меня личный разговор с моим сыном.

Омега и не шелохнулся. Он сделал шаг вперед, заслоняя собой Тэхена, его маленькое тело казалось в этот момент непреодолимой преградой.

- Я никуда не уйду, господин Ким. Тэхен выписывается и едет ко мне. Ему тяжело находиться в вашем доме, и то, что он оказался здесь прямое доказательство вашей заботы.

Отец Тэхена даже не посмотрел на него. Альфа смотрел сквозь, прямо в глаза сыну, который прятался за спиной друга. Его губы искривились в презрительной усмешке.

- Ты думаешь, мне есть дело до твоих истерик? Оставь этот героизм для своих романов. Мой сын едет домой. Под круглосуточную охрану. Потому что доктор только что сообщил мне достаточно прелестную новость.

Отец сделал шаг вперед, и охрана синхронно сократила дистанцию. Его взгляд впился в живот Тэхена, будто он хотел прожечь его насквозь.

- Ты... мелкая, дешёвая дрянь, - прошипел, и каждое слово сочилось ядом. - Мало того, что ты опозорил меня своим побегом к этому островному отребью, ты еще и залетел от него. Ты принес в мой дом семя преступника. Ты носишь в себе отродье, которое не имеет права даже на имя, не то что на жизнь.

Тэхен почувствовал, как внутри него всё заледенело, но на смену холоду пришла ярость, чистая, первобытная ярость папы, защищающего свое дитя. Он вышел из-за спины Чимина, выпрямляясь во весь свой рост, несмотря на боль в запястье и общую слабость.

- Это мой ребенок! - закричал, и его голос сорвался на хрип. - И это ребенок Галли! И ты... ты ничего не сделаешь с ним! Я не позволю тебе даже прикоснуться к нему! Это единственное, что у меня осталось от человека, которого я любил, и я выгрызу тебе горло, если ты попробуешь отобрать его у меня!

Мужчина лишь пренебрежительно усмехнулся, и этот смех был страшнее всего, заставляя внутри омеги все холодеть. В нем чувствовалась абсолютная власть.

- Ты ничего не решаешь, Тэхен. Ты собственность этой семьи. И я не позволю этой твари родиться на свет. Я не допущу, чтобы мой внук был выродком, в чьих жилах течет кровь убийцы. Ты осквернил нашу фамилию своим телом, но я вычищу эту грязь. Завтра к обеду мы записаны на прием к моему врачу. Процедура пройдет быстро, и мы забудем об этом недоразумении, как о дурном сне.

- Нет! - Тэхен отступил назад, упираясь поясницей в подоконник, судорожно сжимая живот руками. - Никакого аборта не будет! Я не пойду ни к какому врачу! Ты не имеешь права убивать его! Я воспитаю его сам, я откажусь от твоих денег, от твоей фамилии, от всего! Если ты не хочешь видеть в нем внука - прекрасно! Тогда у тебя больше нет и сына! Оставь нас в покое!

Лицо отца на мгновение застыло, а затем его глаза налились багровым гневом. Альфа поднял руку, и охрана пришла в движение.

- Ты смеешь ставить мне условия? Ты, который едва не сдох по собственной глупости? - он повернулся к высокому охраннику. - Выведите его друга отсюда. С силой, если потребуется. Мне нужно вправить мозги этому идиоту наедине.

- Чимин, нет! Не оставляй меня! - закричал Тэхен, пытаясь схватить друга за руку.

Чимин сопротивлялся, он кричал, угрожал полицией, прессой, судом, но альфа-охранник был вдвое больше и сильнее. Он просто обхватил Чимина поперек туловища и, несмотря на его удары и крики, потащил к выходу. Дверь захлопнулась, и Тэхен услышал, как в коридоре Чимина продолжают удерживать.
В палате стало невыносимо тихо. Тэхен остался один на один с человеком, который только что подписал смертный приговор его нерожденному ребенку.

- Посмотри на себя, - прошептал отец. - Ты жалок. Ты думал, что твои желания что-то значат? Завтра же этого плода не будет, мы покончим с этим быстро.

Тэхен стоял, не в силах пошевелиться, его зубы выбивали дробь. Он смотрел в глаза чудовища, которое называло себя его отцом, и понимал, что он находится в абсолютном, беспросветном тупике. Его кулаки были сжаты до белизны в костяшках. В голове пульсировала одна единственная мысль:

«Я должен спасти его. Любой ценой. Даже если мне придется сжечь этот город вместе с тобой, отец».

Он чувствовал пульсацию в животе, слабую, едва заметную, но для него она была громче ядерного взрыва. Это был зов жизни, которую омега только что обрел и на которую уже заносили нож. Безвыходность сдавливала горло, но глубоко внутри, там, где зародилось пламя, начало созревать ледяное, смертоносное решение. Битва за жизнь его сына только началась, и в этой битве Тэхен больше не собирался быть жертвой.

Палата превратилась в клетку, где прутья были выкованы из ледяных слов отца. Мужчина наступал медленно, размеренно, словно хищник, который знает, что добыче некуда бежать. Каждое его движение источало уверенность в собственной непогрешимости и абсолютной власти над судьбой сына.

- Пойми, Тэхен, - голос отца стал вкрадчивым, пугающе спокойным, что было гораздо страшнее его криков. - Ты должен избавиться от этого... груза. У вас с Хосоком еще будут дети, достойные нашей фамилии, а у меня будут внуки, которыми я смогу гордиться. А это? Это просто досадная ошибка, проблема, которую я привык решать быстро и эффективно.

Тэхен чувствовал, отойдя назад, как холод подоконника проникает сквозь одежду, впиваясь в бедра. Он мотал головой, не в силах произнести ни слова, а внутри него кричал каждый нерв. «Нет! Нет! Это всё, что у меня осталось!». Но омега видел глаза отца стальные, лишенные тени сочувствия. Для этого человека жизнь внутри Тэхена была не более чем строчкой в неудачном контракте, которую нужно вычеркнуть.

- Завтра утром мне к сожалению придется отъехать по делам на час, - продолжал отец, поправляя манжеты своего безупречного пиджака. - Но ты ведь будешь хорошим мальчиком, правда? Ты подождешь меня, и мы вместе поедем к доктору. Всё пройдет легко. Ты даже не заметишь, как вернешься к нормальной жизни.

- Нет...

Тэхен смотрел на него и видел перед собой монстра. Он понимал, что если он сейчас закричит, если ударит, если бросится бежать, его скрутит охрана прямо здесь. Отец наклонился к нему, его дыхание опалило щеку омеги, а слова стали ядовитыми, как укус змеи.

- А ты хоть представляешь, чего мне стоило замять твою попытку самоубийства? - прошипел, почти с ноткой ласки. - После такого тебя должны были упечь в психиатрическую больницу. Под замок, к безумцам. Я мог бы это сделать. Хочешь в психушку, Тэхен? Я устрою тебе это. Я сделаю так, что ты останешься там на долгие годы, и уж поверь, врачи под моим присмотром позаботятся о твоей беременности. Ты будешь гнить там под медикаментами, превратишься в овощ, и никто не услышит твоего плача.

Тэхен содрогнулся. Картина, нарисованная отцом, была слишком реальной. Больница означала полную потерю контроля. Там он не сможет защитить малыша. Там его просто усыпят, и он проснется уже пустым.

- Но я не сделал этого, - в голосе отца скользнуло фальшивое благородство. - Я бы не хотел пятнать твою жизнь таким клеймом. Значит, и ты сделаешь это для меня. Ты пойдешь мне навстречу.

В голове Тэхена в этот момент роились сотни мыслей, сталкиваясь и разбиваясь вдребезги. Страх сковал его конечности, но где-то в самой глубине души, там, где теперь жило то самое маленькое пламя, родилась отчаянная хитрость. Ему нужно время. Ему нужно выбраться из этих стен. Больница  это крепость с охраной и кучей санитаров на каждом этаже. Из дома... из дома сбежать будет проще. Там он знает каждый потайной ход, каждую камеру, это не такая и охраняемая территория, как у Галли, там сбежать даже через забор было бы проще простого. Там у него будет шанс.

Тэхен заставил себя замолчать. Он опустил голову, позволяя волосам закрыть лицо, и медленно, с невыносимой болью в сердце, кивнул. Он глотал соленые, горькие слезы, которые душили его, делая напускной вид, что сдался.

- Да... - едва слышно выдохнул.

Отец удовлетворенно хмыкнул. На его лице проступило подобие улыбки, торжество победителя. Он подошел вплотную и прикоснулся губами ко лбу сына. Этот поцелуй ощущался как клеймо, как прикосновение смерти.

- Умница, - похвалил, похлопав Тэхена по плечу. - Машина уже ждет внизу. А Хосоку мы ничего не скажем. Зачем ему знать о твоем... недоразумении? - взгляд упал вниз, на живот, который Тэхен все ещё обнимал. - Уладим это тихо, и завтра ты начнешь жизнь с чистого листа.

Тэхен снова кивнул, не поднимая глаз. Он чувствовал, как внутри него всё кричит от омерзения. Это словно было предательством, но ему критически важно было сохранять спокойствие. Отец бы н когда не услышал его, бьющегося в отчаянной истерике. Отец бы никогда его не отпустил, он бы не позволил их с Галли ребенку родиться на свет. Значит нужно было ему подыграть, затмить его бдительность, согласиться, чтобы выиграть себе время.

Омега шел за отцом по коридору больницы, словно ведомый на казнь, но в его мозгу уже лихорадочно выстраивался план. Каждый шаг по линолеуму отдавался пульсацией в груди:

«Я спасу тебя, обещаю, я спасу нас. Я не дам ему тебя убить».

Когда они проходили мимо поста охраны, Тэхен услышал крик.

- Тэхен! Тэхен, не смей! Остановитесь! - это был голос Чимина.

Его удерживали двое охранников, чтобы тот не смел подойти к омеге. Он рвался, его лицо было красным от слез и ярости.

- Господин Ким, вы не имеете права!

Тэхен на секунду замер. Омега обернулся и посмотрел на единственного друга, который готов был идти ради него на всё, даже против его отца. В глазах омеги отразилась бесконечная жалость и немая просьба. Тэхен пристально посмотрел в заплаканные глаза друга и медленно, отчетливо подморгнул. Это был сигнал, указывающий, что Тэхен все ещё не сдался.

«Не верь тому, что видишь. Я что-то задумал. Я буду бороться».

Чимин на мгновение затих, его глаза расширились. Омега поймал этот взгляд, он увидел в нем не покорность, а ту самую затаившуюся искру, которую не смог погасить ни Хосок, ни отец.
Но альфа грубо подтолкнул Тэхена в спину, заставляя идти быстрее.

- Не обращай внимания, - бросил он через плечо. - Твой друг слишком эмоционален. Это может тебе только мешать.

Тэхен вышел из здания больницы, и вечерний воздух Нью-Йорка ударил ему в лицо. Город шумел, мерцал миллионами огней, безразличный к трагедии, разворачивающейся на заднем сиденье черного лимузина. Омега сел в машину, чувствуя, как захлопывается дверь, отрезая его от мира. Тэхен снова обнял себя за живот под просторной кофтой Чимина.

«Потерпи, маленький» - думал он, глядя на проносящиеся мимо небоскребы. - «Нам нужно просто пережить эту ночь. У нас есть всего час утром. И клянусь памятью твоего отца, мы не доедем до этого доктора.»

Машина тронулась, увозя Тэхена обратно в логово врага, но на этот раз он не был один. Внутри него билось второе сердце, давая ему ту невероятную, безумную силу, которой обладают только те, кому есть кого защищать.