ИДЕАЛЬНЫЕ НЕЗНАКОМЦЫ

Он останавливается в коридоре, его горящие голубые глаза уставились в меня. Он прекрасный и страшный, мстительный бог, одетый во все черное, с пистолетом размером с терминатора в руке.

Дверь закрывается за ним с грохотом, который кажется окончательным, как крышка, закрывающаяся над склепом.
Переполненная адреналином и чистым ужасом, я вскакиваю на ноги и хватаю ближайший тяжелый предмет: торшер. С криком я бросаю его, как копье, прямо в него.
    Увы, с метанием копья у меня так же скверно, как и с любыми другими спортивными достижениями, потому что лампа с глухим стуком падает на ковер между нами. Абажур отскакивает и откатывается в сторону.
Чонгук смотрит на лампу, потом на меня.
    Я никогда не видела, чтобы глаза светились таким нечестивым синим оттенком.

Я подбегаю к маленькому столику возле тумбы с телевизором и вырываю телефон прямо из стены. Я швыряю его в него тоже, с чуть лучшим результатом: трубка задевает его руку, когда он отбрасывает ее.
За телефоном летят толстенные меню обслуживания номеров и подшивка с перечнем гостиничных удобств. Один пролетает мимо него за милю, другой заставляет его пригнуться.

После того, как оба лежат на полу, он говорит:
— Тебе надо успокоиться.

Его голос ровный, но выражение лица могло бы вселить страх в сердце самого дьявола.
Это значит, что я, видимо, потеряла рассудок раз и навсегда, потому что я кричу на него, как баньши.
— А тебе нужно идти на хрен!

Раздувая ноздри, он говорит очень тихо:
— Лиса.

Это звучит как угроза. Я реагирую так же, как реагировала на угрозы с тех пор, как он вошел, и снова начинаю бросаться вещами.
— Как ты меня нашел? — кричу я, швыряя настольную лампу в его сторону. Она врезается в кресло вместо того, чтобы разбить ему лицо.

— В телефоне, который я тебе дал, есть GPS.

Блядь. Я ненавижу его тупой говорящий телефон, палящий жаром тысячи солнц.
— Отойди от меня! Я закричу!

— Ты уже кричишь, — терпеливо говорит он. — И я не собираюсь делать тебе больно, поэтому, пожалуйста, успокойся.

Не знаю, как вы, но когда меня просят успокоиться, это имеет прямо противоположный эффект. Истерика впрыскивается в мою кровь, как укол героина. Сжимая руки в кулаки, я издаю крик библейских масштабов, хуже моровой язвы, посланной самим Богом.
Единственное, что он делает, это заставляет Чонгука выглядеть так, будто у него несварение желудка.

Он поднимает руку.
— Я понимаю, что ты расстроена, но позволь мне объяснить.

Я начинаю лепетать, упираясь спиной в стол и ковыляя к балконным окнам, словно бешеный краб.
— Да, да, пожалуйста, объясни, откуда ты знаешь моего бывшего, и почему ты лжец, и почему у тебя миллиард единиц оружия, и почему ты наставил один из них на меня!

— Я не наставил его на тебя, милая. Я просто держу его, а это совсем другое дело.

По его тону я понимаю, что испытываю его терпение. Я испытываю его терпение!
— Не смей называть меня милой! Убирайся! Оставь меня в покое! Ненавижу тебя! — Я кричу в дверь. — Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне!

Он вздрагивает.
— Не говори, что ненавидишь меня. Я бы не смог вынести, если бы ты меня возненавидела.

Задыхаясь и почти теряя сознание от истерики, я смотрю на него какое-то мгновение, думая, что, возможно, мы оба сошли с ума.
Затем хватаю вазу с цветами с тумбочки и швыряю ее через всю комнату.
Он легко уклоняется, потом вздыхает, когда она разбивается о стену позади него и разлетается на миллион осколков.
— Я вижу, что ты не собираешься быть благоразумной насчет этого.

Он делает шаг вперед. Я прижимаюсь к раздвижной стеклянной балконной двери.

— Стой, где стоишь! Я скорее выброшусь с балкона, чем позволю тебе прикоснуться ко мне!

Чтобы доказать свою правоту, я пытаюсь потянуть раздвижную дверь, но обнаруживаю, что она заперта. Я царапаю замок и снова дергаю дверь, но она упорно остается закрытой.
Чонгук деловым голосом сообщает мне:
— На рельсе внизу есть замок.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Он пожимает плечами.
— Просто говорю.

Этот. Долбаный. Нахал.
Я подхватываю деревянный столик, на котором стояла ваза с цветами, и тыкаю в него. И что он делает? Сукин сын закатывает глаза!

— Ради Бога, женщина, ты же знаешь, что я тебя не обижу.

— Чувства не взаимны! И перестань называть меня женщиной!

Я дико оглядываюсь в поисках другого тяжелого предмета, чтобы бросить в него после того, как я ударила его столом, когда что-то на большой скорости проносится мимо моей головы и с громким треском пронзает дверь внутреннего дворика. Звук сопровождается треском стекла, которое разбивается, словно лед под ногами.
Стекло держится какое—то мгновение, а потом дверь падает на пол с оглушительным грохотом, от которого звенит в ушах.
Затем все переходит в замедленную съемку.

Чонгук  бросается на меня, валит на ковер. Он перекатывается на моем теле, подпирается локтями и направляет пистолет на дверь отеля. Он выстреливает несколько раз подряд. На конце пистолета глушитель, который спасает мои барабанные перепонки от разрушения, поэтому я слышу тяжелый стук, который следует за выстрелами.
На клеточном уровне я понимаю, что это звук падения тела на пол.
    Мой крик становится саундтреком к очередному выстрелу, но на этот раз стреляет не Чонгук. Он снова и снова перекатывает нас на ковре от балкона к кровати. Как только мы оказываемся между ним и стеной, он выскакивает и делает три выстрела в сторону входа, используя матрас, чтобы удержать локти. Затем он опускается назад, чтобы обратиться ко мне.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Нам надо пожениться.

Пули свистят над нашими головами и вонзаются в стену позади нас, разбрызгивая куски штукатурки. Едкий запах пороха обжигает мне нос. Я разинула рот, затыкая уши руками.
— Ты, наверное, думаешь, что это немного поспешно, но когда ты знаешь, то знаешь. Мы поговорим об этом позже. А пока подумай, где бы ты хотела провести медовый месяц. Просто мои пять копеек, но я всегда считал Бора-Бора невероятно романтичным. Там есть отличный отель Four Seasons, в котором я останавливался. Но если тебе не нравится пляжный отдых, я открыт для предложений.

Он вскакивает на колени и снова начинает стрелять. Тот, кто пытается убить его — нас? — стреляет в ответ. Между выстрелами я слышу отдаленный вой сирен.
Я искренне жалею, что не выпила больше тех крошечных бутылочек ликера из мини-бара.
   Чонгук вскакивает на ноги, хватает меня за запястья и поднимает, чтобы я могла стоять.
Комната затянута дымом. Дверь гостиничного номера испещрена пулевыми отверстиями и свисает с петель. Окровавленные тела четырех крупных мужчин в тактическом снаряжении валяются на полу в коридоре.
Мой крик застревает в горле и отказывается появиться на свет.
Я шатаюсь в сторону, собираясь сползти обратно на пол, но Чонгук хватает меня за талию.

— Ух ты! Эй. Посмотри на меня.
Когда я отрываю свой взгляд от трупов и перевожу его на него, он улыбается мне. — Ты молодец. — Он крепко целует меня в губы.
— Но нам надо идти. Просто держись за мою руку и не отпускай. Хорошо?

Глубоко шокированная, я киваю, планируя сбежать от него и найти полицейский участок при первой же возможности.
   Чонгук выводит меня за руку из разрушенного гостиничного номера, останавливаясь лишь для того, чтобы перекинуть мою сумочку через плечо и схватить чемодан, прежде чем мы уйдем.

***⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀
...все истории, если их продолжать достаточно долго, заканчиваются смертью, и он не рассказчик правдивых историй, чтобы скрывать это от вас.
Эрнест Хемингуэй

***
Короткое путешествие на автомобиле приводит нас на ферму в сельской местности, где мы садимся на двухмоторный самолет, которым ловко управляет Чонгук. Потому что привет, Дороти, мы уже не в Канзасе. Этот парень точно не обычный художник.
Если он вообще художник. Возможно, это просто прикрытие для того, кто он есть на самом деле. Убийца/стрелок/горячий психопат.
А я думала, что он чувствительный. Хочется дать себе по морде.

Примерно через час полета, за который мы не обменялись ни одним словом, он приземляется на еще одной крошечной полоске бетона в другом сельском поле. Его ждет гладкий черный Mercedes, потому что горячие психопаты не ездят на Volkswagen.

Мы едем в еще большей тишине. Он, наверное, думает, что я обдумываю все возможные места нашего медового месяца, бредовый урод.
    На самом деле мне интересно, что мешает мне наброситься на него и вырвать его красивые голубые глаза прямо из глазниц.
   Любопытство заслуживает определенных баллов. Честно говоря, мне не терпится услышать, что он скажет в свою защиту. Я сомневаюсь, что даже мое собственное грандиозное воображение может конкурировать с тем, что у него в рукавах.
Возможно, я смогу использовать это в романе.
Чистое неверие также участвует в гонке. Мои инстинкты самосохранения и бегства были брошены в кухонный комбайн и измельчены. Я не знаю, что из этого получится.
А еще есть тот идиотский импульс, который заставляет меня спасать больных котят и страусов-беглецов. Этот нежный, сердечный, сентиментальный импульс, который я хотела бы вырезать из своего сердца лезвием бритвы.
   В отличие от Чонгука, я не могу выключить свои эмоции одним щелчком выключателя.
Мне все еще нравится этот придурок.
Он мне очень нравится.
Ладно, даже больше, чем очень, но мы уже выяснили, что он психопат, так что я не буду об этом.

Нет, решаю я, скрепя сердце, настоящая причина, почему я еще не выколола ему глаза, заключается в том, что мне нужно знать, что он знает о том, что случилось с моей дочерью. Тогда я уберусь отсюда.
Куда бы то ни было.
Глядя прямо перед собой, я спрашиваю его, куда мы едем.

— Домой.

Его голос мягкий и теплый. Я оглядываюсь и вижу, что он смотрит в ветровое стекло, его руки расслабленно лежат на руле. Закатное солнце бросает золотистый блеск на его красивое лицо, делая его похожим на ангела.
Он улыбается.

— Где мы?

— На юго-востоке Франции. Вблизи деревни Соль, в Воклюзе.
— Он встречается с моим пустым взглядом, и его улыбка становится теплее.— Прованс, дорогая. Мы в Провансе.

Мы поднимаемся на невысокий холм, и я затаила дыхание от прекрасного вида, раскинувшегося передо мной.
Средневековая деревня, расположенная на хребте, с одной стороны окруженная лесом, а с другой — холмистой долиной, отсвечивает теплой охрой в закатных лучах солнца. Его черепичные крыши вымыты багрянцем. Звонкий церковный шпиль вздымается высоко в голубое небо.
Словно картина старого мастера, пышная долина манит взгляд к далекому горизонту с захватывающим видом на милю за милей лавандовых полей, светящихся в сумерках глубоким фиолетовым и синим цветом. Их прямые линии пересекают пологий взлет и падение земли, сколько хватает глаз, ряд за рядом сочных цветов и яркой жизни, время от времени прерываемой оливковым деревом, раскинувшим свои корявые серебристые ветви над буйной фиалковой армией цветов, расцветающей внизу.
Это праздник для глаз. Мое зрение насыщается цветом. Все такое живое и яркое.