зеркальное отражение

Обычный учебный день обещал быть куда интереснее лекций в душных аудиториях. Сегодня Геральд, демон с видом вечно страдающего от мигрени библиотекаря, решил повести учеников в подземные катакомбы школы — туда, где располагалась старая тюрьма.

Толпа студентов весело гомонила, растянувшись по узкому каменному коридору. Лишь горстка самых прилежных (или самых боязливых) вначале слушала рассказ Геральда. А рассказывал он занятное: о том, какие опасные преступники томились за этими ржавыми решетками, о исторических личностях, прошедших через эти стены. Школа, оказывается, не всегда была школой. Много веков назад здесь располагалась тайная академия запретной магии, и те, кто предавал ее устои или совершал преступления против братства волшебников, находили свой конец в этих сырых каменных мешках. Многие, по словам Геральда, сходили здесь с ума от одиночества и темноты.

Вики и Мими шли под ручку, их смех звенел под сводами, заглушая мрачные истории. Они с любопытством разглядывали замысловатую резьбу на потолке и покрытые мхом стены. Рядом неотступно следовали Ади и Сэми. Ади, как обычно, сыпал шуточками, комментируя все подряд.

— Отец говорил, что когда-то наши предки имели к этому отношение, — полушепотом сообщила Мими, ее глаза блестели от азарта. — И его прадед якобы предал академию, за что и мучился в одной из этих камер.

Внезапно группа демонов впереди резко остановилась, уставившись на что-то в боковом ответвлении. Мими и Вики, не успев затормозить, врезались в них.

— Эй, остолопы, вам жизнь не дорога? — фыркнула Мими, с достоинством поправляя платье. — Разошлись!

Вики лишь ухмыльнулась, наблюдая, как крупные, казалось бы, грозные демоны, встретившись с Мими взглядом, поспешно расступились, бормоча извинения. Правда, стоило им пройти, как за их спинами послышались недовольные шушуканья и закатывания глаз.

— Какие же эти первокурсники идиоты, — с притворным высокомерием в голосе проворчала Мими, снова поправляя и без того безупречную прическу.

— Но они тебя боятся, — тихо констатировал Сэми, шедший чуть поодаль.

— Это самое главное! — рассмеялась Мими, и ее смех снова заполнил коридор.

— Эй, что там у вас происходит? — недовольно обернулся Геральд. — Не создавайте давку! И не шумите, а слушайте учителя!

Толпа ответила ему дружным набором недовольных гримас.

— И это говорит демон, — громко и с ухмылкой вставил Люцифер, идя чуть в стороне от всех. — Знаете, Геральд, какие истории я слышал от отца о вас в школьные годы?

— Люцифер! — голос Геральда прозвучал предостерегающе, но в нем слышалась и знакомая всем усталость.

Общая волна смеха прокатилась по коридору. В этот момент Ади, отвлекшись от общей веселой суеты, загляделся на одну из камер. Его взгляд упал на особенно массивную дверь с крошечным зарешеченным окошком.

— О, вот сюда тебя посадит Фенцио, — он тыкнул пальцем в сторону камеры, снова обращаясь к Вики с своей вечной шуткой.

Та ткнула его в плечо, стараясь скрыть улыбку под маской недовольства.
— Может, хватит уже шутить на эту тему, а?

— Не-е-ет, — протянул Ади, — мне весело, а значит, буду продолжать.

Вики покачала головой, но ее взгляд невольно последовал за его жестом. Она замерла, вглядываясь в черный квадрат оконца. Группа пошла дальше, ее смех и разговоры стали отдаляться, превращаясь в приглушенный гул. А Вики стояла, не в силах оторваться. Где-то в глубине груди зародилось странное, холодное и тяжелое ощущение, будто из темноты за решеткой на нее смотрели.

— Вики! Ты идешь? — донесся до нее голос Мими, уже почти растворившийся в лабиринте переходов.

— А? Да! Бегу! — крикнула она в ответ, заставляя себя оторваться от завораживающего зрелища.

Но прежде чем повернуться и бежать догонять друзей, она бросила на зловещую дверь последний, быстрый взгляд. И это чувство — будто что-то холодное и липкое провело по ее спине, — не отпускало ее, даже когда она уже влилась в шумную, беззаботную толпу.

***

Призрачный образ шумного школьного коридора, залитого светом и наполненного смехом друзей, окончательно растворился, словно дым. Сознание Вики с болезненной четкостью вернулось в настоящее — мрачное, холодное и наполненное болью.

Она висела на грубых, ледяных цепях, прикованная к сырой каменной стене. Поза была унизительной и мучительной — раскинутые в стороны руки, словно у распятой, ноги беспомощно касались воздуха. Ее тело, прикрытое лишь несколькими грязными лоскутами ткани, больше походило на изможденную тень. Вся кожа была испещрена ссадинами, синяками и темными, засохшими подтеками крови. Цепи не просто сковывали — они жгли. В них была заключена энергия Эрагона, живительный свет, который для нее, порождения тьмы, стал ядом. Он методично подавлял ее регенерацию, не давая заживать ранам и поддерживая боль на постоянном, изматывающем уровне.

За неизвестное количество времени, проведенное в заточении, ее волосы успели отрости. Теперь грязные, спутанные пряди, покрытые коркой запекшейся крови, спадали ей на лицо, плечи и спину. Она не получала нормальной пищи. Ее единственным источником сил была тьма внутри, но это был пагубный симбиоз. Тьма питалась ее страданием, ее отчаянием, и в ответ давала лишь галлюцинации и призрачную энергию, которой едва хватало, чтобы не умереть. Ее тело иссохло, кожа натянулась на костях, став почти прозрачной и мертвенно-бледной. Губы были обветрены и потрескались.

Камера была погружена в почти абсолютный мрак. Единственной щелью в этом каменном гробу было крошечное окошко под самым потолком, через которое можно было разве что просунуть руку. Лишь изредка, под определенным углом солнца, в клетку пробивался один-единственный луч, который казался ослепительным и обжигающим. Вики давно потеряла счет времени. Она не знала, сколько дней, месяцев или лет прошло с момента прихода Матери Жизни. Но она понимала, что не прошел год — ведь если бы Матерь уже пришла, чтобы уничтожить все вокруг, ее собственные страдания давно бы прекратились.

Память о той роковой ночи, когда все рухнуло, была размытой, как дурной сон. Воспоминания распадались на кровавые осколки, лишенные последовательности. Но одно чувство, одно пронзительное, огненное ощущение врезалось в ее душу навсегда, ярче любой боли, причиняемой цепями...

***

Вики помнила тот момент с неестественной четкостью. Эрагон не сопротивлялся, когда его взяли в заложники. В этом не было смысла — Горн был уже у них в руках. Но его ярость была направлена не на потерю артефакта, а на то, как с ним обошлись. Ему не сломали шею, как остальным членам Ордена, а просто связали. Он пытался выведать у Чумы, зачем он ей нужен, почему она проявляет к нему такую... избирательную осторожность. Но та лишь отвечала язвительным смехом, от которого его собственное бессилие разгоралось все сильнее. Попытка активировать свою энергию закончилась быстро — его просто вырубили.

Всех перенесли в специально подготовленное место в горах, где должен был состояться ритуал. К тому моменту бессмертные уже регенерировали и пришли в себя. Эрагон сидел на коленях в стороне, все еще связанный. Он очнулся, но на его лбу осталась темная корка засохшей крови, мрачное напоминание о его поражении.

Остальных оттеснили подальше, оставив в центре внимания лишь метисов. По пути Вики и Мальбонте летели рядом. Они не обменивались ни словом, уставившись в одну точку на горизонте. Лишь однажды в ее сознании прозвучал его голос, холодный и безоценочный:
«Ты все сделаешь правильно».

«Я лишь хочу закончить то, что мы начали, — мысленно парировала она. — И все. Неважно, правильно это или нет».

«И я надеюсь, так будет до самого конца».

На этом их диалог оборвался, и остаток пути они проделали в оглушительной тишине.

Все время подготовки к ритуалу Эрагон пытался поймать взгляд Вики. Она же упорно отводила глаза, оставаясь непроницаемой. Лишь однажды, когда Чума начала с придыханием нахваливать свою «змейку» — за то, как ловко та втерлась в доверие, достала Горн, позволила им следовать за Орденом по пятам, — Вики подняла на него глаза. В его взгляде бушевала адская смесь боли, предательства и немой ненависти. В ее же глазах была лишь пустота — выжженная, бездонная пустота.

В какой-то момент Чума, захлебываясь от восторга, попыталась даже привлечь ее к откровенным ласкам.
— И расположение всех убежищ выдала, и Горн достала, и братца моего прикончила — хоть от проблемы избавились! Правда, была небольшая неприятность с ловушкой, но уж так и быть, прощаю. Зато Смерть повеселился. Моя ты сладкая змейка!

Вики сжала зубы, мысленно выкрикнув: «Да заткнись ты уже!»
Вслух же она произнесла ровно и покорно:
— Благодарю, госпожа.

— Готово! — проогремел голос Смерти.

Чума грубо толкнула Вики вперед.
— Так, все! Приступаем!

Вики покорно опустилась на колени рядом с Ребеккой. Та тут же бросила на нее взгляд, полный немого ужаса. Хотя ее кости и срослись, сама она была мертвенно-бледна, будто застыла в кататоническом ступоре. Ее глаза, широко раскрытые и не моргающие, смотрели сквозь Вики, в никуда.

— Дрянь... — просипела Ребекка хриплым, надорванным шепотом. — Лучше бы я никогда не рожала... и сама не рождалась. Тогда бы и тебя не случилось... Ненавижу.

Вики лишь криво усмехнулась, ее голос прозвучал устало и цинично:
— И к чему эта чепуха? Время вспять не вернешь, мамуля. Твои слова пусты.

— Я бы... — начала Ребекка, но ее прервал Смерть, с силой ударив мечом о камень.

— Тишина! — его голос не терпел возражений. — Советую вам делать все, что скажут. Иначе будет вам же хуже.

Сначала к ним подошла одна из прислужниц Чумы. Ловким движением она сделала каждому надрез на руке, собрав кровь в магическую чашу. Затем эту кровь вылили на древнюю книгу, покрытую печатями.

С последней каплей последняя печать поддалась. И явилась Она.

Мать всего сущего. С ее появлением солнце взошло с неестественной скоростью, трава зазеленела, цветы расцвели буйным цветом, а в воздухе закружились птицы и бабочки. Она была величественна и ужасна одновременно. Все присутствующие, даже Всадники, невольно опустились перед ней на колени.

В какой-то момент взгляд Матери остановился на Вики. Чума тут же прошипела, что именно эта демоница убила ее сына. Матерь кивнула, и в ее голосе прозвучала безмерная, космическая печаль.
— Я чувствую боль... боль от смерти плоти моего дитя. Хотя душа его еще витает, не найдя пристанища.

Она объявила, что Вики должна умереть, ибо у нее есть своя роль, но умрет она позже. А затем возвестила свой приговор:
— У вас есть ровно год. Год, чтобы очистить свои души, начать жить по-настоящему. Иначе я уничтожу всех и вся. Без сожаления.

Дальше она улетела, и вместе с ней исчезли ее дети, словно унесенные внезапным ветром. Воздух, только что наполненный ее присутствием, снова стал разреженным и холодным. В эту секунду хрупкого затишья Вики и Мальбонте встретились взглядами — и этого было достаточно. Без единого слова они взметнулись вверх, два темных силуэта на фоне проясняющегося неба.

Но едва Вики набрала высоту, как ее пронзила внезапная, обжигающая боль. Не просто удар, а сокрушительный разряд чистой энергии, прошедший по каждому нерву. Ее крылья свело судорогой, и с оглушительным, костоломным грохотом она рухнула на землю, подняв облако пыли.

Мальбонте тут же ринулся к ней, но она, с трудом оторвав ладонь от земли, резко выставила руку, останавливая его.
— Нет! Улетай!
«Сейчас не время вступать в бой. Лети и быстрее свяжись с Шепфамалумом», — мысленно приказала она, ее сознание затуманивалось от боли.

Мальбонте на мгновение замер, его черты исказила борьба между долгом и инстинктом. Но, кивнув, он резко развернулся и исчез в небе, пообещав вернуться.

Вики сидела на коленях, ее тело сотрясали конвульсии. Крылья беспомощно вздрагивали, темные пряди волос прилипли к вспотевшему лицу. Она пыталась перевести дух, но воздух обжигал легкие.

И тогда она подняла взгляд — и все встало на свои места. Эрагон стоял в нескольких шагах, его рука была поднята, а глаза пылали холодным, сконцентрированным светом. Он медленно приближался, и с каждым его шагом боль внутри нее нарастала, становилась более целенаправленной и выжигающей.

— Как ты это делаешь? — выдохнула она, сжимая зубы.

— Этой технике меня научил дядя, — его голос был ровным, почти лекторским, что контрастировало с мучением, которое он причинял. — Когда мы находились в ловушке моих воспоминаний, в плену моей же энергии, я начал медленно приспосабливать твою энергию к своей. Это было незаметно. Когда тьма вернулась к тебе, я уже мог делать то же самое в реальном мире. Со временем энергия другого носителя начинает «привыкать» к моей. И я получаю на нее влияние. Сейчас я всего лишь подавляю ее.

Вики с силой сжала челюсти, пытаясь подавить стон.
— И ты еще говорил, что это я лгала? А сам подле меня уже козни наперед строил?

Эрагон ухмыльнулся. Он присел на корточки перед ней, и его пальцы с железной хваткой впились в ее подбородок, заставляя встретить его ледяной взгляд.
— Это для предостережения, дорогая. Или ты думала, я был таким наивным мальчиком, который сразу поверил в твои слащавые слова? — Он грубо отбросил ее голову в сторону. — Чушь.

В этот момент за его спиной возникла Ребекка. Ее лицо было бледным, но решительным.
— Схватить ее, — скомандовал Эрагон, не отводя взгляда от Вики.

Дино и Геральд тут же шагнули вперед. Их руки, грубые и неумолимые, впились в ее руки, поднимая с земли. Она не сопротивлялась — у нее не было сил. Эрагон щелкнул пальцами.

И мир для Вики провалился в абсолютную, беззвучную, всепоглощающую тьму.

***

И вот теперь она висела в этой холодной, темной камере, в абсолютной, давящей тишине, ставшей ее единственной спутницей.

Вначале им было весело. Элиза и Мамон находили особое, садистское удовольствие в том, чтобы причинять ей боль, вымещая на ней всю свою горечь и ярость за потерянную дочь. Но когда они поняли, что ни стоны, ни мольбы, ни даже взгляд не выдают в Вики ни капли страдания, их злость становилась только острее, бессильнее.

— Ты хотела, чтобы умерла наша дочь?! — голос Элизы срывался на истерический крик, ее пальцы впивались в плечи Вики, тряся ее. — А потом приходила и смотрела нам в глаза, притворяясь, что тебе не все равно?!

Но Вики оставалась непробиваемой. Ее взгляд был устремлен в пустоту, сквозь них, сквозь стены, в какое-то другое измерение, куда им не было доступа. В конце концов они перестали приходить. Похоже, их пар остыл, столкнувшись с ледяной крепостью ее безразличия.

Но один посетитель являлся стабильно, с мрачной регулярностью. В углу камеры медленно поднимался немой памятник этим визитам — гора окурков, которые оставляла после себя Ребекка. Раз в несколько недель дверь скрипела, и в камеру входила она. Не для пыток, не для допросов. Она просто стояла и смотрела на Вики, безмолвная, как сама тень, затягиваясь сигаретой. Вначале она могла задавать вопросы, тихие и раздавленные:
— За что?

Но, поняв, что ответа не дождется, она, по неведомой никому, даже самой себе, причине, продолжала приходить. Просто стоять и курить, ее взгляд, тяжелый и нечитаемый, был прикован к изможденной фигуре дочери. Дым застилал мрак, становясь единственным движением в этой каменной гробнице.

Она была ее единственным стабильным посетителем за все эти долгие месяцы.

Ну... почти единственным.

***

Очередной день плена. Или ночь? Вики уже давно перестала различать эти понятия. Она висела на цепях, неподвижная, как изваяние, ее взгляд безразлично упирался в трещины на каменном полу. Проведя долгие месяцы в одной и той же позе, ее тело перестало быть своим. Окостеневшие мышцы, онемевшие конечности — все это стало просто неудобным пьедесталом, на котором покоилось ее сознание. Она превратилась в статую, чью единственную функцию — висеть и терпеть — отлили из боли и одиночества.

Со временем её голова стала пустой, выжженной пустыней. Она научилась заставлять себя, концентрируясь на одной точке — на пылинках, танцующих в луче света, которого не было, или на медленном, неумолимом расползании плесени по стенам ее склепа.

Она перестала рефлексировать. Раньше в ее голове крутились мысли: придет ли Мальбонте? Когда? Явится ли Эрагон, чтобы наконец добить ее? Она анализировала слова Матери Жизни, вспоминала Голода, копалась в собственных поступках. Но эта внутренняя борьба, эта попытка осмыслить бессмыслицу, иссякла. Теперь в ней не было ни надежды, ни страха, ни даже отчаяния.

Она стала куклой. Пустой оболочкой, безвольной и покорной, которая лишь ждала. Ждала своего конца, потому что любая другая возможность перестала существовать.

И этот день ничем не отличался от сотен предыдущих. Он был таким же пустым, тихим и неподвижным. Вики уже почти растворилась в этом безвременье, став его частью — молчаливой и безвольной.

Но вдруг тишину разрезал знакомый звук. Тихое, настойчивое «мяу». Ее глаза, застывшие в одном положении, медленно, с трудом поднялись. Прямо перед ней, бесшумно перебравшись через прутья решетки, сидел черный кот. Все тот же. Его изумрудные глаза внимательно разглядывали ее в полумраке.

— Опять ты... — ее голос прозвучал хрипо, скрипом несмазанных петель. Высохшие губы с трудом складывались в слова. — Чего ты здесь забыл? Тебя... тебя здесь заперли так же, как и меня?

Кот, словно не услышав или проигнорировав ее вопрос, сел еще ближе и принялся тщательно вылизывать свою лапу, совершая идеальные, отточенные движения.

Вики слабо нахмурилась. В ее выжженном сознании шевельнулось что-то похожее на раздражение.
— Хватит сюда приходить, — прошептала она, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучала не апатия, а усталая досада. — От тебя... никакой пользы.

Она снова отпустила тяжесть головы, и взгляд ее утонул в знакомых узорах на полу. Ее мир снова сузился до трещины в камне и крупиц пыли.

Кот, закончив свои дела, коротко мяукнул — не в ответ, а просто констатируя факт своего присутствия. Затем он развернулся и так же бесшумно, как и появился, исчез в темноте, оставив после себя лишь легкое шевеление воздуха.

А Вики снова осталась одна.

***

Вики бежала по бескрайнему летнему полю, перебирая маленькими ножками. В руках она крепко сжимала катушку, а высоко в небе, пойманный попутным ветром, танцевал ее пестрый воздушный змей.

— Мама! Папа! Смотрите! — ее звонкий, полный восторга голосок разносился по окрестностям.

В стороне, под тенью раскидистого дуба, стояли ее родители. Молодые, улыбающиеся, полные сил. Отец, в элегантном брючном костюме и с теплой жилетке, поправлял очки. Мать, в красивом темно-синем платье, откинула назад длинные светлые волосы, которые развевал тот же ласковый ветер.

Неподалеку стояли две машины. Из второй уже высаживалась тетушка Мари с мужем и детьми. Они начали устраивать пикник. Двое старших помогали родителям, а младший, приемный сын по имени Кай, тут же ринулся через поле к Вики — играть с змеем. Именно с этим мальчиком Вики в будущем станет неразлей вода.

— Кай! Будь осторожен! — крикнула ему тетя Мари. Она была полной жизни и энергии, как и этот ясный день.

Подойдя к Ребекке сзади, Мари надела на нее соломенную шляпу, точь-в-точь как ее собственная.
— Держи, а то в голову напечет.
— Ты как всегда внимательна, Мари, — с улыбкой поблагодарила Ребекка.
— Мне нужна твоя помощь, дорогая, — сказала Мари. — Нужно приготовить салат, пока Ричард разбирается с барбекю.
— Хорошо, пойдем. — Ребекка обернулась к мужу: — Присмотришь за детьми?
— Конечно, дорогая.

Ребекка с теплой улыбкой кивнула мужу и ушла с Мари к машинам.

А на поле тем временем разворачивалась своя драма. Вики и Кай, смеясь и иногда споря о том, чья сейчас очередь, поочередно бегали с катушкой. И в один из таких забегов порыв ветра оказался слишком сильным. Вики, пытаясь удержать змея, споткнулась о корень и упала.

— Вики! — крикнул отец, тут же бросившись к ней через поле.

Ребекка и Мари, услышав возглас, встревоженно подняли головы.
— Что случилось? — окликнула Ребекка.

Отец уже подбежал к дочери, поднимая ее.
— Все хорошо, малышка?

— Змей улетел... — грустно констатировал Кай, глядя в небо.

Но Вики, поднявшись, замерла, не слыша ни его слов, ни вопросов отца. Ее взгляд привлекло нечто другое. Она молча, завороженная, пошла вперед и остановилась перед одиноким полевым цветком.

— Что ты... — начал Кай.
— Тихо, — прошептала Вики, не отрывая взгляда. — Отпугнешь.

На лепестке цветка сидела бабочка — хрупкая, с крыльями невероятной красоты, переливающимися на солнце.

— Она такая красивая... — выдохнула Вики.

И в этот миг бабочка, словно услышав ее, вспорхнула. Совершив легкий круг, она неожиданно спланировала прямо к Вики и опустилась ей на кончик носа.

— Ой... — от неожиданности ахнула девочка, застыв на месте.

Кай не сдержал смеха.
— Видела бы ты свое лицо! Аха-ха!

Отец, стоявший рядом, тоже рассмеялся, глядя на дочь с бабочкой на носу.

А следом за ними, глядя на их счастливые лица, рассмеялась и маленькая Вики. Ее смех, чистый и беззаботный, слился с шумом ветра и летним зноем, став на мгновение единственным звуком в этом идеальном мире.

***

Бабочка растворилась в воздухе, рассыпавшись на мириады сверкающих пылинок, которых никогда не было.
«Снова галлюцинации», — безразлично подумала Вики, чувствуя, как призрачное тепло летнего дня сменяется привычным леденящим холодом камеры.

Но вместо бабочки на нее смотрели два светящихся в полумраке глаза. Кот. Она уже собралась что-то сказать ему, как вдруг заметила странный груз на его спине — к его шерсти была аккуратно привязана небольшая буханка черствого хлеба.

— Интересно, — хрипло прошептала она.

И тогда произошло нечто, что заставило ее мертвое равнодушие на мгновение дрогнуть. Тело кошки начало деформироваться, меняться, расти. Всего за несколько секунд на месте животного возник силуэт маленькой девочки, которая теперь стояла перед ней, снимая со спины свою ношу.

— Я принесла тебе хлеба! — девочка протянула буханку.

— Кто ты? — голос Вики прозвучал настороженно, скрипуче от долгого молчания.

— А ты не узнаешь меня?

Вики прищурилась, вглядываясь в знакомые, но неуместные здесь черты.
— Кира? Та, что всегда вертелась вокруг Чумы.

Девочка опустила глаза при упоминании Всадницы.
— Да, я.

— Ты ликоморф... Это очень редкий дар. Я знала лишь одного такого бессмертного — он превращался в летучую мышь.

— Теперь будешь знать двоих, — с детской, наивной гордостью сказала Кира.

— Ладно, с тем, как ты проходила мимо стражников в облике кошки, я могу смириться. Но как ты пронесла хлеб?

Кира хихикнула.
— Я напоила их крепким глифтом. Они заснули, бедняжки.

«Умная девочка», — мелькнуло в голове у Вики.

Кира сделала шаг вперед и, встав на цыпочки, поднесла кусок хлеба к ее губам.
— Тебе нужно поесть.

— Я питаюсь тьмой, — автоматически ответила Вики. — Мне не нужна еда.

— Еда нужна всем бессмертным, рано или поздно, — настаивала девочка, и в ее голосе звучала неподдельная забота. — Посмотри на себя. Ты — ходячий скелет.

— Почему? — Вики впервые за долгие месяцы почувствовала искру настоящего любопытства. — Почему ты помогаешь мне? Зачем тебе это?

— Потому что ты помогала Чуме, — просто ответила Кира. — Она сама так говорила, и я видела. Теперь я хочу помочь тебе.

«Этим можно воспользоваться», — холодная, знакомая логика пронзила ее апатию.

— Ладно, — она кивнула и медленно, словно пробуя на вкус саму жизнь, откусила небольшой кусок. Потом еще. И еще.

Когда хлеб был съеден, Кира прошептала:
— Завтра принесу еще.

— Постой... — Вики заставила себя задать главный вопрос. — Сколько... сколько времени прошло с тех пор, как я здесь?

— Десять месяцев...

Глаза Вики расширились. Десять месяцев. Значит, до срока, данного Матерью, оставались считанные недели.
«Чудно», — с горькой иронией подумала она.

Кира снова превратилась в кошку и скрылась в темноте. И она не солгала. На следующий день она пришла снова, принеся не только хлеб, но и воду.

Спустя несколько таких визитов Вики наконец задала вопрос, который вынашивала:
— Если... если ты действительно хочешь мне помочь... исполнишь одну просьбу?

Кира уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из коридора донеслось шуршание и приглушенные шаги.

— Прячься! — резко прошептала Вики.

Девочка мгновенно превратилась в черную кошку и бесшумно метнулась в противоположный угол камеры, слившись с тенями.

В дверном проеме появилась Ребекка.
— И что это за стража? Спит на рабочем месте, — с презрением бросила она себе под нос.

Вики тут же приняла свою обычную позу, уставившись в пол пустым взглядом. Ребекка заняла привычное место, закурила и принялась молча наблюдать.

Но на этот раз что-то изменилось. Цепи слабо зашуршали, и Вики медленно подняла голову.
— Мама... — ее голос был хриплым, но твердым.

Ребекка подняла бровь, с удивлением глядя на нее.
— Пусть... сюда придет Эрагон. Мне нужно его увидеть. Поговорить с ним.

Ребекка ухмыльнулась, выпустив струйку дыма.
— Его ты уже точно больше не увидишь, Вики. Если хочешь что-то передать — говори мне.

— Я скажу только ему, — отрезала Вики и снова опустила голову, повисая на цепях.

Ребекка громко, с раздражением выдохнула дым.
— Как знаешь.

Через десять минут она ушла. Как только звук ее шагов затих, из тени выскользнула Кира. И на этот раз Вики, не колеблясь, изложила ей то, что вынашивала все эти дни — послание для Мальбонте. Первую ниточку к собственному спасению и, возможно, к грядущему хаосу.

***

Эрагон

Снова утро...

Эрагон лежал на кровати, безучастно уставившись в потолок, и ждал восхода, чтобы собираться на совет. Все эти месяцы дни тянулись один за другим, как на душной повинности. Сначала были попытки отстроить всё заново, наладить старые механизмы, повести землян за собой — помочь им, направить на верный путь. Если на небесах хоть какой-то порядок удалось построить, то Земля превратилась в настоящую бомбу замедленного действия.

Чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, Эрагон возвел на земле новую Цитадель — подобие небесной — и поставил там своих бесснежных. Их задача была исправлять ошибки людей, пока еще было время. Пришлось пойти на жесткие меры: устранить многих президентов и представителей влиятельных групп. Только так удалось придушить войны, кризисы и голод.

Во главе земной Цитадели он поставил Дино. Тот показал себя хорошо и, что важнее, оставался верным. Именно таким и должен быть правая рука. Недавно к нему отправили и Мисселину.

Эрагон не боялся смерти. Его мучило другое — то ядовитое чувство, которое внушил ему Шепф... Чувство долга. Долга — вернуть порядок. Долга — не дать миру умереть.

Вот солнце начало подниматься, окрашивая небо в бледные тона. Эрагон сел на кровати, потер глаза. Он был в одних спальных штанах, его торс обнажен. Подойдя к окну, он резко дернул штору в сторону. Яркий свет ударил в его белоснежное лицо, и перед ним открылся вид на столицу небес, уже пробуждающуюся ото сна.

Пора на совет.

***

Рассветное солнце золотило шпили столицы небес, но Эрагон, стоявший у высокого окна Цитадели, не видел этой красоты. Его взгляд был пуст и обращен внутрь себя. Шаги за спиной вывели его из оцепенения.

— Ты поручил мне разыскать Элиора, — голос Геральда был сух и почтителен, как подобает докладчику.
Эрагон не обернулся.
— И что ты выяснил?
— Он пал. Во время нападения на Орден. Сражался в рядах нападавших в ту ночь.

Тишина, последовавшая за этими словами, была гуще и тяжелее любого крика. Затем с глухим стуком, от которого дрогнул каменный пол, кулак Эрагона обрушился на стену. Не гнев, а горькое бессилие исказило на мгновение его бесстрастное лицо.

— Его семья? — спросил он, и голос его был хриплым.
— Супруга погибла при нападения Чумы на их город. Сын... пропал без вести. Ни следов, ни слухов.

Пальцы Эрагона сжали маленький серебряный кулон, врезаясь острыми краями в ладонь. Эта вещица была молчаливым свидетелем иных времен, другой жизни.
— Найди мальчика. Любую зацепку, любой намек. Я должен знать.
— Как прикажешь. — Геральд склонил голову и замер в ожидании.
— Свободен.

Едва дверь затянувшимся эхом закрылась за Геральдом, как в кабинет, словно ураган, ворвались Элиза и Ребекка. Первая — хромая, но с неизменной горделивой осанкой, вторая — с томной неспешностью, уже доставая из портсигара длинную тонкую сигарету.

— Эрагон! Дошли до тебя вести из Преисподней? — голос Элизы звенел от возмущения. — Твой протеже, Люцифер, устроил там кадровую чехарду! Меняет генералов и советников, словно перчатки, и не утруждает себя даже видимостью совета с нами! Наглец и выскочка!

Ребекка чиркнула зажигалом, и в воздухе повис сладковатый запах табака.
— Напомни, чьей именно инициативой было его возвышение? — она бросила взгляд на Эрагона, прежде чем опуститься в кресло и погрузиться в изучение бумаг на столе.

Элиза сделала шаг вперед, ее хромота лишь придавала ее движениям особую, выстраданную грацию.
— Он справится. Юность — порок, который исправляется временем. Ад за ним пошел, а он... он все еще прислушивается к моим советам. Пусть и не всегда. И это куда важнее, чем благосклонность его прихлебателей.

Она пожала плечами, и шелк ее одежды шепотом скользнул по плечам.
— В Аду никогда и не было спокойствия, он на том и стоит. Главное, чтобы происходящее не противоречило замыслам Матери Жизни.
— Ее замыслы — книга, за семью печатями для смертных и богов, — отозвался Эрагон, наконец оборачиваясь от окна. — Узнаем мы их лишь тогда, когда ей будет угодно их явить.
— Она создала Всадников, — парировала Элиза. — А это уже многое говорит о ее чувстве юмора.

Ребекка не участвовала в разговоре, погруженная в чтение и собственные мысли. Клубы дыма медленно уплывали к потолку, словно призраки былых времен.

Тишину нарушил Адмирон Винчесто, бесшумно вошедший и занявший место рядом с Ребеккой.
Элиза тут же обернулась.
— А где мой супруг, кстати? Мамон разве не был с тобой?

Винчесто потупил взгляд, и по его виноватой позе все стало ясно.
— Винчесто! — голос Элизы зазвенел сталью. — Говори!
— Он... он упросил меня угостить его тем самым Глифтом. Всего один бокал, не более! Как я мог отказать старому боевому товарищу?

Элиза вскочила, ее лицо застыло в гневной маске.
— Я сейчас сама приведу его в чувство!
Винчесто бросился к ней.
— Элиза, постой! Устраивать сцену — не выход!
— В этот раз ему не отвертеться!
— Тогда я пойду с тобой!

Они вышли, и дверь с глухим стуком закрылась. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Эрагон и Ребекка остались вдвоем в просторном кабинете, каждый в своем море молчаливых мыслей.

Эрагон медленно подошел к массивному дубовому столу, опустился в кресло и, приоткрыв ящик, на мгновение задержал взгляд на кулоне, прежде чем спрятать его вглубь. Закрыв ящик, он взял перо.

Ребекка наблюдала за ним исподлобья, через струящийся дымок. Наконец она потушила сигарету, раздавив огалок о серебряную пепельницу.
— Была сегодня утром в Школе. По делам. — Она произнесла это с легкой, едва уловимой насмешкой над собой и над ним.

Эрагон лишь кивнул, не отрываясь от бумаг. Он прекрасно знал, какие именно «дела» могли привести ее туда.

— Так вот, — продолжила она, — стража у входа в подземные тюрьмы — это нечто. Полное разложение. Спят, пьют, творят, что хотят. И это, напомню, твой выбор. На твоем месте я бы провела там тотальную чистку.

Эрагон что-то выводил пером, его лицо было бесстрастно. Воздух снова сгустился.

И сквозь эту тишину Ребекка бросила фразу, словно небрежную запоздалую мысль, хотя вся ее поза выдавала напряженное ожидание:
— А, да... Вики хотела тебя видеть. — Она коротко, наигранно рассмеялась. — Представляешь?

Она уставилась на него, ловя каждую черту его лица.

Эрагон замер. Перо в его пальцах перестало двигаться. Секунда, вторая. Он медленно поднял взгляд, и в его глазах не было ни удивления, ни радости — лишь ледяная, выверенная годами стена отчуждения.
— Вики? — произнес он, и имя прозвучало чуждо и холодно, будто он впервые его слышал. — Эта особа еще дышит?

Ребекка язвительно изогнул бровь, наслаждаясь его реакцией.
— Дышит. Выглядит, правда, не лучшим образом. Но жива и, кажется, полна решимости.

Эрагон откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его поза была полна превосходства и отстраненности.
— И что же заставило ее вспомнить о моем существовании после всех этих месяцев?
— Утверждает, что должна говорить только с тобой. Со мной — ни единого слова. Очень секретно.

Эрагон резко, одним движением, отодвинул от себя бумаги.
— Понятно. — Короткое, как удар кинжалом, слово.

Его взгляд, тяжелый и пронзительный, встретился с взглядом Ребекки.
— Хватит пустых разговоров о предателях, Ребекка. Приступим к роботе.

Она держала его взгляд несколько секунд, в ее глазах читалась целая буря — ирония, понимание и тень старой, давно похороненной жалости. Наконец ее губы тронула чуть заметная улыбка.
— Как скажешь.

***

Эрагон замер, его взгляд упирался в полуразрушенное здание школы, увенчанное безжизненным светом павших звезд. Это место было монументом его поражения, его наивности. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и он будто очнулся от долгого сна.

«И как я здесь оказался? Что я, в своем уме, здесь делаю? Я давал себе клятву. Никогда больше не видеть ее.»

Челюсть его напряглась, на лице застыла суровая маска.

«И что я ей скажу? Брошу в лицо упреки? Буду наслаждаться ее падением? Какой в этом смысл? В конечном счете, она выиграла. Сделала все, что хотела. Водила нас, бессмертных, как мальчиков за нос, а в итоге — горы трупов, реки крови, пролитые из-за нее.»

В горле встал ком самоотвращения. Он знал, что это она убила Лилу. Но именно после этого между ними вспыхнуло то странное, токсичное напряжение, та притягательность, что обжигала сильнее адского пламени. Чего он ждал от дочери тьмы? Разве он сам был свят? Сквозь его руки прошли тысячи душ, принесенных в жертву Шепфу.

Во имя порядка. А Вики... ее путь — это хаос. Хаос, который ведет к полному истреблению.

Он тяжело выдохнул, и в этом выдохе была вся усталость веков.

«Ладно.»

Один решительный шаг вперед — и он пересек черту, которую сам же и провел.

В подземной тюрьме царила гнетущая тишина и холод. Ни души. Он распорядился поместить ее сюда, на самое дно, подальше от себя. Стражники, о которых говорила Ребекка, и правда были небрежны, но они были лишь декорацией. Эти цепи, опутавшие ее, мог снять только он один.

Он остановился в сантиметре от решетки, сердце замерло.

Пути назад нет.

Месяцы. Целые месяцы он не спускался сюда, не видел ее. И вот теперь он смотрел на нее, и воздух застрял в его легких. Вся израненная, исхудалая до призрачной бледности, она безвольно висела на цепях, словно разбитая кукла.

Он вошел в камеру. Тишину разорвал его шепот, прозвучавший громче любого крика.

— Вики...

Она спит.

Сделав шаг ближе, он почувствовал, как что-то стальное и холодное внутри него дало трещину.

«Почему...»

Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и вершить судьбы миров, с невероятной, почти болезненной осторожностью коснулись ее щеки.

«Почему мне так больно смотреть на тебя? Я должен ликовать. Или хотя бы оставаться равнодушным.»

Ее кожа была ледяной, как смерть.

«Что это за больная, старая рана вновь разверзлась во мне при виде тебя? Насколько же я безнадежно ненормален?»

«Проснись. Прошу, проснись. Скажи что-нибудь ужасное. Оскорби меня. Унизь, как тогда. Заставь снова почувствовать ту чистую, простую боль, чтобы эта... эта дурацкая тоска при виде твоего беззащитного лица наконец отпустила.»

Перед его внутренним взором всплыл образ: она спит в его покоях, а он наблюдает, затаив дыхание. Ее тепло. Ее доверчивость. Объятия, в которых он на мгновение позволял себе забыть, кто они такие.

Он резко отдернул руку, будто обжегшись.

«Самое страшное — это понять, что если она сейчас откроет глаза и начнет молить о пощаде, снова засыплет меня той сладкой ложью, теми речами, что проникают в самую душу... я могу дрогнуть. Я могу снова повестись и сделать все, чтобы освободить ее.»

Эрагон сжал кулаки так, что кости затрещали. Он бросил на ее хрупкую фигуру последний, полный мучительной борьбы взгляд и, круто развернувшись, почти побежал прочь, оставляя в ледяном мраке часть самого себя.

***

Воздух на поверхности был холодным и острым, словно лезвие. Эрагон сделал глубокий вдох, пытаясь вытеснить из легких затхлый запах тюрьмы и из памяти — образ исхудавшей фигуры в цепях. Но покоя не наступало. Тишину ночи внезапно разрезал знакомый, ненавистный резонанс — присутствие, от которого сжималось все внутри.

Даже не успев обернуться, Эрагон уже действовал. Его тело, движимое вековыми рефлексами, развернулось, и сокрушительная волна энергии пришвырнула незваного гостя к грубой каменной стене школы. Только тогда он увидел его — Мальбонте, стоявшего в клубящейся пыли, с лицом, не выражавшим ни удивления, ни страха.

Странное время для визитов, Мальбонте, — голос Эрагона прозвучал тихо, но в этой тишине слышался отзвук надвигающейся бури. Его пальцы сжались в кулаки, вокруг них заиграли зарницы чистой силы. Ты всегда умел выбирать моменты. Появляться на руинах. Искать слабые места. Что привело тебя в это место? Надеялся застать врасплох? Увидеть трещину?

Мальбонте медленно выпрямился, его темные глаза внимательно изучали Эрагона.

Трещины есть у всех, Серафим. Даже у камня, на котором стоит твоя Цитадель. Я пришел поговорить.

О чем? О твоей верности? Она известна. О твоих принципах? Они меняются с ветром. Ты служил Всадникам. Служил хаосу. Теперь являешься ко мне с пустыми руками и говоришь о «разговоре». У тебя должно быть что-то большее. Предложение. Или угроза. Так изложи его.

Уголки губ Мальбонте дрогнули в подобии улыбки, лишенной веселья.

— Всегда прямолинейно. Это я уважаю в тебе. Да, у меня есть предложение. Но не о верности. О выживании. Твоем. Моем. Всех, кто еще дышит в этом мире.

О каком выживании может идти речь? Ты сам вручил Всадникам ключи от всех врат! Ты помог им собрать Горн! Это твои игры привели нас к той пропасти, на краю которой мы сейчас стоим! И теперь ты говоришь о выживании?

Признание мелькнуло в глубине взгляда Мальбонте, но его голос оставался спокоен.
— У меня были свои цели. Я искал... иной путь. Путь, свободный от воли как Хаоса, так и его Создателя. Но да, я не просчитал всех последствий. Огонь, который я разжег, вышел из-под контроля. И теперь он угрожает спалить нас всех.

Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в сознание.

— Ты не глупец, Эрагон. Ты чувствуешь это. Равновесие, которое ты пытался сохранить, рухнуло. Скорость, с которой все катится в тартарары... это не просто хаос. Это конец цикла. Матерь Жизни пробудилась не для того, чтобы судить, а чтобы очистить платформу. Сжечь старый мир до тла. Ни твоего Порядка, ни моего хаоса, ни этих жалких попыток смертных выстроить свою судьбу — ничего не останется. Она придет, чтобы стереть нас. И в глубине души ты знаешь это.

Эрагон молчал. Холодная ярость в нем боролась с леденящим душу признанием правды. Он и сам видел знамения в трескающихся стенах Цитадели, читал в древних свитках о конце эпох.

— И ты пришел предложить союз?» — наконец произнес он, и в его голосе зазвучала горькая насмешка.

— С тобой? С теми, кто сеял смерть и разрушение? С чего бы мне доверять тебе хоть в чем-то?

— Потому что мы — единственные, кто знает ее истинную суть, — голос Мальбонте стал тверже, в нем зазвучала сталь. Мы были орудиями её сына. Я чувствовал на себе его волю. А орудие, которое слишком хорошо знает руку хозяина, рано или поздно становится угрозой. Она уничтожит и меня. Но я не намерен уходить молча, как послушная пешка.

— Твои слова — всего лишь слова, — отрезал Эрагон, но его хватка на энергетическом коконе ослабла, — У тебя нет ничего, что могло бы стать реальной силой против нее.

— У меня есть знание, — тихо произнес Мальбонте, — И доступ к силе, которая может ей противостоять. К силе, которую ты сам скрываешь в своих подземельях, пытаясь заковать и забыть.

Эрагон замер. Воздух вокруг сгустился, наполнившись невысказанным именем.

— Вики, — прошептал он, и это имя прозвучало как приговор.

— Она умеет служить, когда верит в дело,» — продолжал Мальбонте, неумолимо, как сама судьба, — И служить преданно. Ты сам видел это, пока не решил, что ее воля слишком опасна для твоего мира. Ты знаешь ее силу. Ты видел, на что она способна. Ее природа, ее связь с изначальной Тьмой... Это не слабость, Эрагон. Это ключ. Она — дитя того же древнего источника, что и я. Наша сила, если объединить ее с твоим порядком и моим знанием, может достичь там, где по отдельности мы все будем бесполезны.

— Она — предательница! — голос Эрагона сорвался, в нем слышалась не только ярость, но и старая, незаживающая боль, — Она лгала мне в лицо! Убивала тех, кого должна была защищать! Играла нашими жизнями!

— Как и ты в свое время! — парировал Мальбонте, и в его голосе впервые прозвучал вызов, — Ты приносил жертвы во имя своего Порядка, оправдывая тысячи смертей «высшим благом». Она сражалась за свободу и силу, чтобы вырваться из роли, уготованной ей другими. Кто из вас прав? Сейчас это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что наше знание и наша мощь — единственный шанс, который у вас есть. Отпусти ее, Эрагон. Дай ей шанс сражаться не против тебя, а за само существование этого мира. Дай нам всем шанс объединиться против истинного врага.

Мальбонте выдержал тяжелый, испепеляющий взгляд Эрагона.

— Или останься в своей крепости, цепляясь за обиды и старые раны. И встреть конец в гордом одиночестве, зная, что мог попытаться его предотвратить. Выбор за тобой, Серафим. Но выбирай быстро. Времени у нас нет.

Эрагон отвернулся. Его взгляд скользнул по темному силуэту школы, по мертвым звездам над головой. Внутри него бушевала война. Образ измученной пленницы смешивался с воспоминаниями о ней же — сильной, неукротимой, стоящей с ним плечом к плечу. Он видел холодную, безжалостную логику в словах Мальбонте, но она обжигала, как раскаленное железо, требуя отречься от своей праведной ярости, предать память тех, кто погиб из-за нее.

Прошли долгие секунды. Когда он наконец заговорил, его голос был низким и безжизненным, полным тяжелой, почти непосильной решимости.

— Хорошо, — произнес он, и это слово далось ему ценой невероятных усилий, — Но знай. Это не прощение. Не искупление. Это... стратегический расчет. Один неверный шаг. Одна тень старого коварства...— он медленно повернулся, и его глаза, полные холодного огня, встретились с взглядом Мальбонте, —...и на этот раз я лично положу конец ее существованию. Окончательно. Я сделаю то, что должен был сделать тогда. Ты понял меня?

Мальбонте медленно кивнул. В его взгляде не было торжества, лишь тяжелое понимание огромной цены, которую только что заплатили все они, и той хрупкой грани, на которую они теперь встали.

— Принято, — просто сказал он.

Безмолвное соглашение было заключено.

***

Эрагон сидел в своем кресле, механически перебирая в пальцах старую монетку. Ее холодный металл был единственным якорем в море чужих голосов. Пока совет бубнил о поставках продовольствия, донесениях из Ада и неурядицах на Земле, его сознание было там, в вчерашней ночи.

Он не сомкнул глаз, вновь и вновь прокручивая в голове встречу с Вики – ее бледное, беззащитное лицо – и диалог с Мальбонте. В предрассветные часы ярость уступила место холодному анализу, а затем и сомнениям. Он едва не отменил свое решение.

«Он так красноречиво говорил о ее верности... Словно знает, что это такое. Но чьим знаменем она на самом деле размахивала? Не Всадников. Она служила ему. Мальбонте. Выполняла его волю. И теперь я должен просто передать ее из моей темницы в его распоряжение? Он говорит, что у него были иные цели... Не думаю, что они стремились уничтожить мир. У Мальбонте всегда был свой, изощренный замысел. Но какой?»

Монетка замерла в его сжатом кулаке.

«И все же... сейчас главное – выжить. Если он и впрямь знает, как одолеть Матерь, его предложение – единственный логичный ход. Рациональный. Верный. Но почему же каждая клетка моего существа восстает против этой логики?»

Он с силой сжал монетку, чувствуя, как металл впивается в ладонь.

«Потому что в тайне... в тайне я хочу не этого. Я хочу освободить ее для себя. Оставить рядом. Наблюдать. Контролировать. Чтобы больше никогда не отпускать. Глупая, болезненная мечта. И снова она становится лишь инструментом. Сначала – в моих руках, теперь – в его. Как она была инструментом у Шепфамалума. И разве не от этого я когда-то хотел ее освободить? Но она сама избрала этот путь. Путь тьмы. Она отвергла мою дорогу... и сделала свой выбор.»

Монетка с резким, одиноким звоном ударилась о полированную столешницу, заставив советников вздрогнуть и прервать свой доклад.
«Пора нести последствия».

Он и не заметил, как пролетел день. За окнами Цитадели небо окрашивалось в багровые и лиловые тона, отбрасывая длинные тени в почти опустевший зал совета. Дольше всех, как всегда, задержалась Ребекка. Эрагон знал — она с головой уходила в работу, в отчеты и инвентаризации, лишь бы не возвращаться в пустые покои, где ее ждали лишь бутылка с Глифтом и призраки прошлого. Он понимал ее и не осуждал.

Она накинула на плечи белую накидку, ее движения были отточенными и немного уставшими.
— Я возьму документы по снабжению северных островов. Разберусь с ними сегодня вечером, чтобы завтра не тратить на это время.
Она бросила на него оценивающий взгляд, изящно выгнув бровь.

Эрагон стоял у огромного окна, погруженный в созерцание угасающего солнца. Его фигура, очерченная алым закатным светом, казалась одиноким монолитом.
— Эрагон? — ее голос мягко ворвался в его раздумья.

Он обернулся, будто возвращаясь из далекого путешествия.
— М? Да, так будет лучше.

Ребекка слегка склонила голову набок, ее взгляд стал пристальным и изучающим.
— С тобой все в порядке? В последнее время ты будто от нас ушел. Совсем.

Эрагон тяжело опустился в кресло, пальцы с нажимом принялись разминать затекшие мышцы шеи.
— Ты можешь идти, Ребекка.

Такая откровенная отповедь не обидела ее. Напротив, на ее губах промелькнула дерзкая, почти невидимая ухмылка. Она собрала бумаги и направилась к выходу, бросив на прощание:
— Спокойной ночи.

— Ах, и да... — его голос остановил ее у самой двери. Ребекка замерла, не оборачиваясь. — Больше никаких визитов к Вики. Я запрещаю тебе спускаться в ее камеру. Она должна отбывать наказание в полном одиночестве. Без внешних контактов.

Ребекка сжала кулаки так, что костяшки побелели. Голос ее прозвучал ровно, но сквозь зубы:
— Как прикажете.
И она вышла, не сказав больше ни слова.

Эрагон молча смотрел ей вслед. В его голове, холодной и расчетливой, уже складывался новый план.
«Я знаю, что она меня ослушается. Ее любопытство и упрямство сильнее любого приказа. Что ж... По ее же наводке заменю охрану на более дисциплинированную. И отдам четкий приказ: ни под каким предлогом не пропускать ее. Низачто.»

Он снова повернулся к окну, где последняя полоска света уступала место наступающей ночи.

***

                                            Вики

— Ну и как всё прошло? — тихо спросила Вики.

Кира, сидя на холодном каменном полу, задумчиво покрутила прядью волос.
— Эрагон прижал его к стене...
— Кто бы сомневался, — слабая, почти неуловимая тень улыбки мелькнула на исхудавшем лице Вики.

— ...и из того, что я услышала, сидя в кустах... Эрагон поклялся положить конец чьему-то существованию.

Вики замерла, ее глаза расширились.
— Что? Чьему?

— Не знаю! — Кира развела руками. — Ты же сама велела прятаться как можно дальше!

— Чтобы Эрагон не почувствовал твою энергию, но я просила понять суть разговора.

— Ну, они еще говорили о предательстве. Очень громко.

Вики медленно выдохнула, и в этом выдохе была вся ее усталость.
— Ничего другого я от них и не ожидала. Но... попытка была достойной. Спасибо, что рисковала.

— Не грусти! — Кира тут же встрепенулась, ее глаза снова заискрились. — Хочешь, я еще что-нибудь для тебя сделаю? Когда Чума грустила, я всегда готовила ее любимый напиток.

— Чума... умеет грустить? — в голосе Вики прозвучала не столько ирония, сколько горькое удивление.

— Да! — обиженно фыркнула Кира. — Она часто грустила. Все Всадники на это способны. Просто... по-своему.

Перед мысленным взором Вики тут же встало угасающее лицо Голода, его пустой, невидящий взгляд. Да, они все были способны на боль.
— Да... я тебе верю.

Кира запустила пальцы в свои разноцветные пряди и сдула с губ воображаемую соринку.
— А... если бы ты стала свободной... ты бы смогла найти Чуму?

— Вряд ли она захочет меня видеть, — горько усмехнулась Вики. — Моя полезность для нее исчерпана. Я отработанный материал.

— Ясно... — Взгляд Киры потух, она уставилась на грязный пол, ее плечи ссутулились.

— А... что ты хотела ей передать? — вдруг спросила Вики, замечая ее грусть.

Девочка подняла на нее большие глаза, в которых плескалась целая буря обид и вопросов.
— Хотела спросить... почему она меня бросила.

Вдруг из дальнего конца коридора донесся приглушенный лязг металла и тяжелые, размеренные шаги.

— Стражники? — прошептала Кира, мгновенно встрепенувшись.

— Уходи. Быстро.

Не заставляя себя ждать дважды, Кира сжалась в комок и в следующее мгновение на ее месте уже была небольшая черная кошка. Она метнулась в темноту, и лишь легкий шорох выдал ее исчезновение.

Вики затаила дыхание, ожидая привычного скрипа дверных петель и грубых голосов. Но вместо этого по ее изможденному телу, измученному цепями и холодом, внезапно пронеслась волна давно забытого ощущения — острой, выворачивающей наизнанку боли. Она была похожа на удар током, сжимающий каждый мускул, каждое сухожилие, заставляя ее невольно выгнуться в тихом, беззвучном стоне. Это была не физическая рана — это было эхо чего-то древнего, пробужденного в глубинах ее существа.

Вики замерла, когда в проеме двери возникла знакомая высокая фигура. Эрагон. Ей казалось, что с их последней встречи прошли века, а не несколько месяцев. Он полностью оправился от ран, его осанка была прямой, взгляд ясным. На мгновение в ее сердце вспыхнула жгучая, предательская радость — он жив, с ним все в порядке. Но тут же ее охватил стыд. Она осознала, в каком жалком состоянии находится: изможденная, грязная, закованная в цепи.

Они молча смотрели друг на друга, и эти несколько секунд растянулись в вечность. Наконец, Эрагон легким движением руки ослабил давящую ауру своей энергии, что висела в камере тяжелым покрывалом.

— Давно не виделись, — его голос прозвучал ровно, безразлично. — Прошло много месяцев. Долгие ночи в одиночестве, чтобы обдумать свои ошибки. Должно быть, ты успела осознать цену предательства.

Вики с трудом выдавила из себя что-то, отдаленно напоминающее ухмылку.
— А ты что... соскучился по нашему милому общению?

Уголок его губ дрогнул, но улыбки не вышло.
— Сколько гордости... Но это роскошь, которую не может позволить себе тот, кто висит на цепях.

Вики сжала кулаки, и звенья злобно заскрежетали.
— Зачем ты пришел?
— Ты же сама звала. Уже забыла? — он парировал, его взгляд стал пристальным.

Она опустила глаза, делая вид, что раздумывает.
— В таком месте вполне можно сойти с ума. Я уже и не помню, какой бред могла нести.

Эрагон нервно поправил перчатку. Она знала этот жест — верный признак его внутреннего напряжения.
— Хочешь выбраться отсюда? — спросил он неожиданно прямо.

Вики скептически изогнула бровь.
«Неужели план сработал?»
— У тебя есть ко мне предложение? — ее голос выдал легкую дрожь надежды, которую она тут же прокляла.

Он сделал шаг вперед, его тень накрыла ее. Он взял в руку звено цепи, приковывающей ее к стене, и сжал его, демонстративно напоминая о ее положении.
— Умоляй, — его голос стал тише, но тверже. — Умоляй меня о пощаде, и я... подумаю.

В ее глазах вспыхнула ярость, смешанная с невыносимой обидой. Она чувствовала к нему нечто большее, чем ненависть. Эта болезненная, неизлечимая правда горела в ней даже здесь. Но мысль о том, чтобы упасть на колени перед тем, кто сам заточил ее сюда, была для нее горше любой пытки.

— Я лучше умру, — выдохнула она, и голос ее дрогнул, — чем доставлю тебе удовольствие услышать мою мольбу.

Эрагон замер. Его взгляд стал пронзительным, почти яростным. Он видел ее упрямство, ее боль, и в глубине его холодных глаз что-то вспыхнуло — разочарование? Уважение?
Он резко выпрямился и отступил на шаг. Воздух снова стал ледяным.
— Как знаешь, — его голос стал безжалостно спокойным. — Тогда могу лишь пожелать удачи умереть в этой камере.

Он развернулся и направился к выходу. Отчаяние, острое и физическое, сжало ее горло. Она не могла так просто отпустить его.
— Постой! — крикнула она ему вслед.

Он замер, но не обернулся.
— Если я начну умолять... и ты меня отпустишь, куда ты меня заберешь? — ее голос срывался. — В другую клетку? Меня везде ненавидят. Мне нет места нигде...

Эрагон сжал кулаки. Резко развернулся и снова оказался перед ней.
— Можешь не умолять, — прошипел он. — Но ответь на один вопрос. — Он впился в нее взглядом, полным боли и гнева. — Если ты все время служила Мальбонте, тогда зачем ты спасла меня?

Одним движением он отдернул край своей одежды, обнажив уродливый шрам от кинжала.
— Зачем не дала мне умереть? Если все, что было между нами — притворство , и ты делала все ради победы Всадников... — он наклонился ближе, и его шепот был обжигающим, — ... то почему так яростно пыталась уберечь меня от всего?

Боль, которую она так долго скрывала, вырвалась наружу. Она сжала губы, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам.
— Я понимаю, что ты хочешь услышать, — прошептала она, отводя взгляд. — Но я не могу этого сказать.
«Иначе потом будет еще больнее».
— Просто знай... то, что ты сейчас испытываешь ко мне, то же самое происходит и у меня в душе.

Эрагон опустил голову, и в его позе читалась тяжелая внутренняя борьба. Казалось, тишина длилась бесконечно. Но, похоже, этот ответ — горький, неполный, но искренний — стал для него достаточным.

Он резко взметнул руку. Вспышка ослепительной энергии на мгновение озарила камеру, и с глухим лязгом массивные цепи разомкнулись, рухнув на пол. Вики, не ожидавшая этого, потеряла опору и тяжело упала на колени. Свобода обрушилась на нее оглушительной волной, и она, обессиленная, не могла подняться.

Эрагон тихо выдохнул. В его глазах не было торжества, лишь усталая, неизбывная тяжесть. Он медленно наклонился, и его руки, крепкие и уверенные, осторожно обхватили ее истощенное тело, поднимая с холодного камня. Она не сопротивлялась, позволив голове упасть ему на грудь, скрывая лицо.

— Я бы и сама... — начала Вики, но он резко прервал ее.

— Молчи.

Эрагон достал из кармана небольшой флакон и протянул ей.
— Выпей.

— Что это?
— Зелье. Оно даст тебе сил на несколько часов, чтобы добраться до места. Дальше придется восстанавливаться самой.

Вики сделала глоток, и по телу разлилось живительное тепло, прогоняя немоту и слабость.
«И ты хочешь сказать, что изначально не планировал меня выпускать?» — насмешливо мелькнула у нее мысль.

Они поднимались на крышу разрушенной школы. Уже на третьем этаже она смогла идти сама, без его помощи. По мере того как она отдалялась от него, подавляющая аура его энергии ослабевала, и Вики почувствовала, как знакомая тьма начинает медленно возвращаться к ней, заполняя пустоту.
«Скоро вернется и шепот», — с горьким предвкушением подумала она.

Когда они вышли под ночное небо, Вики замерла. В нескольких шагах от них, небрежно прислонившись к груде камней, стоял Мальбонте.
«Значит, все получилось».

Они обменялись краткими, почти незаметными кивками.
«Твой план сработал» — прозвучал в ее сознании его безразличный голос.

Вики обернулась к Эрагону. Тот сначала с ледяным, оценивающим взглядом смотрел на Мальбонте, а затем перевел его на нее. Его взгляд был непроницаемым, но в его глубине она уловила бурю невысказанных эмоций.
«И когда же мы встретимся вновь?» — пронеслось в ее голове.

Она уже собралась развернуться, чтобы уйти, но вдруг почувствовала легкое прикосновение к своему локтю.

— Вики...

Не успела она опомниться, как он резко прижал ее к холодной стене, а его губы жадно и властно обрушились на ее губы. Это был не нежный поцелуй, а жестокая, полная боли и гнева метка. Пока он целовал ее, его взгляд был прикован к Мальбонте — немой, но предельно ясный вызов, напоминание о том, кому, в конечном счете, она принадлежит.

На мгновение Вики забыла обо всем. Ее разум отключился, и она, повинуясь древнему инстинкту, вцепилась в его плащ, прижимаясь к нему всем телом, отчаянно пытаясь впитать его тепло, его запах, запечатлеть это мгновение навеки.
«Как же мне этого не хватало...»

Мальбонте наблюдал за этой сценой с каменным, бесстрастным лицом, скрестив руки на груди.

Но холодный разум, ее вечный спутник, быстро вернулся к ней. С усилием оторвавшись от его губ, она резко оттолкнула его. Эрагон не сопротивлялся, отступив на шаг. Теперь он смотрел только на нее, его грудь тяжело вздымалась.

Она пошла прочь, обходя его, но в последнюю секунду ее пальцы едва коснулись его руки.

— Скоро увидимся, — тихо, как клятву, произнес он.

Вики лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Сделав последний шаг к краю крыши, она бросила прощальный взгляд на его одинокую фигуру, застывшую в ночи. Затем она и Мальбонте растворились в темноте, оставив за спиной руины прошлого и не высказанные слова, витавшие в холодном воздухе.