Глава 8.
На следующий день.
Ты идёшь по коридору, и вдруг — ледяной удар сверху. Ведро воды обрушивается на тебя с грохотом, тело вздрагивает, но ноги словно вросли в пол. Волосы липнут к лицу, одежда тянет вниз, и ты стоишь, промокшая до последней нитки.
В ту же секунду поднимается гул — десятки телефонов направлены прямо на тебя. Щёлчки камер, мигание красных точек записи. Кто-то перешёптывается, кто-то усмехается, но громче всего звенит именно это обжигающее внимание — они снимают каждую секунду твоего унижения, и ты знаешь: завтра это видео разлетится по всему университету.
И вот появляются они. Чонвон идёт первым, его шаги звучат слишком отчётливо в этой тишине. Он смотрит прямо на тебя — ровно, пусто, холодно. Ни капли эмоций. За ним Джей и Хисын, такие же безжизненные лица, такой же взгляд, скользящий по тебе, как по чужой тени. Ни улыбки, ни жалости. Ничего.
Они проходят мимо, будто тебя не существует. Как будто мокрая фигура посреди коридора — просто пятно на полу.
Толпа не расходится — наоборот, телефоны приближаются, вспышки бьют в глаза, шёпот сменяется смехом. А ты всё так же стоишь, мокрая, беспомощная, и понимаешь, что самое жестокое здесь даже не вода — самое жестокое это равнодушие.
Ты забежала в уборную, тяжело дыша. Холодная ткань промокшей одежды липла к коже, и всё внутри сжималось от унижения. Ты открыла шкафчик, где всегда лежала сменка, но он оказался пуст. Твои глаза расширились. Ты помнила — точно помнила, что оставляла здесь вещи. И в этот момент тебя пронзила мысль: всё это было заранее спланировано. Сначала вылить на тебя воду... потом оставить без одежды.
Эта догадка обрушилась на тебя так же тяжело, как то ведро. Ты не выдержала — слёзы полились, и ты почти рыдала, прижимая ладони к лицу.
В то же время в другом конце кампуса Чонвон собрал всех своих людей. Его взгляд был холодным, а голос звучал угрожающе:
— Кто это сделал? Кто посмел без моего согласия? Я никому не давал поручения облить её водой. Хисын? Джей?
Они оба лишь покачали головами. И тут один парень шагнул вперёд, виновато потупив взгляд:
— Это был я... Я просто хотел как лучше... Чтобы она сама ушла из универа...
Хлопок. Удар Чонвона был настолько сильным, что парень упал на пол. Чонвон навис над ним, сдерживая ярость.
— Я не просил тебя! Ты возомнил себя королём?! — голос его сорвался. — Т/И — моя жертва. Я сам с ней разберусь. Никто не имеет права прикасаться к ней, кроме меня!
Он ударил его ещё раз, а затем резко развернулся и почти со злостью вышел.
У дверей уборной он столкнулся с тобой. Ты уже выплакалась и собиралась уходить, глаза покраснели, но шаги были упрямыми. Ты хотела пройти мимо, но его голос остановил:
— Ну как тебе? Нравится?
Ты проигнорировала его, ускоряя шаг. Но Чонвон схватил твое запястье и развернул к себе.
— Отпусти! — почти выкрикнула ты, пытаясь вырваться.
Он сжал руку сильнее, холодно приказывая:
— Стой. Тихо. Не ори.
И вдруг отпустил. Начал медленно снимать с себя пиджак и протянул его тебе.
— Надень. Холодно.
Ты взяла его, но сквозь слёзы улыбнулась ехидно:
— Ты издеваешься надо мной? С чего вдруг тебе помогать мне? Сам же все подстроил! — и резко швырнула пиджак ему в лицо.
Развернулась и пошла прочь. Но Чонвон, охваченный злостью, догнал тебя, схватил за локоть и резко притянул к себе. Расстояние исчезло. Ты замерла, испуганно глядя в его глаза.
— Думаешь, сделал бы это я, и после этого пришёл бы помочь? Это не я, — его голос был тихим, но резким. — Будь умницей, Т/И. Возьми мой пиджак и иди домой. И не разговаривай со мной таким тоном.
Ты попыталась вырваться, упрямо сжав губы:
— Не нужно. Я сама справлюсь.
Его взгляд задержался на тебе дольше обычного. Он словно изучал — твой характер, твою гордость, твою непокорность. Секунды тянулись — три, пять, семь...
И тут в коридоре появился Сону.
— Т/И, я здесь, — сказал он спокойно и, не раздумывая, снял свой пиджак.
Чонвон медленно отпустил тебя, не сводя глаз. Ты взяла пиджак у Сону, надела его и, не оборачиваясь, ушла вместе с ним.
Чонвон стоял, глядя вслед, как ты уходишь в пиджаке Сону. В груди закипало — раздражение, злость, непонимание. Его челюсть сжалась так, что скулы болезненно свело.
Он сжал кулаки. Ему было всё равно на десятки других девушек — они бегали за ним, старались привлечь его внимание, падали в ноги за один его взгляд. Но ты... Ты смотрела на него иначе. Не восхищённо. Не покорно. А с вызовом. С презрением. И это жгло изнутри.
Чонвон не мог объяснить даже самому себе, почему в тот момент, когда увидел тебя мокрой, с красными глазами, ему стало тяжело. Почему мелькнуло странное ощущение, похожее на жалость. Жалость?! Он ненавидел это слово. Оно звучало как оскорбление для него самого.
Ты не такая, как все. Ты не боишься его, не ищешь его одобрения. Ты смотришь сквозь него, будто он пустое место. А для Чонвона, привыкшего быть центром, это был удар по эго. Настоящий, болезненный удар.
И когда ты бросила ему его собственный пиджак — прямо в лицо — и ушла в чужом, он почувствовал, как раздражение превращается в ярость.
Чонвон провёл рукой по лицу, пытаясь справиться с этим чувством. Но внутри оставался только один вывод:
— Она смеет меня презирать...
И чем сильнее он это повторял, тем яснее понимал, что именно это и притягивает его к тебе.
_____
Ты вернулась домой с тяжёлым сердцем. Дверь едва успела закрыться за тобой, как Наён выбежала навстречу. Она сразу заметила твои красные глаза и дрожащие плечи.
— Что случилось?.. — её голос был тревожным.
Ты не выдержала и прижалась к её плечу, горячие слёзы снова прорвались наружу. Она обняла тебя крепко, словно защищая от всего мира.
— Я так устала от всего... — шептала ты, прерываясь на всхлипы. — От него, от этих слов, от того, что постоянно приходится терпеть.
Наён гладила тебя по спине, тихо уговаривая:
— Тебе нужно время. Не ходи туда какое-то время. Просто отдохни.
Ты кивнула. Решение было простым: в особняк ты пока не пойдёшь. Сил видеть его не было. Мама же, заметив твоё состояние, только мягко сказала:
— Я справлюсь. А ты побереги себя.
В университете ты пыталась раствориться в толпе, не попадаться на глаза Чонвону. Он действительно не замечал тебя в эти дни — словно ты исчезла. Это было одновременно и облегчением, и странной пустотой внутри.
Но вскоре отступать дальше было нельзя: в особняке тебя ждала мама и твои обещания перед Юной. Поэтому однажды вечером ты всё же решилась.