Глава 43
ЛИСА.
Усевшись на диван, я сижу, уставившись в никуда, как делаю это уже, наверное, четырнадцать часов подряд.
Четырнадцать часов, в течение которых мучаю себя всеми возможными сценариями, объясняющими, почему Чонгук до сих пор не дал о себе знать.
Я думала или, может, надеялась, что он будет ждать меня у двери, когда вернулась домой, но его не было ни у двери, ни в моей квартире.
Никаких звонков и сообщений.
Никакой связи.
Никаких признаков его присутствия.
С каждым часом все реальнее становится ужасающая мысль: он вообще может не прийти, не объясниться, а просто исчезнуть из моей жизни, и на этот раз окончательно.
Жестоко.
Это было бы жестоко. Но, с другой стороны, я и сама была с ним жестока.
Может, он решил, что именно такого обращения и заслуживаю. Я даже не могу с этим спорить, хотя мысль разрывает мне сердце.
Пытаться отвлечься — бесполезно.
Даже думать об Адри только лишнее напоминание, что если потеряю Чонгука, то вместе с ним потеряю доступ к клубу, и ко всем возможностям.
Он сказал, что первое, что сделал на посту Дона на прошлой неделе, — приставил к Энцо еще нескольких проверенных людей, поручив им выяснить, где находится база той самой сети сексуальной торговли.
Теперь я никогда не узнаю результатов этих миссий. Придется начинать все с нуля. Все мое время в Firenze потрачено впустую.
Схватив подушку, прижимаю ее к лицу и кричу. Она отлично заглушает мои вопли, даже слишком.
И это бесит.
Меня вообще все бесит с прошлой ночи.
Я выругалась, когда утром открыла глаза и поняла, что вчерашний день не был кошмаром, ворчала, когда уронила бутылку с шампунем в душе, после того как выдавила немного на ладонь, орала, когда крышка блендера слетела, пока готовила смузи, и чуть не сорвалась окончательно, когда, после всего этого, проверила телефон и увидела, что Чонгук так и не позвонил.
В общем, я метаюсь между горем и злостью, как какой-то маниакальный йо-йо.
Бесполезная подушка летит в стену и издает при этом неожиданно удовлетворяющий глухой звук.
Мне срочно нужно завернуться в кокон заботы о себе, иначе я правда сойду с ума. Беру пульт, включаю случайную серию «Друзей», хватаю ближайшую свечу с кофейного столика и иду на кухню.
Вымещая раздражение на неодушевленном предмете, я с силой ставлю свечу на стол и роюсь в ящиках, пока не нахожу зажигалку. Все остальные свечи отправились в мусор, когда узнала о фобии Чонгука, но эту мне подарила Аврора на прошлой неделе, чтобы подбодрить, когда он молчал. Кажется, самое правильное — сжечь ее к черту, чтобы заставить свое тело расслабиться, хочет оно того или нет.
Снова появляется это ощущение. То самое, что шепчет, будто я упускаю нечто очевидное.
Кручу колесико зажигалки над фитилем, и искры разлетаются. Почему-то именно эти искры соединяют все точки.
Огонь.
Свеча.
Дагни обожгла руку.
И Адриана обожгла палец утюжком для выпрямления волос в тот вечер. Тот самый палец, на котором она носила обручальное кольцо мамы.
Фитиль загорается у меня на глазах.
Я же видела этот ожог на снимке с полароида. Просто не обратила внимания. Не подумала, что это важно. А может, и правда не важно, но слова Чонгука звучат у меня в голове: — Откуда ты знаешь, что Адриана мертва?
Я хлопаю по карманам в поисках телефона. Руки трясутся так сильно, что едва не роняю его, разблокировав экран и набирая номер Папы.
Он отвечает после первого гудка.
— Милая, — говорит он с теплотой в голосе, ни следа от того жестокого наркобарона, которым является.
— Привет, — отвечаю я. Мне не терпится сразу перейти к делу, но не могу так резко, иначе он начнет волноваться.
— Hace demasiado tiempo, mija. Te he echado mucho de menos. (Давно не общались, милая. Я скучал по тебе). — Внутри поднимается волна вины. Мне правда следовало чаще выходить на связь. Он бы отвесил мне подзатыльник за такие мысли, но он ведь не молодеет. — Cómo has estado? (Как дела?).
Разве скажешь «все отлично, я внедрилась в штаб-квартиру одного из наших главных конкурентов, убила их наследника и влюбилась в его брата, а ты как?»
Поэтому просто говорю: — Bien, y tú? ( Хорошо, а у тебя?).
Он игнорирует мой вопрос.
— Чем ты занималась? Твой брат не признается, но я знаю, что и с ним ты не на связи. Мне стоит волноваться?
— Нет, Папа, — отвечаю мягче.
— Я просто была занята.
— Не используй этот тон со мной. Я знаю, когда ты пытаешься манипулировать. Ты своего отца не обманешь.
Я улыбаюсь.
— Потому что мой отец — самый умный человек на свете.
— Лесть откроет тебе любые двери, дитя. — Он тепло смеется, а затем наступает уютная тишина. — Так скажи, Лалиса, почему ты позвонила? Я знаю, это не просто от того, что ты скучала.
— Я действительно скучала, — виновато отвечаю. — Но ты прав. Мне нужно кое-что спросить про Адри.
Повисает пауза.
Потом он тяжело вздыхает:
— Лалиса...
— Только один вопрос, — перебиваю я. Отец тоже считает, что расследованием смерти Адрианы должны заниматься они, а мне пора жить дальше.
— Один вопрос, обещаю. Даже не вопрос — просьба.
— Что за просьба? — устало спрашивает он.
— Я знаю, ты похоронил... — сглатываю ком в горле, — ...палец. — Он яростно рычит в трубку. — Но ты же, наверное, сфотографировал его?
— Зачем...
— Пожалуйста, — снова перебиваю. До сегодняшнего дня я никогда не перебивала отца, но сейчас не могу ждать.
— Пожалуйста, не спрашивай зачем и не пытайся меня отговорить. Я не могу сказать почему, и мне ужасно жаль просить тебя снова смотреть на это... Но мне правда очень нужна эта фотография.
Хотела бы я попросить об этом Тьяго, не подвергая отца такой боли, но он бы мне точно ничего не прислал.
Что-то в моей интонации, в этой необъяснимой настойчивости, заставляет отца прислушаться. Не видя его лица, я не могу понять, что он чувствует. Остается только ждать.
И тишина тянется — пять, десять, тридцать секунд.
Потом минута.
Тишину, наконец, нарушает не голос отца, а вибрация телефона у моего уха.
— Я только что отправил тебе фото, — отец раздавлен горем, таким глубоким, что его не исцелить. — Мне больно, что ты заставила меня это сделать. Я никогда не хотел, чтобы ты это видела, милая. Тебе не нужно помнить сестру такой.
— Мне жаль, — отвечаю и переключаю звонок на громкую связь.
Я говорю искренне, но звучит это рассеянно, потому что открываю сообщение и фотографию, на которой вижу отрезанный палец с кольцом, небрежно брошенный в дешевую коробку.
Тошнота накатывает мгновенно, и на этот раз моя утренняя вспышка с блендером покажется детской забавой.
Сжав губы, чтобы сдержать рвоту, я увеличиваю фото. И мне не нужно смотреть дольше доли секунды, чтобы увидеть, точнее, не увидеть то, что там есть.
Этот палец может быть с кольцом мамы, но кольцо чуть великовато. И лак на ногте не тот, что был в тот день.
Но главное — нет ожога.
Никого волдыря на коже, а он должен быть от раскаленного утюжка.
Вся реальность, которую я построила с той ночи, начинает рушиться от одного взгляда. Жаль, что я не настаивала на фото два года назад, позволив вине отступить перед отказом отца.
Это не палец Адрианы. Не может быть.
А если это не ее палец, значит… возможно… она жива.
— Милая? — спрашивает отец.
— Ты еще там?
Я дрожу так сильно, что не могу удержать телефон. Мысли несутся вихрем. Шанс, что она до сих пор жива, почти за два года после исчезновения, кажется ничтожным. Но я не могу дать надежду ни себе, ни ему.
И все же теперь верю, по крайней мере, она была жива дольше, чем мы думали.
Скорее всего, ее продали.
Это меняет все.
И первое, что я хочу сделать — рассказать Чонгуку.
— Милая? — зовет снова отец, и теперь в его голосе тревога.
— Я здесь, здесь, — говорю, поднося телефон к уху.
Смотрю на пылающую свечу, но мыслями за тысячи километров отсюда.
— Прости.
— С тобой все в порядке?
— Да. Все хорошо.
— По голосу слышу, что нет. — Он замолкает, потом добавляет:
— Думаю, тебе стоит вернуться домой.
— Нет, правда, все в порядке, — успокаиваю я. — Я не могу вернуться, пока не найду ее, Папа.
— Это не твоя ответст...
— Прости, мне нужно идти, — перебиваю я.
Я слышу, что он хочет спорить, но знает, что не может заставить меня остаться на линии, находясь так далеко в Боготе.
— Хорошо, дитя. Я тебя очень люблю, — говорит он.
Я позволяю его словам окутать меня и дать мне силы.
— Я тоже тебя люблю, — тихо шепчу в ответ.
Телефон вырывают из моей руки.
В одно мгновение он был у уха, в следующее уже нет.
Я вздрагиваю, оборачиваюсь и замираю лицом к лицу с Чонгуку. Он нависает надо мной, как угрожающе высокая гора, пропитанная яростью, что расползается по нему все быстрее. Он сжимает мой телефон так, будто сейчас раздавит его.
Мгновенная вспышка здравого смысла подсказывает мне, что за моей спиной горит свеча. Я разворачиваюсь и быстро задуваю ее.
— Кто это, блядь? — рычит Чонгук в телефон, каждое слово звучит так, будто его душат. Он смотрит на меня сверху вниз, мускул на его щеке судорожно дергается. От него несет алкоголем.
Мои глаза расширяются.
— Чонгук! — шиплю я и подпрыгиваю, пытаясь выхватить телефон. Кончиками пальцев касаюсь его, но он уворачивается.
— Лалиса? — доносится голос отца из трубки.
Глаза Чонгука сверкают бешенством тысячей обвинений.
— Как тебя, блядь, зовут? — рычит он, пошатываясь.
Боже. Он сейчас себя угробит.
Так разговаривать с моим Папой — верный способ значительно сократить продолжительность жизни.
Паника снова толкает меня к телефону.
Рука Чонгука резко сжимает мое горло. Из его груди вырывается звериный рык, такой сильный, что воздух дрожит. Он отталкивает меня, удерживая на расстоянии вытянутой руки, но я все еще чувствую, как от него несет спиртным. Будто он нырнул в самую большую винокурню на планете.
Сколько же он выпил?
— Это да Силва, — коротко доносится из трубки.
Отцу больше не нужно ничего объяснять, вес его фамилии говорит сам за себя.
Пальцы Чонгука ослабляют хватку. Телефон медленно опускается. Его глаза закрываются, лицо искажается от боли.
Воспользовавшись секундным замешательством, выхватываю телефон из его руки, завершаю звонок и швыряю его через комнату. Он отскакивает от дивана и падает на пол.
Сразу же начинает звонить.
Отец, конечно же.
Когда глаза Чонгука открываются снова, они чернеют. Не просто темнеют — они мертвы. Я никогда не видела их такими.
Открываю рот, но не успеваю ничего сказать.
Он швыряет меня к стене кухни, прижимая к ней за горло с такой силой, что из груди вышибает весь воздух. Вдохнуть снова не успеваю, он нависает надо мной всем телом. В его глазах пульсирует неподдельная эмоция, они мечутся по моему лицу. Голос звучит ровно, но от него исходит опасность, осязаема, как тень.
— Объясни-ка мне, почему ты только что сказала другому мужчине, что любишь его, если каждую ночь спишь в моей постели?
ЧОНГУК.
В ушах стоит громкий, пронзительный звон.
Лалиса только что сказала ему, что любит его.
— Прости, — говорит она. — Чонгук...
Она только что, блядь, призналась ему в любви.
— Ты и правда спишь с ним, — шепчу я, подтверждая то, чего всегда боялся, но до последнего отказывался верить. Желчь обжигает изнутри. Одни только слова вызывают приступ тошноты.
Весь мир рушится.
Это конец света. А если нет, то это хуже.
— Ч-что? — заикается и выглядит по-настоящему сбитой с толку.
Лалиса вздрагивает, когда с грохотом опускаю ладонь на стену рядом с ее головой.
— Не вздумай играть со мной, иначе ты пожалеешь о том дне, когда вообще встретила меня, — рычу я, глядя ей в глаза.
Она отшатывается, в глазах мелькает боль. Как она смеет? Это мою грудь разорвали на части. Это мое сердце превратили в бесполезную, мертвую плоть.
Изучаю ее лицо, выискивая в нем признаки той, которую все это время не замечал — ту самую коварную предательницу, которая обманула меня так, как я и представить не мог.
Телефон снова звонит, громко объявляя о настойчивых попытках ее любовника связаться с ней. От каждого звонка тошнит еще сильнее.
— Все не так, как ты думаешь, — сипит она, цепляясь за мою руку.
— Не так, как я думаю? Ты трахалась с ним все это время, пока трахалась со мной, — слова льются с ядом. — Не знал, что в твоей постели столько места. Интересно, как ты вообще справлялась, успевая доставлять удовольствие нам обоим. Хотя, надо признать, я-то не жаловался. Ты и правда профессионалка.
Ревность разрывает меня на части, как несущийся поезд. Я теряю контроль, становлюсь жестоким. Впервые с момента нашей встречи мне хочется сделать ей больно. Чтобы ее сердце валялось на полу, растоптанное и истекающее кровью, как и мое.
— Скажи, ты хоть подмывалась между нами, или бывало, что я входил в тебя сразу после него? — шиплю с ненавистью.
Я ожидаю пощечины.
Но ее нет.
Вместо этого она умоляющее смотрит на меня, все еще держась за руку, сжимающую ее горло.
— Это неправда...
Я рычу, снова ударяя кулаком по стене. Лалиса вздрагивает.
— Так ты хочешь играть? — шиплю, пошатываясь. — После всего, через что мы прошли? Ты и правда хочешь сделать вид, что я не слышал того, что только что услышал? Что не видел того, что видел вчера?— Я… — она качает головой. Открывает рот, но слова не выходят.
— Ладно, — горько смеюсь. — Ладно. Раз ты слишком труслива, чтобы назвать его имя, я сделаю это сам. Тьяго да Силва.
Ее глаза расширяются так, что в другой ситуации это было бы даже смешно. Но сейчас, когда внутри меня пустыня, выжженная болью и отчаянием, я не способен смеяться.
Где-то на фоне снова звонит телефон.
— Больше не отрицаешь, да? — мой голос сиплый, горло пересохло так, что даже не могу фыркнуть. — Думаю, он приказал тебе сблизиться со мной. Соблазнить, выудить всю информацию, узнать мои слабости, чтобы потом обернуть это все против меня.
Пошатываюсь, и Лалиса тут же кладет руки мне на живот, пытаясь удержать на ногах. Я отталкиваю ее.
— План гениальный, ничего не скажешь. Теперь, когда у меня было двенадцать часов, чтобы все обдумать, я могу это признать.
Вчера вечером Энцо против моей воли вытащил меня из бального зала, к большому изумлению женщин Телье. Неважно, как яростно угрожал его застрелить, он не позволил мне пойти за Лалисой и устроить сцену.
Не в том зале, не перед той аудиторией.
Он был прав, но я все равно избил его. Энцо принял это молча, затем достал бутылку бурбона и наливал мне стакан за стаканом, пока она не опустела.
Удивительно, но алкоголь ни капли не замутил разум и не спутал мысли. Я до сих пор вижу каждую секунду того, как она обнимала его. Каждую долю мгновения, когда говорила, что любит его.
Алкоголь не приглушает боль в груди.
Не уверен, что он вообще хоть на что-то влияет, кроме того, что мне все сильнее хочется признаться: ее предательство — самое болезненное, что я когда-либо переживал.
Боль пронзает горло, словно от пореза старой бритвой, и распространяется вниз по груди.
— Расскажи, в чем именно заключалось твое задание? Ты должна была просто трахаться со мной, или разбить мне сердце всегда было частью плана? — Я отпускаю ее шею и прижимаю к стене. — Или ты решила заработать немного дополнительных баллов, когда поняла, как легко я попался в твою ловушку? — Вытаскиваю из кармана стеклянную флягу, отпиваю, вытираю рот тыльной стороной ладони и развожу руки в стороны. — Потому что я и правда попался, так? Закрыл глаза на все тревожные сигналы. Позволил тебе завести меня в ловушку, как ягненка на бойню. Ничего не сделал, чтобы защититься. Даже тогда, когда ты предупреждала. — Это воспоминание вызывает смех. Точнее, уродливый звук, похожий на сорванный, кашляющий всхлип. Я падаю на нее, прижавшись губами к уху, и сиплю: — Вы с ним смеялись над этим, когда были вместе?
— Хватит, — снова просит она, пытаясь выхватить флягу. В ее глазах тревога.
Из меня вырывается звериный рык. Я отталкиваю ее руку и делаю еще глоток.
— Я не понимаю, как он может выносить мысль о том, что ты со мной. — Еще один глоток. Горло горит, как и грудь.
— Прикасаешься ко мне. Целуешь. Доверяешь. Спишь со мной. Близка во всех возможных смыслах, даже если делаешь это ради него. — Еще глоток. На секунду боль затихает. Нежно провожу большим пальцем по ее губам.
— Разве его не сводит с ума то, что ему приходится делить тебя? Ведь меня бы свело. — Я резко разворачиваюсь и со всей силы бросаю флягу в стену. Она разбивается, повсюду разливается жидкость. — Меня это, черт побери, и сводит.
Лалиса в шоке прикрывает рот.
— Я думаю об этом со вчерашнего вечера. Ты его, а он осознанно делит тебя со мной, — тру глаза, чтобы унять жжение. — Я бы не смог, — шепчу. Затем вцепляюсь пальцами в свои волосы, больно дергаю, и хрипло повторяю: — Я бы никогда не смог.
Густая тоска звучит в моем голосе, душит каждое слово, которое с трудом срывается с моих губ.
В груди становится тесно. Сдавленное ощущение поднимается вверх, затрудняя дыхание. Я наваливаюсь на нее, упираясь лбом в предплечье, запирая Лалису под собой.
— Было ли хоть что-то по-настоящему? — требую хриплым шепотом. Глаза горят. — Я был тем, кто обнимал тебя по ночам. Тем, кто изучал каждый дюйм твоего тела. Тем, кто вытирал чертовы слезы с твоих щек. Так скажи, все это было ложью? Все эти особенные моменты? Все воспоминания? — Мой голос ломается. — Не это я имел в виду, когда спрашивал, разрушишь ли ты мою жизнь.
— Чонгук… — умоляет она, и проводит ладонями вверх по моей груди. Там, где раньше было тепло, теперь лишь предательская пустота. — Тьяго не...