МОЙ ПРИЗРАК

    ЛИСА.
    Тошнотворное чувство скручивает желудок и остужает густое напряжение между нами, словно вылили ведро ледяной воды. Я отталкиваю его руку от своего лица. Хочу сказать, чтобы он перестал называть меня так, но не даю ему такого удовольствия. Вместо этого просто ухожу.
   
— Лалиса, — голос останавливает меня у самой двери. В темноте его зеленые глаза кажутся черными. — Это само собой разумеется, но ты больше не будешь танцевать.
   
Напрягаюсь.
— Я...
   
— Тебе не нужны деньги, — перебивает он. — Ты на два миллиона сто тысяч фунтов богаче, чем до встречи со мной. И я прямо сейчас переведу тебе еще два миллиона, если только это заставит тебя остановиться.
   
— Дело не в деньгах. Мне нужно работать.
   
— Тогда можешь работать только за барной стойкой, как сегодня.
   
Он не знает, но работа в баре лучше. Там у меня больше возможностей, чем, когда я танцую на сцене.
Но его территориальность мне не по вкусу, особенно если учесть, что он продолжал пополнять свою коллекцию постельных трофеев после нашей встречи. И уж точно не тогда, когда собирается принадлежать другой.
   
— Ладно, — вдыхаю через нос. — Но как только ты прикоснешься к своей невесте, Призрак, между нами все кончено.
   
— Я ее не трону.
   
— Скоро тронешь. И это нормально, — меня выворачивает от этой лжи, но я не забираю ее назад. — Только не тогда, когда прикасаешься ко мне.
   
Его губы снова дергаются.
— Как я уже сказал, у меня и так полно забот с тобой.
   
Пока что.
Эти слова он не произносит вслух, но я отчетливо их слышу.
   
— И за пределами спальни держись от меня подальше, — добавляю я. — У меня есть свои дела, ты теперь это понимаешь. Не смей в них вмешиваться.
   
Теперь его ноздри раздуваются.
Сегментация — вот план. Если я займу его по ночам, то смогу использовать дни чтобы сосредоточиться на расследовании в Firenze и наконец освободиться от отвлекающего влияния его присутствия.
   
— Хорошо, — говорит он.
   
— Хорошо, — отрезаю в том же тоне.
   
Чонгук натягивает брюки, проходит мимо меня и выходит из спальни. Озадаченная, иду следом и наблюдаю, как он надевает обувь и берет свое пальто.
   
— Куда ты собрался? — спрашиваю.
Он хватает ключи от машины с кухонного острова.
   
— Я отвезу тебя домой.
   
— А если начну спорить, ты передумаешь?
   
— Нет.
   
С силой нажимаю кнопку вызова лифта, тихо ругаясь.
Чонгук тяжело вздыхает и заходит в лифт рядом со мной.
   
— Каждый раз, когда ты оскорбляешь меня на испанском, у меня встает. Кажется, у меня тоже развивается фетиш на унижения.
   
— У тебя встает, даже когда я просто улыбаюсь, так что это не то чтобы какое-то откровение.
   
— Ошибаешься. Если бы ты однажды искренне улыбнулась мне, cara, боюсь, мой член просто взорвался бы.
   
Я прикусываю нижнюю губу, сдерживая невольную улыбку, которая так и рвется после его слов.
   
— Эй, — раздраженно бормочет Чонгук, обхватывая мой затылок. — Это не значит, что ты теперь должна скрывать от меня улыбки. Что такое небольшой взрыв члена, если я сегодня уже поймал пулю ради тебя?
   
Лифт открывается как раз в тот момент, когда взрываюсь хохотом.
Боже, как же это приятно.
Будто порыв свежего воздуха пронесся сквозь мою душу. Я даже не осознавала, насколько постоянно напряжено мое тело, пока не почувствовала, как оно расслабляется — мышцы плеч отпускает, и смех пробивается наружу.
Когда я в последний раз смеялась? По-настоящему, до слез и с искренним облегчением?
   
Я уже на полпути к Maserati, когда замечаю, что Чонгук не идет за мной. Он застыл в дверях лифта с почти опьяненным выражением лица. Одной рукой удерживает створки, чтобы они не закрылись, и смотрит на меня с такой интенсивностью, что мои внутренние демоны затихают.
   
— Ты идешь? — спрашиваю я.
   
Сырое, животное желание толкает его вперед. Он преодолевает расстояние за секунду и резко притягивает меня к себе. Его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю вдохнуть. Он яростно целует меня, словно намеревается не исследовать, а завоевать. Уже через несколько мгновений у меня кружится голова, и я цепляюсь за него с той же отчаянной жаждой.
Когда он отстраняется, мы оба тяжело дышим.
   
— Что это было? — выдыхаю сквозь распухшие губы.
   
Не отрывая глаз от моего рта, он хрипло говорит: — Я хотел попробовать, как звучит твой смех.
   
Я сглатываю.
— Ну и? Каков он на вкус?
   
Его полуприкрытые глаза встречаются с моими.
— Ты и так знаешь ответ.
Как мой.
   
Вот только я не его, правда? У него есть неве...
Позади раздается звуковой сигнал машины, разбивая мои мысли, которые начали стремительно уходить в опасную глубину. Я благодарна за это возвращение в реальность… из чего бы это ни было. Разворачиваюсь и иду к машине, садясь на пассажирском сиденье.
Дверь едва успевает закрыться за мной, как тут же снова распахивается и появляется Чонгук.
   
— Что ты…? — Он наклоняется, подхватывает меня на руки и вытаскивает из машины. — Эй!
   
Он ставит меня на ноги рядом с собой и закрывает дверь.
   
— Какого черта…
   
Он снова открывает дверь и слегка наклоняет голову, жестом приглашая меня сесть.
Я уставилась на него.
   
— Ты что, клинически нездоров?
   
— Это я открываю тебе дверь, — легко отвечает он. — Больше так не делай, cara.
   
— Ты… ты… — заикаюсь от возмущения.
   
— Милый? — подсказывает он.
   
— Властный.
  
— Все, что я услышал — «медвежонок», а они такие лапочки. Я так и знал. Скажи, что я милый. Сейчас же.
   
Не могу поверить, что этот человек второй по значимости в Итальянской мафии и будущий король Преступного мира.
Хотя… пожалуй, могу.
Я могу в это поверить, потому что уже видела его темную сторону. Безжалостную, не знающую пощады, которая проявляется, когда он на чем-то зацикливается и идет напролом. Именно эта сторона выходит наружу каждый раз, когда он общается со своим братом.
Но есть и другая версия, полная противоположность всему, что я знаю и во что верю, когда речь заходит о Чоне. Версия, которая просто хочет открывать передо мной двери, обнимать меня и защищать. А ведь еще совсем недавно мы пытались убить друг друга.
Я снова сажусь в машину.
   
— Если ты порвешь швы, я позволю тебе истечь кровью. Медленно и мучительно, — язвлю я.
   
Его смех — последнее, что слышу перед тем, как он захлопывает дверь, а потом садится за руль.
   
— Странно, а пару часов назад ты уверяла, что это «просто царапина». -
Скрещиваю руки на груди и демонстративно смотрю в окно, пока он выезжает с парковки.
   
— Может, пуля задела артерию, и ты уже умираешь от внутреннего кровотечения.
   
— Теперь, когда ты это сказала… — протягивает он, — я действительно чувствую легкое головокружение.
   
Резко поворачиваю голову, прищурившись, чтобы рассмотреть его лицо. Он не выглядит бледным, не дрожит, на лбу нет ни капли пота, но на губах расползается самодовольная улыбка.
Я щурюсь еще сильнее.
   
— Ты не такой уж и смешной, как сам о себе думаешь.
   
Чонгук держит одну руку на руле, запястье лежит небрежно, но в этом движении есть какая-то естественная мужественность и притягательность.
Он бросает на меня свою фирменную обаятельную улыбку.
   
— Позволю себе не согласиться.
   
Есть такие люди, которые необъяснимо притягивают к себе. Это в их ауре, в том, как из них сочится уверенность и напор. Чонгук из их числа. От него невозможно отвести глаз, не говоря уже о том, чтобы держаться подальше.
Его взгляд скользит ко мне. Когда он замечает, что смотрю на него, улыбка растворяется, превращаясь во что-то мягкое. Во что-то, что ощущается значимым.
Во что-то, что определенно уже не просто игра.
Мы же только что обсуждали все это, меньше пятнадцати минут назад.
Черт.
     Он тянется через консоль. Наблюдаю, словно нахожусь вне собственного тела, как переплетает пальцы с моими и сжимает руку у меня на коленях. Он смотрит вперед на дорогу, с таким спокойствием на лице, будто это самое естественное для него.
    Выдергиваю руку, сжимаю в кулак, стараясь не обращать внимания на то, как пальцы все еще покалывают от его прикосновения.
Чонгук, похоже, не удивлен, что я отстранилась.
   
— Ты не хочешь держать меня за руку?
   
— Это слишком интимно. -
Его челюсть резко дергается, зубы скрежещут друг о друга, а потом все лицо замирает в жесткой маске.
   
— Ты хотя бы скажешь мне свое настоящее имя? — наконец спрашивает он.
   
Сердце болезненно сжимается. Он знает мое имя, просто не верит. Не уверена, почему сказала ему правду в тот день. Это была моя первая осечка с ним. Трещина, через которую позволила частичке старой себя просочиться.
Сейчас я изо всех сил пытаюсь затолкать эту часть себя обратно, закрыть и сделать вид, что ее никогда не было. А он, наоборот, делает все возможное, чтобы распахнуть шире и обосноваться среди израненных обломков моей души.
   
— Я бы не стала возлагать слишком большие надежды, — бросаю я.
   
Рука Чонгука ложится мне на бедро чуть выше колена, и сжимает его. От прикосновения по моему телу проносится разряд удовольствия, точно удар тока, прямо в промежность.
   
— Слишком длинное, — говорит он.
   
— Что? — поворачиваюсь к нему. — Что ты имеешь в виду?
   
— «Лалиса» — слишком много слогов, — объясняет он. — Такое чувство, будто я тебя все время отчитываю. Пока ты не начнешь быть со мной честной, тебе нужно прозвище.
   
— Ты не имеешь права просто взять и придумать мне прозвище.
   
— Я собираюсь трахать тебя каждую ночь, — его взгляд становится таким тяжелым, что прикусываю губу, лишь бы не застонать. — Думаю, это дает мне право называть тебя, как я хочу. Как насчет Лис?
   
От отвращения морщусь.
— Звучит как имя белой девчонки из пригорода.
   
Чонгук усмехается. Пальцы бесстыдно скользят по внутренней стороне моего бедра, и я неосознанно поддаюсь.
   
— Мой брат зовет меня Лис, — говорю я.
   
— У тебя есть брат? — На его губах играет довольная улыбка от этого откровения.
Черт.
Слишком поздно, чтобы взять свои слова обратно.
   
— Да.
   
Его рука покидает мое бедро и поднимается к щеке. Он все еще следит за дорогой, но затем бросает на меня взгляд. Большим пальцем ласково скользит по моей коже, будто награждает за честность.
   
— Я не стану называть тебя прозвищем другого мужчины, даже если это твой брат. Лина? — предлагает он.
Смеется, заметив, как я недовольно на него смотрю.
   
— Я не сорокапятилетняя кассирша.
   
— Ладно, не Лина. Лин? Хотя нет, это звучит, будто ты здоровенный айтишник.  Или Лиса?
   
Я резко вдыхаю, застигнутая врасплох. Давление тяжестью ложится на грудь и горло, не давая мне произнести ни слова.
Я уставилась в никуда, пытаясь спрятать свою реакцию от Чонгука.
Только один человек называет меня так.
Звал…
Горе — это груз, который никогда не исчезает. Со временем к нему привыкаешь — я научилась нести его, пока он не стал частью меня. Иногда мне кажется, что почти справилась, могу начать все заново, но потом происходит что-то. Обычно это что-то незначительное: теплое воспоминание, неуклюжее слово, или, как сейчас, любимое прозвище. И внезапно этот груз становится невыносимым. Он тянет за собой, пока не опускает на глубину, где каждый вдох — борьба, и само существование кажется невозможным.
Чонгук не упускает перемену в моем настроении — он никогда ничего не упускает.
   
— Тебе не нравится, cara?
   
— Нет, — с трудом выдавливаю я. — Мне… нравится.
   
Как я могу объяснить ему, что это значит для меня? Как могу заставить его понять, какой была, когда меня звали просто Лиса? Девочкой, полной радости, смеха и любви.
Теперь она всего лишь отдаленное воспоминание. С каждым днем все тусклее, и дальше.
Она была мной. Но теперь она чужая.
Чонгук издает довольный звук.
   
— Лиса… Мне очень нравится. Тебе идет. Снаружи ты Лалиса, девушка, которая ударила меня в Firenze. А внутри ты Лиса. — На красном светофоре он кладет руку на мой затылок и поворачивает лицо к себе, пока наши взгляды не встречаются.
— Девочка, которая сделала мне жгут посреди перестрелки.
   
На этот раз наклоняюсь через консоль, прижимаюсь к его губам.
Хватка на моем затылке становится жесткой, когда наши рты соприкасаются. Он стонет, вторая рука крепко обхватывает мою талию, но позволяет вести мне этот поцелуй. Это не похоже на все, что было между нами сегодня. Поцелуй медленный, чувственный, немного отчаянный.
    Громкий гудок заставляет нас отпрянуть друг от друга, как подростков, которых застукали родители.
Я все еще близко к нему, руки лежат на его плече и лице, грудь тяжело вздымается с каждым вдохом.
Чонгук ухмыляется, пока машины гудят снова, разрушая краткий момент безрассудства. Я наблюдаю, как несколько автомобилей объезжают нас, выкрикивая на ходу красочные ругательства.
Только тогда оглядываюсь и понимаю, что мы в одном квартале от моего дома. Я откидываюсь на свое сиденье, настороженно глядя на него.
   
— Я не говорила тебе свой адрес, — произношу подозрительно.
— Откуда ты знаешь, где я живу?
   
Чонгук устраивается поудобнее на своем сиденье, оттягивая ткань брюк в области паха, чтобы поправить свой возбужденный член.
   
— Я проследил за тобой, — непринужденно отвечает он.
   
У меня мурашки бегут по спине. Признание никак не смущает его, наоборот, он встречает мой взгляд прямо, как будто это самая нормальная вещь на свете.
   
— Когда?
   
Повернув на мою улицу, он паркуется у дома, который арендую через Airbnb, глушит двигатель и только тогда отвечает.
   
— В день твоего прослушивания.
   
— Зачем?
   
    На этот раз, когда смотрит на меня, в его взгляде такая одержимость, что ее легко спутать с… тоской.
   
— Думаю, ответ на этот вопрос очевиден, — следующие слова бьют прямо в левую сторону груди. — Я не хотел потерять тебя во второй раз.