Враг

      Джастин задёргался на месте, это заставило меня отстраниться и открыть глаза. Пока он расстёгивал пальто, я успела придумать интересный вариант дальнейшего исхода — сейчас он достанет пистолет и возьмёт всех в заложники. Но Джастин, нырнув рукой во внутренний карман, достал оттуда плитку шоколада.

— Будешь? — спросил он.

Я последовала совету Джастина и позвонила родителям. Трубку взял папа, он обрадовался и, конечно же спросил, всё ли у меня хорошо. Я пообещала, что скоро приеду, точных дат не называла, но обещала держаться на связи. Мне было приятно поделиться с ним целью моего отъезда. Папа сказал, что я большая молодец.

Мне было грустно, что рядом со мной сейчас не было Рут. Она, конечно, была сама себе на уме и могла держать на меня тысячу обид, но за что? За то, что она сама себе вообразила?

Наш поезд тронулся поздно вечером. У меня распоряжении было достаточно времени, чтобы любоваться Джастином и его решением составить мне компанию. Мы занимали купе, наши соседи по иронии обстоятельств были влюбленной парой и то и дело всю дорогу посылали друг другу нежности. Я смотрела на них, а после на Джастина, который тоже не знал, чем себя занять, кидала ему яблоко, а после ловила обратно. И мы мало разговаривали в дороге, если не считать бытовых вопросов, замечаний типо: «я схожу в туалет» и прочее. Мне кажется, каждый из нас до сих пор взвешивал, а хочет ли он продолжения.

За окном сменялись пейзажи, время суток и погода, что словно сходила с ума. Природа была убаюкана отрешенностью, и смотреть на неё было сплошное удовольствие.

Первая ночь прошла тихо, если не считать храпа нашего соседа.

Их, отчаянно влюбленных, звали Эдвард и Лиза. Когда Эдвард, как и я, помирал со скуки, но подходил к окну, поднимал вверх форточку и высовывал голову наружу, навстречу ветру. Я наблюдала как в эти моменты переживала Лиза, она нервно смотрела по сторонам, надеясь, что кто-то из нас с Джастином одернет её бойфренда. Но Джастин, как и я, смотрел и думал о своём. Тогда Лиза встала и подкралась к Эдварду, завела руки к его груди, прижимаясь к мужскому телу. Она прилипла к его спине и вздохнула так, что мы с Джастином услышали и переглянулись, он откусил зелёное яблоко, бывшее для нас единственным развлечением, и пожал плечами.

Я подумала, что всему есть объяснение. Она поступила так, потому что любила его и беспокоилась, что такой легкомысленный поступок с его стороны, мог привести к чему-то непоправимому. И Джастин выследил меня не просто так, не просто так оплатил мой завтрак в единственной забегаловке у железнодорожного вокзала Шавинигана и приказал после сесть в авто.

У каждого действия есть причина и следствие. Он не просто так поделился своей трагедией и не просто так ехал со мной в никуда.

Смотря на него, я видела отважного мужчину. Все наши недомолвки, возникающие до этого момента, были из-за моей детской глупости и его взрослой гордости. Он не рассказывал мне о себе больше того, чем я должна была знать. А это будило фантазию в моём рассудке, я принималась сочинять невообразимое.

Ведь он был хорошим, и ни разу не воспользовался моей доступностью. Я была перед ним как открытая книга, но он не брал меня, не читал. Он сдерживал интерес, будто выжидая момента, когда тоже сможет поделиться прологом и открыть для меня свою историю.

За каждой судьбой пряталась своя рана или десятки ран, каждый оступался и падал ни один раз. Но каждый имел шанс взлететь, начать жизнь с нового листа, опираясь на опыт за своими плечами. Я больше не хотела глупить, устраивать допросов и копаться в чужом нижнем белье, выясняя кто кому приходится, и в какой момент пересеклись их судьбы. Не спорю, это было любопытно интересно, но делать этого я больше не желала.

Теперь я думала иначе, чем вчера: если человек желает тебе открыться — он расскажет всё сам, если нет — замок к его миру ничем не сломаешь.

Он всё ещё жевал яблоко, когда встал с места напротив и сел рядом со мной. Джастин откинулся назад, облокачиваясь, и шёпотом признался:

— Никогда раньше не ездил в поезде.

— Серьёзно?

— Ага, — кивнул он. — Это такой раритет...

Эдвард с Лизой вышли из купе. То ли хотели, чтобы не было лишних уш, то ли дали нам возможность побыть наедине. В любом случае мне было приятно вновь оказаться с Джастином один на один.

От яблока ничего не осталось. Но в купе ещё висел запах зеленого фрукта.

Свободной левой рукой парень коснулся моей руки и сжал хрупкую кисть. Он держал её так, будто я для него значила что-то большее, была не просто соседом, была не просто его ученицей, была не той, кого он собирался дальше водить за нос.

Могла ли я поверить, что Джастин больше не кинет меня посреди дороги, не закроет перед моим лицом дверь, не объяснив ничего? Конечно, могла. Это удел девушек — давать сотни шансов плохим парням, что причиняют боль и не видят своей вины.

— Я — дурак, Мия, — признался он, глядя в мои глаза.

— Почему? — я подняла брови, ожидая его ответ.

— Я откидывал каждую мысль о нас с тобой, — он положил руку на мою щёку и потёр её большим пальцем, — откидывал в силу разницы возраста. А теперь понимаю, это сущая мелочь.

Мой взгляд упёрся в его губы — красивые и манящие. И они так сладко говорили о том, что я вынашивала в своей голове уже несколько месяцев — мы не были чужими, хоть и держали дистанцию. Мы также не были чужими из-за того, что Джастин скрывал от меня важные аспекты своего прошлого.

Я вспомнила, с какой радостью бежала к Джастину напрямую через нашу лужайку, стучала в старенькую дверь и сбивала его с ног. Я была согласна быть ведомой Джастином. Но я всегда нуждалась в его присутствии в моей жизни.

В дороге мне снился Маркус. Он стоял на пороге нашего дома, не желая входить, отвергая все мои уговоры. Он улыбался, когда достал из-за своей спины маленький, но пышный букет ромашек и вручил его мне. Я расспрашивала у него, когда он зайдёт в дом. За спиной Маркуса стеной поливал дождь, гремела гроза. А он, кроха, стоял, ничего не боясь, и улыбался мне самой теплой улыбкой. А когда я вытянула руку, чтобы взять его за плечо и потянуть в дом, Маркус будто растворился в холодном, пропахшем дождём, воздухе. И я смотрела на место, где пару секунд назад стоял мой брат, переводила взгляд с крыльца на цветы, что сжимала в руке, снова на крыльцо и снова на цветы. Сверкнула молния и я вздрогнула. Она не остановилась на этом. Небо мерцало цветными, но пугающими линями. Маркуса по прежнему не было и меня это тревожило. Я стояла так на пороге с открытой дверью, слушая грозу и любуясь подарком. Тоска по брату накатывала своей волной. Дождь плакал и вводил меня в разбитое состояние. Маркус знал, что я любила его полевые букеты. И я успокаивала себя, что улыбался он не просто так, а желая мне лучшего.

Я проснулась в поту и сразу же схватилась за бутылку воды, что стояла на столике. Я пила жадными глотками, а после снова упала на подушку, держась рукой за голову.

— Дурной сон? — спросил Джастин.

Оглянув купе, я поняла, что Эдварда с Лизой уже нет. Их места были застелены, а большой чемодан, стоявший прежде у стола, больше не теснил место.

— Маркус, — вздохнула я. — Он принёс мне ромашки. Лил дождь, сверкала молния...

— Он любил тебя. И это нормально, что они приходят в наши сны, напоминают нам о своей благодарности за всё, что мы сделали.

— Я так мало времени ему уделяла...

— Ему лучше знать, какой ты была сестрой.

Мне было душно и не хватало воздуха, я попросила Джастина побрызгать меня водой и только после этого присела, свесив ноги с кровати вниз. Я ощущала себя так, будто вовсе не спала, а всю ночь занималась погрузочно-разгрузочными работами. У меня ныла поясница, и не было сил.

Джастин отругал меня за то, что вчера я отказалась от ужина и прочитал мне нотацию, что примы пищи пропускать нельзя.

— Я принесу тебе завтрак, не делай резких движений и не вставай.

И как только он вышел из купе, оставив меня одну, я снова легла. Мои глаза снова закрылись, веки отяжелели и я отключилась. Проснулась я ближе к обеду, но чувствовала себя заметно лучше. Мой завтрак уже остыл — на столе стояла овсяная каша и тост с джемом. Я была рада съесть даже холодную пищу, желудок сказал мне спасибо, почувствовав насыщение.

Джастин лежал напротив, закинув ногу на ногу, и смотрел вверх. Я подумала, может, он жалеет, что согласился на эту поездку.

Когда он всё-таки повернулся в мою сторону, то расплылся в улыбке.

— О чём ты думал? У тебя было такое задумчивое лицо.

— Что не могу так больше, Мия.

И тут я вцепилась руками в матрас, что был подо мной. Этот нервный момент как будто насыпал соли в раны, я приготовилась услышать неприятное.

— Не могу жить один и считать это правильным. Ведь понимаю, что моя жизнь не закончилась. Мне не восемьдесят, чтобы я ставил крест на себе.

— И что ты планируешь?

— Любить тебя, — сказал он, присаживаясь.

Это было его первое признание. И оно, мягко говоря, вогнало меня в краску. Я не ожидала услышать от него таких слов, тем более сегодня. Что угодно, но только не любовь и её однокоренные, синонимы.

— Ты такая живая, Мия. И я хочу принимать участие в твоей жизни.

— А совсем недавно между нами была пропасть, — тихо сказала я.

— И я хочу извиниться за это, что не принимал всерьёз происходящее между нами.

— Ты прощён, — улыбнулась я.

Он потянулся ко мне обеими руками через расстояние между нашими местами, но понял, что так просто, дотянуться до меня не удастся, рассмеялся и подошёл ко мне, сел на корточки и завёл руки под мои волосы, аккуратно касаясь кожи шеи.

Джастин смотрел на меня снизу вверх и улыбался так, каким я его ещё не видела. В его глазах мерцал блеск, будто он только что купил новую машину, или получил самую большую зарплату за всю жизнь, выиграл джекпот в лотереи.

— Ты такая красивая, — произнёс он. — А вдвоём мы смотримся ещё лучше, чем по отдельности. Чтобы ты не думала, что я преувеличиваю, это мне сказал по секрету парень из места персиковых роз.

— Я и не сомневалась в нас.

И Джастин приподнялся, чтобы заключить мои губы в плен своих. Этот поцелуй был настоящим. Не похожим на те, что были у нас раньше. И я больше не была такой скованной, потому что чувствовала взаимность и то, что это нужно не мне одной.

Теперь мы нуждались друг в друге.

На вокзале Эдмонтона на нас падали осуждающие взгляды — молоденькая девчушка бежала с мужчиной, держа его крепче обычного, целовалась с ним, не стесняясь.

Джастин поймал такси, и мы запрыгнули на заднее сидение. Мне, как и раньше, нравилось смотреть на него профиль.

Близился закат. Мы мчались по главным улицам шумного города, где сплошные витрины и яркие вывески, где скопления людей, шумные компании, весёлые лица. Мы с Джастином смотрели по сторонам и, каждый раз когда встречались взглядами, улыбались, едва не смеясь, от чувства, что переполняло нас обоих.

Проезжая парк Forte Edmonton, мне показалось, что я увидела копию Томми. Я даже выглянула через заднее окно автомобиля, чтобы убедиться. Это был он. Такой же брюнет с очаровательной улыбкой. Он обнимал какую-то особу со спины, и они выглядели счастливыми.

— Что такое? — спросил Джастин, заметив мой интерес.

— Рада, что люди живут дальше, — я поджала губы, немного кивая головой.

Я была действительно рада, что человек, которого я покинула, теперь был не один. Конечно, я не могла быть уверенной, что это любовь всей его жизни, что у них, вообще, что-то есть. Но он улыбался и, мне кажется, это было главным показателем того, что он чувствовал себя неплохо.

Какой бы тяжелой не была ситуация, очень важно не поддаваться унынию. Человека могут преследовать неудачи раз за разом. И с каждой ямой, о которую ему приходиться оступиться, он склонен чувствовать себя более неуверенно. И если потерять контроль над своими эмоциями, можно совсем заблудиться в том, к чему ты хотел прийти. Куда более важным и нужным действием в любой тяжелой ситуации является умение выпрыгнуть из воды, глотнуть свежего воздуха и плыть дальше.

Старый железнодорожный мост — место, которое я озвучила таксисту. Оно ни сколько не изменилось с того дня, как я была здесь в последний раз. Мы вылезли из такси и я застегнула куртку прямо до подбородка. Было ветрено, солнце уже заходило. Джастин следовал за мной, он смотрел больше под ноги, чем на красоту открывающегося пейзажа. И пусть это был не Лос-Анджелес, но вид был более чем приятный. Летом, конечно же, здесь было куда более красивее и зеленее, но даже во мраке серых красок я ловила любовь, которая тянула меня сюда как магнитом.

Когда мы жили в Эдмонтоне, я любила приходить сюда и просто смотреть вдаль, незаметно теряя время. Ещё я любила вставать на рельсы, когда слышала, что едет поезд. Я любила стоять долго, пока мне гудели водители. И, конечно же, я не планировала самоубийство, лишь проверяла свою смелость. Чувство, когда по телу бегут мурашки, а эта железная махина становится всё ближе и ближе и, приближаясь, увеличивается в разы — с мелкой муравьиной точки в дали до огромного и пугающего монстра.

Были случаи, когда меня отлавливали взрослые, ругали прохожие за такие проделки. Возможно, я не понимала, чем рисую, желая проверить себя на смелость.

Только сейчас я осознавала всю противоположную сторону самопроверки. Родители, кто потратил свои лучшие годы на моё воспитание, могли потерять меня за считанные секунды, что я тайком проводила здесь. А ведь они однажды решились на эти неудобства, родили меня, отказывая себе во всём. Ведь правда, в то время всем было тяжело — и с детьми, и без. Но они решились на этот благородный шаг, и они сделали из меня человека, пусть и не идеального. Они пожертвовали своей молодостью, временем. И для чего? Чтобы их ребенок бросался под поезд? Почему мне никто не вправил мозги? Даже мимо проходящие люди не могли воздействовать на мой подростковый ум, в котором только самобичевание и отрешение — я всё сделаю сама.

И вот, мы с Джастином дошли до середины моста. Я скинула рюкзак с одного плеча и полезла рукой во внутрь. Я нащупала там самолётик, уже слегка помятый, и вытащила его.

— Что ты собираешься делать?

— Отпустить прошлое, — сказала я. — Есть такая техника, когда рекомендуется написать наболевшее на листе бумаги и сжечь его. Но, помнишь я рассказывала тебе о девочке с самолётом. После этого у меня родилась идея — написать, что лежит на душе, и запустить самолет здесь, в городе, который мы так любили.

Он какое-то время смотрел на меня, отчаявшуюся, распрямляющую бумажный самолёт, а после спросил, нет ли у меня бумаги с ручкой. И меня с головы до пят пробрало чувство благодарности за то, что он своей инициативой поддержал меня.

Поделившись бумагой и ручкой, я отошла в сторону и принялась снова, как раньше, завороженно наблюдать за городом, уходящим в сон.

Когда я обернулась, Джастин уже сидел на рельсах и что-то выводил на бумаге, положив её на колено. Свободной рукой он подсвечивал экраном телефона свою рабочую область.

Ветер ерошил светлые волосы Джастина. Я смотрела на него с восхищением, ведь он, тоже однажды потерянный, теперь хотел жить дальше. И более того — идти дальше со мной.

Я не торопила его. Стояла в стороне, разглаживая пальцами свой самолёт. В ночь, когда я решила сорваться в Эдмонтон, я написала:

Дорогой и любимый Маркус!

Маленький наш умелец.

Как же больно отпускать тебя насовсем и мириться с мыслью, что больше ты не придёшь. Я была самой плохой сестрой, ты это и сам прекрасно знаешь.

Я ревновала родителей и таила на тебя обиду за то, что ты воровал у меня их внимание. Извини, что осмысление приходит с опозданием. Увы, люди ценят, когда теряют.

Я никогда больше не смогу тебя обнять, но буду жить с памятью о лучшем дне, когда мы встретимся и обнимемся вновь там, на небесах, и я больше не посмею тебя терять.

Знаешь, Маркус, боль навсегда со мной. Но она приятна тем, что держит воспоминания. И я никогда не прощу себе твою утрату. Ты для меня маленький, но герой. Я отрицала свою любовь, прятала её и непризнавала. Но я люблю тебя самым теплым чувством...

Когда Джастин убрал телефон в карман и начал сворачивать лист в самолёт, я повернулась лицом к реке, над которой и был возведён мост. Я понимала всю серьёзность своего намерения отпустить. Стоя в тишине и вспоминая голос Маркуса, я перебирала строки, что вложила в самолётик.

Ко мне подошёл Джастин и обнял одной рукой за талию. Мне было легче оттого, что я не одна.

— Ты же со мной? — спросил он, крадя мой вгляд.

— С тобой, — безоговорочно согласилась я.

Какое-то время мы стояли молча. Каждый думал о своём и готовился запускать самолёты в полёт.

«Я люблю тебя, Маркус. И всегда любила» — сказала я про себя. — «Прости, что уделяла тебе недостаточно времени и была не той сестрой, о которой ты мечтал».

Мне правда хотелось быть услышанной Маркусом. Он должен был узнать о моих переживаниях. Поэтому, когда Джастин начал вслух вести обратный отчёт перед запуском самолётиков, я сосредоточилась, и, на счёт три пустила его по ветру, негромко произнося:

— Люблю тебя.

Джастин обнял меня, положив руку на моё плечо. Он знал, кому я посылала свои слова. Мы следили, как запущенные фигурки из бумаги летели по ветру вдоль реки, после чего опустились на ровную гладь недалеко друг от друга и остановились. Я представила, как постепенно намокают буквы, растворяются чернила. И слова исчезают с этого мира, переносятся в другой — где Маркус может прочитать их. Мне было необходимо его прощение.

Мы не стали смотреть, как самолётики преобразятся в водные кляксы и утонут. Повернувшись друг к другу, Джастин поцеловал меня в лоб.

Возможно, это была не правильная мысль, но Маркус подарил мне Джастина.

Через страдания, поиски точек касания, боль, через разногласия и упрёки, через громкие слова и недопонимания, через помощь и её принятие мы, наконец, могли слышать друг друга и принимать то, что мы стали близкими.

У меня было ясное ощущение, что через всё это я должна была пройти, чтобы обрести своего человека. Чтобы пересмотреть ценности и понять, кто друг, кто враг. Иногда мы смотрим не в ту сторону, или не через те очки, что нужно, и сбиваемся с пути...

Я вела Джастина через окольные пути к остановке. Мне казалось, он улыбался, как и я, воодушевленная новой жизнью. Я не хотела возвращаться в Шавиниган, но это было неизбежно. Вернуться к родителям и хотя бы обсудить с ними переезд, я была должна хотя бы по той причине, что я больше не хотела терять близких. Близкие должны ими и оставаться.

На остановке мы долго-долго обнимались, ожидая общественный транспорт.

— Почему-то мне хочется танцевать, — призналась я, украдкой смотря на Джастина.

— Но тебя не впустят ни в один из клубов, — усмехнулся Джастин.

— Тогда давай потанцуем здесь?

Я представила, как неожиданно ему было услышать такое предложение. Но он не растерялся, вынул из кармана телефон и включил музыку. Было темно и свежо. Пахло эйфорией, а бабочки в животе делали из меня одной из самых счастливых людей. Мы танцевали с Джастином на бордово-малиновом закате и смеялись, как дети, не знающие боли.

И я кружилась, замечая лишь то, как смываются дома и деревья, и как сияют глаза Джастина — тёмные по натуре. Раньше я бы постеснялась танцевать посреди оживлённой улицы. А сейчас я училась жить своей жизнью, не зависящей от мнений окружающих. И, по-моему, у меня неплохо получалось.

Мы слишком увлеклись, что едва успели заскочить в уже отъезжающий автобус. Заливая салон своим хохотом, мы прошли в конец автобуса и упали на самые последние места. Это как сидеть на последнем ряду в кинотеатре — присутствие рядом человека, который тебе нравится, затуманивает голову и влечёт к поцелуям. Я теряла голову от Джастина, отвлекалась на шум открытия дверей, и снова возвращалась к поцелуям.

Взрослый, симпатичный и до безумия близкий человек — больше не собирался причинять мне боль. Он прижимал меня к себе, боясь отпустить. Он тонул во мне так же искренне, как я — в нём. Это чувствовалось. Любовь невозможно спутать с чем-то другим. Любовь. Она либо есть и ты её чувствуешь, либо её нет и в твоей голове только без умолка играющие сомнения по каждому поводу.

— А куда мы едем? — наконец, спросил Джастин.

— Я думала, что ты знаешь, — я засмеялась и на мгновение отвернулась.

— Можно подумать, это я жил всю свою сознательную жизнь в Эдмонтоне, — он тоже засмеялся.

И мы вышли на следующей же остановке. Было очень темно, и на улице, где мы находились, горело всего несколько фонарей. Нам пришлось немало пройти пешком, чтобы найти, наконец, гостиницу.

Пока Джастин заполнял бумаги на ресепшене, я сидела на кожаном диванчике и смотрела телевизор, что играл на минимальном звуке. Ведущий рассказывал правила интеллектуального шоу, но я толком ничего не расслышала.

Когда Джастин освободился, я подбежала к нему. Он снова бережно взял меня за руку и провёл в лифт. Мы поднялись на седьмой этаж. Здесь коридор был застелен красным ковром, идти по нему было сплошное удовольствие — мягко и не шумно.

Я не хотела спать, но предвкушала наш отдых в номере. И когда Джастин открыл дверь, я мигом нырнула в комнату.

Здесь было скромно, но со вкусом. Небольшая комната с двухместной кроватью, что сразу привлекла мой взгляд, была светлой. Над кроватью весела картина с чёрно-белой абстракцией, напротив — небольшой телевизор.

Я скинула куртку на постель, а после обратила внимание, что наша комната имела балкон, и сразу же двинулась к нему. Джастин последовал за мной.

Только ветер наводил шум. Я упёрлась руками о балконные перила, а Джастин встал прямо за мной и поцеловал меня в шею.

— Как же хорошо, — протянула я. — Дорога, мост, ты. Я так благодарна тебе за то, что ты поддержал идею сломиться в неизвестный тебе город, написать письма прошлому, запустить самолёты. Ты не медля включил для меня музыку... Ты вдыхаешь в меня жизнь, Джастин, — я повернулась к нему, чтобы сказать ему в глаза, — и я люблю тебя. Всё что было до это нужно было пройти для того, чтобы оказаться здесь, ты понимаешь?

— Ты такая маленькая, а такая мудрая, Мия, — он снова прильнул к моей шее страстным поцелуем.

Он нежно облизывал мою кожу и томил дыханием. У меня вскружилась голова, и я так быстро почувствовала неописуемое влечение к Джастину. Я отстранила руками его лицо от своей шеи лишь для того, чтобы поцеловать его горячие губы. Это было страстно. Это заводило.

Джастин, сжимая руками мою талию, повёл меня обратно в комнату. Я ничего не видела и не хотела. Я желала лишь чувствовать и поддаваться своим ощущениям. Чувствуя себя достаточно расслабленно, я полностью отдавала Джастину в руки своё тело.

Он уложил меня на постель и снова принялся целовать. Я тяжело вздыхала и наслаждалась нашим уединением.

Я уснула быстро, но всю ночь ёрзала на кровати, смотря неспокойный сон. Мне снова снился Маркус. Он водил меня по тёмным комнатам, где были груды мусора, среди которого конкретных вещей было не разобрать. Я отчётливо чувствовала запах сырости, что витал между нами. Маркус шёл вперёд уверенно, словно знал это место. Он освещал свою дорогу фонарем, а мне приходилось идти практически вслепую.

— Что это за место? — спросила я.

— Домик, — спокойно ответил Маркус. — Его построил не я.

— А кто?

Меня пугал наш диалог. Спокойствие Маркуса и нагнетающая атмосфера. Он вёл меня всё глубже в дом, мы проходили через множество пустых, но забитых хламом комнат. Перебывая в непонятных ощущениях, я оступилась и чуть не упала.

— Его построил мужчина, — Маркус обернулся, словно чтобы проследить, иду ли я дальше.

— А где этот мужчина?

— Пошёл привести мне друга.

Я не успевала за братом, поскольку держать равновесие, когда не знаешь, что находится под твоими ногами, — дело не из простых.

— Что значит друга, Маркус?

— Он заставляет меня копать.

— Копать что?

И, снова наступив на что-то неправильной форм, я упала вниз. Маркус пошел дальше, несмотря мне в след и не реагируя на мои крики. А дальше я обнаружила самое страшное. Прямо подо мной лежали холодные неподвижные тела. И теперь в нос бил не запах сырости, а гниль человеческой плоти.

Я закричала и проснулась в поту. Моё дыхание было учащённым, а сердце вот-вот собиралось выпрыгнуть из груди. Джастин спал крепко, положив руку на мой живот.

Протерев лицо ладонью, я потянулась за телефоном. На дисплее показалось время — три тринадцать. Жуткий сон не выходил из моей головы и я до самого рассвета не сомкнула глаз.

Мне было страшно, ведь предпосылок к такому сну не было: я не смотрела ужасы на ночь, не думала о плохом и не устраивала истерик, что могли повести за собой сбой в моём психологическом настроении.