Глава 5
Моё утро началось в обед. Ночью мама пару раз сбивала мне температуру и столько же раз я переодевалась, потому что одежда становилась мокрой, хоть отжимай.
Я собиралась спросить еë прямо, но так и не решилась. Мама так переживала за меня, когда градусник показал больше тридцати девяти. Носилась со мной и с чаем, а я смотрела на неё и хотелось просто прижаться, как можно ближе.
Карина специально ходит туда–сюда и гремит всем, чем можно, чтобы я поскорее проснулась. А я уже, пятнадцать минут назад и лежу, отвернувшись к стене.
Просто не хочу её видеть.
Ничего не хочу. Даже шевелиться. Хочу тихо лежать и рисовать глазами. Мне уже лучше и с пóтом вышла вся простуда.
Карина снова влетает в комнату. Чувствую её дыхание у своего лица:
– Там твой Ромашка уже всë печенье съел! – шепчет на ухо. – Ты долго ещё будешь валяться? Если не встанешь, то будешь пить чай с таком!
Я открываю глаза.
– Он здесь?
Она опускает перед моим носом карточку с автографом вчерашней группы и подписью, что это для меня.
– Готова забрать еë за временное перемирие.
– Нет, это моë!
Зря я, что ли, вчера столько страдала? И морально и физически. На мгновенье улыбаюсь, но делаю грозный взгляд и поворачиваю голову.
– Ты же меня ненавидишь?
– Ой, можно подумать, ты поверила! – цокает и кричит в сторону двери. – Рома, она проснулась! – и тут же снова наклоняет голову, и шепчет. – А он и правда, шедевр!
Поворачиваю голову в сторону двери: силуэт Ромки стоит в проёме, не решается зайти в девчачью комнату.
– Карина, ты нас не оставишь на пять минут? – просит еë и ждёт, когда она выйдет.
На пять?
Не на одну, а на пять?
О чем с ним можно говорить целых пять минут?
Карина кивает, сидя на моей кровати, и, помедлив, делает мне замечание полушепотом:
– Никита, всë равно круче!
Так я и думала. Она уже не злится, а я из-за неё вчера себя чуть не похоронила без почестей.
Классика наших отношений!
Карина выходит из комнаты, а Ромка, наоборот, зайдя, закрывает плотно дверь.
– Не забывайте, что родители дома! – слышим Каринкину усмешку и мамино замечание ей, чтоб не лезла, куда не следует.
Я сажусь на кровати и подтягиваю одеяло, поправляю волосы.
– Могу присесть? – он указывает на освободившееся место в ногах.
Киваю.
Ромка сдвигает простынь с сердечками и садится. Он смотрит на меня и начинает разговор банально и вежливо.
– Привет! Как ты? Как нога?
– Нормально. – отвечаю и не понимаю цель его визита, и прячу глаза под рукой, которую выставила козырьком.
Вчера Ромка оказался как–то в тему, а сейчас – совсем не очень! У меня засаленные волосы, еще не умывалась. Такой меня видели только родственники и то, самые близкие. Даже Ленок меня знает только с макияжем и прической. Если сейчас еë сюда привести, она будет меня искать, наверное.
Ромка продолжает, молча, смотреть и я не выдерживаю пристального внимания с его стороны:
– Ты меня смущаешь! Пришёл посмотреть какая я страшная?
– Нет. – улыбается. – Просто зашёл узнать, как твоё здоровье, отдать автограф и прикрыть.
– Прикрыть?
– Ну, ты вчера сказала, что тебя некому прикрыть... .
– А–а.... Я, наверное, бредила. Вроде всë обошлось. На меня не кричали, не били и даже поили чаем. Тебя, говорят, тоже! – украдкой смотрю на дверь и между нами снова нарастает неловкое молчание. – Значит, прикрыл?
Добавляю. Мне стало интересно, что же он такого сделал, на что он готов ради меня.
– Думаю, да! Прикрыл.
– За чаем обсудил с мамой еë любимых турецких актёров? – улыбаюсь сомкнутыми губами.
– Это да. – он усмехается в ответ. – В общем, я сказал, что....
– Подожди! – я внезапно его прерываю, выпрямляюсь на кровати и припадаю ухом к стене, глядя прямо ему в глаза.
Карина, зараза, подслушивает в зале, даже громкость телевизора убавила, шпионка.
– Давай пересядем на диван? – неестественно улыбаюсь и машу в сторону.
Ромка кивает. Совершенно забыв, что на мне давно не пижама, а просто футболка выше середины бедра, которая прикрывает только то, что необходимо, но никак не мою скромность, я отпускаю одеяло и, хромая, направляюсь к дивану.
Слышу за спиной Ромкино кряхтение. Он берёт моё одеяло и, протягивая, подходит и отворачивается в сторону кресла напротив.
– Я тут сяду!
Стараясь не смотреть, как я кутаю нижнюю часть тела, он вальяжно садится в кресло. А я отворачиваю голову и прячу довольную улыбку.
Всё–таки посыпались его крошки! Но мне уже всë равно.
Я, как индианка в сари, в одеяле сажусь напротив на диван, и уже уверенно смотрю в глаза.
Он на моей территории. Обезоружен!
Нет ничего приятнее на свете, чем Ромкины щëки в красном цвете?
Шекспир – гений! Можно любую чушь под него срифмовать.
– Так и что ты сказал маме, как ты смог меня прикрыть, мой ры... – опомнившись, окончание «царь» получается неуверенно тихим.
Он щурит взгляд, будто раскусил мою актёрскую игру в роковую женщину.
– Я убил двух, а, может, и больше зайцев! Сказал твоей маме, что мы встречаемся, поругались в баре, и ты в отместку поцеловалась с этим... как его? Ну, кретин который! И так увлеклась, что подвернула ногу. Но под вечер мы помирились. Поэтому – мир, дружба, жвачка!
Он говорит эти слова, а у меня всë сквозняком проскакивает через уши.
Индианка во мне изображает непреднамеренное удушье одеялом, как в ужасных индийских блокбастерах.
– Чë? – единственное, что могу ответить.
– Твоя мама сразу успокоилась. Потому что – что?
Всё ещё не догоняю ход его мыслей и вообще его дурацкую инициативу, поэтому просто вопросительно выпучиваю глаза, и жду продолжения.
– Первое и единственное – ты всегда под присмотром!
Похоже это у него проблемы с головой. Что он несёт?
– Твои плюсы, – он продолжает, и загибает пальцы по одному. – Я отвожу и привожу тебя со школы, – ты опять же под присмотром; второе – все концерты в баре для тебя – всегда бес–пла–тно! Также ты можешь делать, что хочешь, а я тебя всегда прикрою, потому ты, якобы, будешь со мной! И третий, и самый жирный – я готовлю тебя в театральный! Гениально?
Он откидывается на спинку кресла и довольный ждёт моего ответа.
– Нет... нет. И нет! А меня не надо было посвятить в свои планы по моему прикрытию? Мне что, теперь врать родителям?
– Вообще–то я тебе утром писал, но ты не ответила. Я подумал, что тебя наказали и, как мужчина, взял всë в свои руки!
– Вообще–то я тебя об этом не просила и, почти при смерти лежала в постели и, спала! Я даже не в курсе, что у тебя есть мой номер! – стараюсь орать на него шёпотом. – И почему вдруг такая благосклонность ко мне, а?
Он зависает на доли секунды:
– Потому что... Марамушта! – выпучивает глаза, но тут же выдыхает и, наклонившись ко мне, смотрит в глаза своими синими, озëрными, океанскими. – Ладно, мне нужна твоя помощь....
Я отстраняюсь и хмурю густые брови.
Понятно! Вот она вся его благосклонность, – корысть называется.
– В общем, вчера какая–то... даже не знаю, как поприличнее еë назвать! Пустила слух о том, что я свалился с радуги, прямо из Москвы! Понимаешь?
– Нет... – делаю вид, что вообще не понимаю, о чем он, и эта какая–то – точно не я. – И что?
– А то, что я всю жизнь выстраиваю образ правильного пацана! Прямо пацанского пацана, понимаешь?! А из–за какой–то... – он в бешенстве растопыривает ноздри. – Я теперь для всех – заднеприводный!
Боже, сколько у нас оказывается общего!
Я путана, он с радуги – нашли друг друга два одиночества!
– Да меня с утра замучали слать всякие мемы! – он вскакивает с кресла, достаёт из заднего кармана свой телефон и показывает мне картинки.
Они, и правда, смешные! Больше потому, что его физиономия приставлена криво. Я улыбаюсь, но тут же замечаю Ромкин недовольный взгляд, и делаю серьёзное лицо, глубоко понимающее, но не одобряющее проблему.
– В общем, я всем сказал, что это не может быть правдой, потому что мы с тобой вместе. Ты официально теперь моя девушка!
– Что? – я тоже вскакиваю с дивана, совсем забыв про лодыжку, и осуждающе на него пялюсь. – Нет, нет и нет! Почему вообще я, а не твоя вчерашняя? У неё неплохо вроде получалось!
– Не, она не подходит... Еë никто не знает! А тебя здесь все знают, плюс – ты красивая, половина посёлка по тебе слюни пускает.
Спасибо, конечно, за комплимент, но...
– И что? – всё ещё не понимаю, что к чему.
– Ну... если я буду с тобой, то ни у кого не будет сомнений, что я не радужный, понимаешь? Если я добился тебя, саму Верóну!
Санта Клеопатра!
Звучит, будто я сама Клеопатра. Приятно, но...
– Нет!
– Почему? Ты только выигрываешь!
– Во–первых, ты меня бросил семь лет назад.
– Я тебя не бросал! – он делает огромные глаза.
– Бросал!
– Нет!
– Да! – ещё слово и я ему точно врежу!
Конечно, он не знает, как я страдала и ненавидела! Ему не понять мои чувства!
В дверь стучат и, мы машинально, синхронно кричим: «Занято!». Но бестактная Карина всë равно заходит. Улыбаясь, она бегает глазами от меня к Ромке:
– Мне надо телефон забрать. – извиняясь, она проходит между нами за своим мобильником к столу.
От нас искрит и есть вероятность, что на обратном пути Каринку шибанет током.
Она снова протискивается между нами и, закрывая дверь, добавляет:
– Можете продолжать.
Ромка следит недовольным взглядом, как закрывается дверь:
– Я тебя – не бросал! – он повторяет свистящими шипящими и перенаправляет искры из глаз на меня. – Я не мог бросить того, с кем даже не встречался! Тебе было всего десять, а мне шестнадцать. – он жестикулирует почти как итальянец, – Пика–пика? – и стучит указательным пальцем по своему виску.
– И что? Любви все возрасты покорны! Пушкин знал, что говорил!
– А то, что ещё пару лет и меня бы привлекли к ответственности за совращение... – он сканирует меня с ног до головы. – малолетних!
– Так мне и сейчас нет восемнадцати! Это не совращение?
– Сама же сказала... чуть–чуть и будет!
О! Это уже становится смешно! То есть для капли алкоголя, чтобы расслабиться – это не считается, а для того, чтобы встречаться с двадцатитрехлетним – да?!
Что за двойные стандарты?
– А во–вторых, – продолжаю нагло смотреть ему в глаза, – я другому отдана и буду век ему верна, понял? Поэтому спать с тобой, даже в своих страшных снах, только потому, что тебе надо кому–то доказать, что ты мужик – не бу–ду!
– Не ве–рю!
Не понимаю, это он сейчас про что: как режиссёр про мою актёрскую игру или не верит, что я с ним спать не буду? Или не верит, что у меня кто–то есть?
– Не, ну... сейчас нет... но моим первым и единственным не будет кто–то отсюда! По–твоему я зря выстраиваю международные отношения и сижу на сайте знакомств? Выйду замуж за итальянца и уеду отсюда в солнечную Италию.
Он заливается искусственым смехом:
– За того Марко, любителя ветчины? Самой не смешно?
– За Марко, или Фабио, или Антонио, – у них много красивых имён, но это совсем не твоё дело, кому я отдам свою честь! Понятно?
Ромка уже не смеётся, и сканирует меня, плотно сжав губы. А я стою обезоруженная и смотрю на них.
По ногам дует, и поэтому, немного остыв, наклоняюсь к одеялу.
Там за дверью родные, наверное, стоят с семечками или попкорном, и слушают наши разборки в духе маминых любимых сериалов.
Ромка тоже успокаивается и, помогая поднять, берёт меня за руку:
– Верон! Это ненадолго! Поступишь в театральный и мы разбежимся! За это время все поймут, что всё это слухи, и я, заодно, найду эту... – он втягивает ноздрями воздух. – с языком без костей!
Смотрю, сглотнув подступивший ком. Она перед тобой, сладкий!
– Я с тобой спать не буду! – повторяю шёпотом.
– И не надо! – Ромка воодушевляется, понимая, что почти уболтал. – Для этого я найду кого–нибудь!
– Но чтобы ни я, ни кто другой не знал. Мне не нужна репутация той, которой изменяют направо и налево!
Быстро же я согласилась!
– Понял, без проблем! – он радостно кивает.
– И я имею право общаться на сайте знакомств с итальянцами!
– Без проблем, Верон! Если хочешь, могу даже помочь выбрать того самого, кому навеки отдана?
– Сама разберусь!
Смотрю, прищурившись. Пугает если честно, вся эта идея.
– Опять же, это будет для тебя отточка актёрского мастерства! А? Сплошные плюсы! – протягивает руку для рукопожатия. – Мир, дружба, жвачка?
Зачем продавать то, что давно уже продано, сладкий? Усмехаюсь в уме, а сама боюсь того момента, когда он узнаёт, что слух пустила я.
Жму неуверенно руку и мысленно снова себя хороню.
Поступление в театральный и бесплатные концерты – самая вкусная наживка!