Часть четвертая. i. Виталя
Проставьте себе плюшевого зайку. Под два метра в вышину. Он бело-розовый. Глазки-пуговки. При нажатии слабо и невразумительно пищит. Его совершенно не хочется обнимать и тискать – слишком уж огромный. Зато постоянно думаешь: «Нафига он нужен?» Примерно так и с Виталей: о чём думал создатель, когда в мир явился этот мальчик? Когда я разговаривала по телефону с его матерью, то думала: «Она действительно существует! У Витали есть мать!» А ещё у него есть отец, который понимает, что тратить деньги на экскурсию в Спасское-Лутовиново, где рос угнетаемый материнской любовью Тургенев, абсолютно не рационально. Виталя с ним согласен и даже сумел подсчитать, что на эту сумму можно купить рокерские перчатки без пальцев и футболку. Что для этого ребёнка даже гениально.
Ещё у Витали есть брат, который был наркоманом, потом задолжал кому-то бабла и укрылся от кредиторов в монастыре. Виталя не хочет пройти по стопам старшего брата. Ещё у Витали есть бабушка, которую он иногда посылает на три всем известных буквы. За это его наказывают домашним арестом. Зимой Виталя купил басуху и теперь учится играть. Играть пока не умеет, зато постоянно повторяет: «Басисту всё можно». В его случае вседозволенность не зависит от музыкальных инструментов и прочих условностей. Он этого не знает наверняка, но уже догадывается.
У Витали есть велосипед, на котором работает только передний тормоз. Однажды он ехал на нём ночью, пьяный, с горки. Воронцов мне рассказал про эту поездку не менее трёх раз. Почти подряд. Я ответила, что, вероятно, это аллегория всей жизни Витали. Воронцов не знал значения слова «аллегория», но спросить постеснялся. Виталя не знал такого слова и подавно. Единственным человеком из присутствующих, кроме меня самой, прояснить смысл сказанного могла Ольховцева, но обременённая тяжкой ношей, она не была настроена на беседу.
Я уже начинаю подозревать, что рассказ получится бессистемным, как сам Виталя. Боюсь, по-другому не получится: мои воспоминания вынуждены бегать туда, сюда, обратно. Чтобы рассказать о Витале, надо быть Виталей. Хотя бы попытаться.
Мы познакомились внезапно: я думала, что знаю уже всех учеников моего любимого класса, пока однажды не появилось лицо мне совершенно не знакомое. С первого взгляда было ясно, что класс ему немного маловат, да и тесноват, наверное. Поскольку дело было прямо накануне контрольного диктанта, я решила сразу узнать, чего мне ждать и опасаться. Вызвала незнакомого мне мальчика к доске. Он не умел писать. Нет, не грамотно писать. Просто писать он толком не умел. Его тетради – а у него были тетради! – напоминали мне об ученице, которая была у меня в далёком прошлом. Девочка-армянка, она не говорила по-русски и перерисовывала буквы без всякого понимания. Виталя делал примерно от же, только по причине сильнейшей рассеянности внимания он ещё и постоянно что-то исправлял и вычеркивал. В его почерке преобладали горизонтальные линии. Его письмена напомнили такие заборчики из веток в этническом стиле... пока Виталя наводил на доске тень на плетень у меня начиналась нервная икота.
- Вы что, издеваетесь? – задала я вопрос, не Витале - классу.
- Нет! Виталя у нас такой, – сказали дети.
- Виталя, как ты будешь писать на следующем уроке... Контрольный. Диктант?
- Не знаю...??
Мне показалось или он ответил с вопросительной интонацией?
Как он вообще писал диктанты все эти годы? Как его до восьмого класса доучили? На литературе Виталя снова пошёл к доске: пересказывать «Житие Сергия Радонежского».
- И вот когда он был.. ещё.. ну когда он был внутри. Этого... - Виталя делает неопределённые движения руками - он показывал чудеса, когда он был... ещё.. Ну как это сказать? Он был ещё в животе своей матери. Вот.
- Там сказано «во чреве», Виталя, но ты мог сказать просто «ещё до рождения».
Вообще никогда не думала, что пересказ чего бы то ни было может быть столь мучительным, как для ученика, так и для учителя.
Я, наконец, осмелилась заговорить с Ириной Александровной о Витале только в конце первой четверти. До последнего не исключала мысль, что он просто прикидывается. Тогда я ещё опасалась называть вещи своими именами. Под вещами подразумеваются ученики. И вот говорю я Ирине Александровне:
- Виталя.. Он действительно...
Пытаюсь подобрать корректную лексику. А Ирина Александровна улыбается как Будда и говорит:
- Он дурачок.
- О...
- Он добрый, безобидный. Но требовать от него что-то бесполезно. Виталя дурачок.
Ух ты! Я ещё ни разу в жизни не учила настоящего дурака! Он у меня первый, предчувствую, что будет не менее волнующе и незабываемо, чем первый сексуальный опыт.