Совет на будущее

Ночь — пора зловещих сторонников тьмы, что вначале трусливо прячутся в стенах, в тени от едва колыхающихся штор, в сознании, обдавая холодом дрожащее тело, но затем — почуяв вседозволенность и раскрытые перед собой двери, начинают так нагло и стремительно впитывать в себя жизненные силы, заставляя людей срывать горло от кошмаров.

Микки всю ночь сторожила беспокойный сон племянницы, каждые полчаса прикладывая ладонь ко лбу девочки, что ворочалась во сне и тихонько постанывала от внутреннего дискомфорта. Капельки пота стекали по раскрасневшемуся лицу, пока в её сознание врезалось изувеченное лицо сестры, что корчилось от боли, но, смотря в глаза Нами, она лишь улыбалась. И плакала. Безмолвное прощание взглядом, девочка всё понимает, но сделать ничего не может — чем быстрее она бежит к телу сестры, тем дальше от него оказывается.

Подрывается среди ночи резко, с уст срывается имя старшей, и Нами плачет. Плачет горько, пока тётя, сидевшая всё время рядом, обнимает и поглаживает девочку по мокрым волосам. Хмурится. Тяжёлое предчувствие давит на грудную клетку, собираясь внутри комом размером с футбольный мяч, не позволяющим сделать глубокий вдох. И выдох.

Дышать в этой ситуации становится единственным островком спасения, дабы не поддаваться беспочвенной панике. А паника эта с каждой минутой ощущается всё отчетливее и расползается по телу импульсами напряжения.

— Как ты себя чувствуешь, пчёлка? — Микки проводит ладонью по лбу, заправляя за ухо прядь светлых волос.

— Голова слегка побаливает, — Нами трёт глаза и щёки, собирая недавние слёзы с покрасневшей кожи.

— Ты снова плакала во сне. Может, расскажешь всё-таки, что тебя так беспокоит?

— Мне снилась Юри. Третий день уже снится, и сон почти одинаковый — сначала она плачет, а потом видит меня и улыбается. Знаешь, ощущение, словно она решила попрощаться.

— Ну-ну, Ми, это же всего лишь сон.

— Нет, ты не понимаешь…

Нами протестующе подняла руки, отрывая ладони тёти от себя. Слишком резко и неожиданно, женщина одарила девочку сочувствующим взглядом, видя, как та отползла от неё в угол кровати и сжалась в комок. Подобное поведение уже не вызывало бурную реакцию и кучу вопросов у женщины, которая третий день наблюдает, как от кошмаров страдает младшая Симидзу, но впервые девочка решила сказать о том, что ей снится.

— Нами, прости меня. Я не думала, что тебя расстроят мои слова. Но если хочешь, если тебе станет легче от этого, можешь поделиться со мной о том, что тебя беспокоит.

Нами понимала, что все её необоснованные подозрения проигнорируются, от того сидела, пару минут соблюдая тишину и обдумывая следующие слова. Сумасшедшей показаться не хотелось, отнюдь, девочка понимала, что повлиять на развитие событий не сможет, прямо как в том чёртовом сне, но поделиться этим становится жизненно необходимым настолько, что слова сами вылетают из горла.

— Этот сон не даёт мне покоя. Я вижу её издалека, лежащей на полу. Она плачет, а потом, когда видит меня, начинает улыбаться. И смотрит прямо мне в глаза, знаешь, как будто извиняется. Что-то не так. Она собралась меня бросить, да?

— Что? Нами, ты обижена на неё? За то, что она тогда не попрощалась?

— Конечно! Она же всегда со мной прощается, — Нами обижено надула губы, сдерживая в себе всхлип.

Микки умилилась такой реакции, подзывая к себе девочку. Та вяло поднялась и на четвереньках подползла к тёте, залезая той на колени, вспоминая про подобные махинации, только с Юри — как Нами находилась на руках у сестры, пока та, после учёбы, замученная, сидела с ней ночами и читала. Каждую ночь. Потому что Нами боялась оставаться одной. В темноте. В тишине.

Младшая Симидзу помнит ту тишину, когда она спросила у Юри про родителей. Помнит ту темноту, в которой засыпала в тётиной квартире.

Они следят за ней.

Тени, что прячутся в ночи, ждущие своего часа, чтобы помучить девочку кошмарами, которым нет конца. Они начались сразу же после переезда. Когда Нами, окружённая любовью и заботой, родителями с сестрой и семейным уютом вдруг оказалась в чужой холодной квартире с тогда ещё малознакомой для неё тётей.

Юри — была её лучом в этой тьме, не позволяющим тёмным монстрам атаковать детский разум и ломать его под своим напором. Но сейчас Юри нет рядом, а сознание подкидывает картинки далеко не обнадеживающие.

И Нами верит — в этом есть смысл.

  
— По секрету, перед её отпуском мы разговаривали, и Юри решила забрать тебя к себе. Наверное, она слишком занята обустройством твоей комнаты, ты не переживай и не злись на неё, пчёлка. Знаешь же, она не хотела тебя обидеть. И никогда бы этого не сделала.

Девочка зашевелилась, её глаза радостно запылали, а руки вцепились в Микки, крепко обнимая. Эта прекрасная новость на миг затмила все переживания, но та, почти обречённая улыбка Юри продолжала таранить сознание, заставляя младшую задуматься.

— Помнишь, когда Юри сломала руку?

— Вот это вопрос… Помню, конечно. Она тогда вообще на ровном месте упала.

— Я в тот день плохо спала, помнишь? Мне снился кошмар.

— Помню-помню, ты всю ночь ворочалась, а на…

— А помнишь, когда она отравилась? — девочка бесцеремонно перебивает ничего не понимающую тётю, которая только начала складывать всю цепочку её вопросов в одно целое и понимать, к чему ведёт Нами.

— В ту ночь тебе тоже снились кошмары?

— Да! Микки-оба, я чувствую, что-то не так. Давай ей позвоним?

— Милая, посмотри на время. Два часа ночи за окном, она спит. Давай ты тоже ляжешь спать, а утром подумаем над этим. Хорошо?

— Ладно, — грустно вздохнула Нами, завалившись на кровать. Микки легла рядом, приобнимая малышку, которая только минут через десять заснула, уместившись на её груди.

Микки и правда всегда удивлялась, насколько крепкими были узы сестёр Симидзу, соединяемые сотнями нервных каналов на расстоянии тысяч километров. Они с самого рождения Нами были неразлучны, прирастая друг к другу невидимыми корнями. Всех в семье поражало то, насколько они чувствуют друг друга и понимают без слов.

Эта была высшая степень близости.

Юри сама растила младшую сестру, пока родители вкалывали на работе. Она успевала и хорошо учиться, и подрабатывать, чтоб хоть как-то помочь родственникам, и воспитывать ребёнка. Нами же с детства была смышлёной и понимала, насколько трудно их семье, поэтому вела себя спокойно и требовала не так уж и многого — всего лишь любви. И Юри утопила малышку в нежности и заботе, наставляла на путь истинный, объясняла что-то, обнимала, читала сказки на ночь.

Юри было тяжело. Но эта тяжесть словно ничего не весящий пепел — разлетался при слабом дуновении ветерка, стоило только опустить взгляд на сестру. Нами — её надежда, её жизнь, любовь и взаимность.

Её мысли перед смертью были о ней.

×××

Глаза открываются медленно и мучительно, но спасительного света не видят. Они совершенно ничего не видят. Темноту.

Темнота не пугает — пугает неизвестность.

Мозг самолично рисует жуткие картины монстров по углам, стараясь запутать разум, запугать и ослабить тело. Вжавшись в холодный пол лопатками и боясь пошевелиться, Юри прислушалась к оглушающей тишине, от которой веяло ужасом и одиночеством. Обречённостью.

Бессмыслица.

Может, она все ещё спит? Навряд ли — боль по всему телу даёт это понять. Юри мало помнила происходящее после того разговора, однако ощущение рук на теле и боли во влагалище намекают на мысли, что её снова унизили, снова морально надломили, против воли лишили последних частичек надежды на нормальную жизнь. Это больше не кажется реальным, это кажется невозможным.

И тут Юри понимает — что-то не так. Слишком тяжело дышать и поза совершенно неудобная — дёргает руками — звяканье. Цепи. Руки закреплены над головой, и девушка в панике. И эта паника катастрофическая, когда она двигает ногой и достаёт до стены — катастрофическая, осознавая, что длина комнаты равна её росту, ведь, шевеля пальцами рук, она подушечками достаёт до противоположной стены. Юри старается думать, не паниковать, и поднимает ногу, двигая её в сторону — катастрофа, сносящая на пути рассудок — в ширину комната была ещё меньше.

Ужасающие ощущения, словно она лежит в гробу, и её накрывает волной паники и отчаянного, почти животного сопротивления — в голове чёткий образ стоявшего над ней Демона, который так и хочет сломать её, заставить умолять, заставить подчиняться — и она на грани. Шуджи давил на самое слабое — страхи, однако теперь выбора нет.

Юри кричит, скрывая горло, кричит, что просто так её не сломать, и она ни за что не подчинится — знает, что умрёт, знает, что выбора нет, но если отдать власть — Дьявол завладеет её душой. Она плачет и молится умереть быстрее, и Бог, будто, впервые слышит её просьбу — тело забилось в судорогах, пока голова разбивалась об холодный пол, а стук сердца отдавал в ушах, оглушая её.

Приступы паники сводили с ума, волной животного страха распространяясь по всему телу. Голоса вокруг разрывают ушные перепонки, и, кажется, смерть витает где-то совсем близко, однако Юри ещё жива. Почему? Почему бы просто не забрать её жизнь, не лишить самого ценного?

Девушка жалеет лишь об одном — что не попрощалась должным образом с сестрой, а лишь сбежала, как трусиха. Потому что она и есть трусиха. Никчёмная и жалкая, отдавшая себя в руки извергу, что потешался над ней как хотел. Однако ничего другого, увы, и не оставалось — мысли о полиции сразу полетели в мусорную корзину, убить себя она не могла, потому что надо было решить дела с документами, да и, признаться, не хватило бы у неё смелости. Несмотря на то, что каждый день для неё был, словно кошмар, Юри продолжала существовать, потому что взять лезвие и провести по руке — больно. Прыгнуть под машину — снова больно.

Жить больно, умирать больно тоже.

От очередного обречённого крика в груди щемит, ощущение треска рёбер слишком отчётливо, холодеющие пальцы рук и ног перестают ощущаться, а вот запястья горят огнём — по рукам вниз стекали дорожки крови, что щекотали и пускали по коже холодные мурашки, острыми иглами гуляющие по телу.

Стресс, обезвоживание, слабость — лишь усилили панику, и, пока она в припадке кричала и несла бред про душу, Дьяволов и Шуджи, тот, очнулся на кровати VIP-зала в компании очередных шлюх и огромного количества алкоголя. Ханма, едва разлепив веки, тянется к вискам, пытаясь унять внезапную боль.

Зачем он вообще так нажрался?

Воспоминания резали черепную коробку, вынуждая мужчину закрыть руками лицо, пытаясь справиться с картинами прошлых ночей.

— Блядство, — прокашлявшись, хрипит еле слышно, понимая, что в горле сухо. Еле встаёт на трясущиеся ноги, еле передвигает ими до мини-бара, дрожащими руками еле достаёт из холодильника воду. Залпом выцедив бутылку, проливая половину на пол, он уселся за стол, подпирая голову руками.

Ханма всего лишь хотел смены обстановки после столь эмоционального разговора и столь страстного секса. Хотел забыться. Стереть к чертям её лицо из своего сознания, но кто бы мог подумать, что оно там отпечаталось самыми несмываемыми чернилами. Расскажешь кому, посмеются.

Зазвав в свой номер красивых, уже полуголых девиц, он хотел ощутить те обычные удовлетворение и желание трахать до звёзд в глазах, что он ощущал всегда, вот только, смотря на них, Шуджи не чувствовал ни того, ни другого. Никакого возбуждения.

Вместо их красивых лиц он видел лишь одно.

Ничего подобного не было никогда. Ханму Шуджи всякие вот эти чувства или как там называют это людишки — не касались. Даже сейчас он не совсем понимает, что происходит. И что, в общем-то, с этим делать дальше.

Спустя три бутылки крепкого пойла он смог, наконец, отдать себя в руки умелых, и, чёрт возьми, дорогих проституток, но эти ночи принесли ему абсолютное ничего, кроме чека на кругленькую сумму. Ни разрядки, ни возбуждения, ни облегчения. Лишь чувство вины.

Он чувствует на задворках своего испорченного сознания вину. Едва ощутимую, но трепещущую слишком навязчиво, настолько, что её сложно было не заметить. Но за что?

За что ему чувствовать себя виноватым?

Он привык к насилию, привык к тому, что причиняет боль, убивает, унижает, ломает. Он и не знал, что из-за этого вообще испытывают вину, ведь для него данные действия были в порядке вещей.

Похождения Шуджи и попытки забыться растянулись на целых три дня, с наркотой и прекрасными девушками. Пока Ханма пытался стереть из своего сознания надоедливый образ, этот самый образ медленно умирал, лишаясь сознания — снова просыпаясь. Паника, страх смерти, голод — и Юри снова теряла сознание. Рук она больше не чувствовала, ног тоже — в её личной гробнице было холодно, а, лёжа на ледяном полу — её тело тряслось уже вторые сутки. На то, чтобы предпринять попытки двинуться уже не хватало сил, чувство усталости с каждой минутой обволакивало тело, словно пуховое одеяло. Дышать становилось всё тяжелее, слюны не хватало, чтоб смочить горло — и Юри думает о сестре. Думает, что за всё хорошее в жизни приходится платить, Нами — самое лучшее в её жизни и ради неё она готова на всё. Даже принять, кажется, самую болезненную смерть.

Слова Шуджи о том, что он может навредить её семье врезались глубоко под кожу, заставляя её принять данный исход. Если она умрёт, то угрожать им станет бессмысленно. А если нет — это исчадие ада продолжит давить, пока она не прогнётся. Не сломается. Не сдастся.

А ей не хотелось сдаваться ему.

Ей хочется умереть. Ей хочется жить. Юри всего двадцать один — она собиралась съездить на море, собиралась обустроить комнату для сестры, найти для неё хорошую школу в своём районе, получить повышение на работе, завести кота, выйти замуж и ещё кучу всего, чего она не успела сделать за столь непродолжительную жизнь. Упущенные моменты казались теперь такими далёкими, словно и не она всё это планировала, однако — если и существует перерождение — в будущей жизни она обещает себе точно не откладывать дела, даже самые незначительные, на потом.

Шуджи — первый человек, имя которого произносить невыносимо настолько, что язык отнимается, вместе с тем — тон её всегда противоречив, как и мысли.

Этот человек, что Симидзу и не считала за человека, заставил её пройти непреодолимое. Заставил усомниться в себе. Усомниться в своей вменяемости. Отрывки прошлого дня врезались в сознание ударами, словно кнут, и она вспоминает — как стонала под ним и, чёрт возьми, получала удовольствие. И правда. Ей было приятно. Приятно настолько, что она так унизительно выстанывала его имя ему в шею.

Странные мысли путали сознание — он не хотел делать ей больно.

Разница была ощутимая. Когда она сдалась — Шуджи был нежен, даже слишком — непривычно. И почему она вообще к нему привыкла? Привыкла к боли, что он доставляет. К его взгляду — странно нежному; его голосу — убийственно-холодному.

Вот только сделанное им — ничем не исправить. Гнев достигает кончиков пальцев, слегка согревая их, Юри с ненавистью царапает стену ногтями, что сразу же с противным звуком трескаются; в ярости дёргает окаменевшими руками, сдирая едва засохшие раны, позволяя крови снова струиться по рукам.

Как она могла отдать ему самое важное? Отдать в его руки своё сопротивление? Борьбу за жизнь.

Лишь в этом она видела смысл — в борьбе. В борьбе и с ним, и с самой собой. Шуджи отнял у неё даже это; даже то, что отнять было невозможно — бесформенное, словно остатки чистой души; внутреннее, словно важный орган, что помогал организму функционировать — он вырвал это из тела болезненно, оставив огромную дыру, и облизнувшись, поглотил, как спелую клубнику.

Дьявол.

Юри плачет уже отчаянно, понимая, что ей недолго осталось — плачет, но перед глазами взволнованное лицо сестры. И старшая улыбается, вкладывая в эту улыбку всю любовь, всё тепло, что от неё осталось — и прощается.

Сил дышать уже не осталось. Да и возможности больше не представлялось — холодные руки сомкнули горло в тисках, с дикой силой сдавив тонкую шею. Девушка даже не пыталась сопротивляться такому реальному фантому ненавистного ей человека.

Почему она даже перед смертью думает о нём и видит воочию?

Лишь сейчас, стоя на этой тонкой грани между жизнью и смертью, Симидзу осознала, насколько слаба и беспомощна перед ним. Перед её мучителем, что, даже не прикладывая усилий, продолжал убивать её день за днём.

Кислород перестал поступать в лёгкие, что в ту же секунду начали болезненно выжигать кожу, снова заставляя слабое тело дрожать от невыносимой боли. В ушах звенело оглушающе, в глазах темнело стремительно — последнее, что Юри успела запечатлеть — улыбающегося Шуджи над собой, что со взглядом победителя смакует её жизнь на своих устах, продолжая поглощать её. И Юри смирилась, отдавая себя в его руки.

×××

Когда до Ханмы доходит вся катастрофичность ситуации, в которой он оказался, сердце на секунду останавливается.

Шуджи человек, что до отвратительного похуистичен. Ему всегда было плевать на всех и всё, однако сейчас эта стена в его сознании болезненно рушится прямо на него, сбивая с ног. Что-то чувствовать болезненно. Ханма крючится, не понимая, что вообще происходит. Может, он заболел? Или до сих пор пьян?

Одно мужчина понимает точно — Юри на грани. Без еды, воды и света, а её клаустрофобия и стресс снижают шансы на выживание где-то на треть. Шуджи лупит себя по лбу с силой, пытаясь вставить свои мозги на место, подрывается из-за стола резко, от чего голова идёт кругом, ищет свои вещи в необузданном бардаке комнаты и в темпе одевается, наплевав на то, что, кажется, напялил рубашку наизнанку.

Ему совершенно всё равно, а люди, что увидят это маленькое недоразумение, не посмеют открыть рот в его сторону.

По истечении пары минут Шуджи уже мчит по трассе в сторону своей квартиры. Если бы он не оставил её в той комнате, прикованной к стене… Он боялся и его страх был обоснован им же, ведь Ханма никогда не попадал в подобную ситуацию, чтобы пришлось оставлять кого-то в своей квартире. Того, кто мог бы вскрыть дверь, например, или позвать на помочь через окно, или что ещё может придумать мозг человека, который находится в самом настоящем заточении. Тогда бы все его планы на неё полетели в тартарары, чего мужчина и хотел избежать.

Вот Шуджи и решил действовать радикально, прекрасно понимая, что Юри это добьёт окончательно. Только своё время слегка не рассчитал, за что теперь расплачивается, в нервозности сжимая руль, а затем ударив по нему ладонью со всей силы, надеясь, что ещё не поздно.

И почему его это вообще волнует?
Зачем он мчится почти под двести, дабы быстрее оказаться дома?

До Ханмы, наконец, доходит, почему он к ней так прицепился. Почему не убил её сразу же. Почему выжидал и следил за ней, за её попытками справиться со своей болью.

Он ей по-своему восхищался.

Его зацепила эта стойкость. Та, что была видна в её глазах, когда Юри пыталась сопротивляться ему. Видел в её взгляде ту жертвенность, с которой она закрывала свою младшую сестру от него.

В жизни Шуджи не было никого, кто бы добровольно заступился за него, не то что жизнь отдал. Все его взаимоотношения с людьми строились на страхе или безграничном уважении. В основном — на страхе. Просто потому что по-другому Ханма налаживать контакты не умел.

Не знал.

Не было того, кто объяснил бы, не было хорошего примера. Были дети, которых он терпел, сдерживая в себе ярость. Он оправдывал их — перерастут и поймут, что беспричинно людей обижать нельзя. А Ханма поводов не давал — старался сливаться со стенами, быть глухим и слепым, лишь бы его не замечали. Но именно то, что он не давал отпор, заставляло мальчуганов желать большего. Желать, чтобы он сделал хоть что-то, чтобы дал повод для безграничных побоев.

Когда всё зашло так далеко, когда после себя Шуджи оставил бездыханное тело, его мораль рухнула, как и понимание людей и позиции в этом мире. Он понял лишь одно — чтобы избежать боли, нужно делать больнее.

С того момента поменялось всё.

На вопрос, куда делись родители, ему скомкано ответили — убили. Убили. Убийство. Кровь. Кошмары снились ему всё время, что он пробыл в детдоме. Лишь когда попал в колонию, они оставили его, словно вместе с кошмарами ушла и его человечность.

В колонии равняться тоже было не на кого. Он наблюдал, как люди там крошат друг другу морды за не тот взгляд, не то слово, не то движение — день за днём впитывал в себя законы этой стороны жизни. Правильной для него жизни. Сам себе удивлялся, насколько наивным он был в детстве, пытаясь оправдать своих мучителей — такое не оправдывается.

Едкий запах железа в помещении стоял ежесекундно, и, когда Ханма вышел на волю, чуть в обморок не упал от чистоты воздуха за стенами колонии. Свобода стала ощущаться иначе.

И даже сейчас, прошло так много времени с тех пор, и за весь этот промежуток он чувствовал только тошноту от выпитого алкоголя и головокружение с дикой страстью от наркотиков и женщин, которых он менял, как перчатки. Чувствовал непреодолимую жажду доставлять боль, поэтому, когда впервые взял силой девушку, которая начала бездумно сопротивляться его напору — воодушевился, ощущая, что это именно то, что ему нужно. Слабость женского тела лишь подначивала делать больнее, словно на месте этих девушек был тот, маленький Шуджи, которого жалили жестокие слова, мучили кошмары и синяки на исхудавшем теле от побоев, и этот шрам — уродливый, как и его душа.

Напоминание о том, кто он есть.

Напоминание о том, сколько жизней он сгубил лишь потому, что сгубили его собственную.

Но Шуджи навряд ли понимал, что это плохо. Если с ним поступили так же, и продолжали поступать, раз за разом втаптывая его в грязь, и за это ребятам не прилетало никакого наказания, значит и ему можно было поступать так же. Однако для него это стало не простой забавой, а борьбой за собственную жизнь.

Если бы не ошибка парня, что толкнул его со стула слишком сильно, он мог бы и не сорваться. Остаться висеть там на потеху этим малолетним уродам и крючиться от недостатка воздуха. А когда он всё же слетел, все вокруг смеялись, во взглядах не было ни намёка на жалость.

Вот они — истинные монстры.

Этот смех оглушал, взывал к внутреннему Демону, что сидел в тени и ждал. Выжидал, когда терпение Ханмы лопнет. И, надо сказать, ждать пришлось долго, ведь родители постарались на славу, воспитывая в мальчике человека — Шуджи рос спокойным и воспитанным, самый что ни на есть эталон примерного сына.

Его терпению завидовал сам Демон внутри, что с каждой стычкой жаждал выпустить всем окружающим кишки или снести головы, складывая их у ног своего носителя. Кровожадные планы туманили рассудок парня, но Ханма умело отгонял их, пытаясь принять своё положение, как должное. Смириться и попытаться простить, оправдать, подождать. Вдруг перерастут.

Но увы.

Будоражащее состояние. Демон внутри пирует, почувствовав запах крови. Видит лицо, что покрыла сыпь ярко-красных капель; зрачок, что достиг края радужки; дрожащие руки, что только что отняли жизнь у человека. Отнюдь не бездумно. Не сорвавшись с цепи.

В момент переродившись.
Позволив тёмной стороне взять вверх над собой.

В этом их отличие. Он позволил, она — нет. Даже умирая, Юри не открыла свою душу Дьяволу, не поддалась его воле, не обесчестила свою светлую душу.

Безысходность прожигает всё внутри.
Непонятное чувство.

Запутанность.
Потерянность.
Слабость.

Эти давно неведомые ощущения бьются о тонкие стены разума, раз за разом создавая трещины.

Раз. Два. Три.
Треск.

Чувства, которые Шуджи предпочёл бы никогда не ощущать, врезаются в сознание с оглушительным грохотом и распространяются по всему телу волной беспричинной боли.

Когда слегка дрожащая рука не попадает в замочную скважину с шестого раза, Шуджи взрывается и в ярости отбрасывает бесполезный кусок металла от себя подальше. Ключи с неприятным звуком, что сразу же обволакивает эхо, делая его раз в десять громче, падают на холодный бетон, пока тело Шуджи медленно скатывалось по входной двери вниз.

Мужчина пытается успокоиться. Ну умрёт эта девчонка, ну и что? В его жизни не изменилось и не изменится абсолютно ничего — шепчет Демон где-то под кожей; его шепот успокаивает, расслабляет тело, однако, кажется, впервые рассудок борется с этим шепотом, впервые трезво противостоит этим словам. Пытается.

Он чувствует, как внутри всё перестраивается. Как болезненны эти изменения, и, будь его воля, он бы лучше никогда не встречал ту, что побудила в его организме эти разрушительные перемены. Ту, что возможно лежит холодным телом в его квартире.

×××

Во время очередной, девятнадцатой попытки открыть квартиру, его слух улавливает такой долгожданный, но ужасающий щелчок, что опускает сердце куда-то в желудок, вызывая тошноту. Со скрипом двери, с каждым приглушённым звуком соприкосновения подошвы с кафелем, с каждым тиком настенных часов, с каждым гудком клаксона на окном — он понимал, что опоздал.

Посторонние звуки не мешали ему уловить мёртвую тишину. Шуджи непроизвольно начал ходить в разные стороны, из угла в угол, переступая с ноги на ногу, заламывая пальцы — лишь бы не открывать эту чёртову дверь.

Ему… страшно…

Страшно, как тогда — в тот момент, когда ему сообщили о смерти родителей, в тот момент, когда его впервые избили, ребёнка, что жил в любящей семье и никогда не видел насилия; в ту чёртову секунду, когда он повис над потолком, собираясь распрощаться с жизнью — ему было чертовски страшно.

Ханма хочет выйти с собственной квартиры и никогда больше туда не возвращаться, лишь бы переступить эту черту, но голос внутри шепчет — открой дверь. Посмотри. Это ты сделал её такой, ты её уничтожил, как и хотел. Почему же ты не радуешься?

И правда, почему?
Он не может ответить на этот вопрос.
А «почему» становится всё больше.

Мужчина медленно поворачивает ручку, медленно открывает скрипящую дверь, впуская в тёмную маленькую комнатку свет — яркий, настолько, чтобы увидеть её. И Шуджи больше не медлит — слегка согнувшись, заходит внутрь, отпирает раза с четвёртого цепи, высвобождая маленькие запястья из стального плена, берёт на руки такое хрупкое, холодное тело и выносит его из комнаты.

Расположив Юри на полу в гостиной, он смотрит… настолько идеальна в его глазах — кровоподтёки на запястьях, алые полосы на руках, треснутые от сухости губы и бледная, почти белая кожа с виднеющимися синими венками — Ханма тянет ладонь к шее, решив удостовериться, однако — едва различимые удары, что отбивали в подушечки пальцев свою мелодию, заставили его ужаснуться.

Это невозможно. Этого просто не может быть.

Шуджи, что до отвратительного похуистичен, чувствует, как щёку щекочет слеза, напоминая о том, что он не монстр — лишь человек. И Демон внутри — ни что иное, как подсознание, которое своими способами пыталось защитить его, отгородить от боли и воспоминаний прошлого.

Юри стала спусковым крючком — шестнадцатая женщина в его списке сломанных жизней. Она отомстила за всех разом, заставляя Ханму чувствовать себя поломанным — прямо сейчас, когда он думает о том, как спасти её. Жертву.

Шуджи сам неосознанно стал жертвой своих же игр, сам попал в собственную ловушку; мужчина не был к этому готов, и, признаться, даже не думал, что это вообще возможно. Его стойкие убеждения трескаются под напором её едва различимого дыхания, и Ханма действительно собирается спасти её. Даже если придётся отправить её в больницу и больше никогда не увидеть, он готов. Потому что в его глазах — она заслужила жизнь. Такое тоже было впервые.

Что ж, этот день не перестаёт удивлять.