Бронь на жизнь

❝ Каждый крик, как тень, напоминает о том, что не всегда тишина означает покой.
— Авизель ❞

Отель Royal
Леса Дартфорда, Великобритания
17 февраля 2019, 6:20

Сколько бы ни приходило прихожан, служба совершалась каждое воскресенье, с крестным ходом вокруг церкви и с применением пиротехнических средств (все искрилось, кружилось, стреляло). После священник подходил к алтарю, и хор начинал заливать скорбным и просветленным тоном:
— Слава Святой и Единосущной и Животворящей и Нераздельной Троице, всегда, ныне, присно и во веки веков, — голосов было около десяти, и они исполняли слажено, с душой.

В то утро собралось столько народа, что люди стояли плечом к плечу друг к другу. Сначала процессия шла как на еженедельной службе, но через некоторое время одна женщина закричала, похлеще оперной певицы. Нинель услышала голос, который не встретишь в повседневной жизни. Если не обернуться было даже непонятно, кому принадлежал этот крик произносящий гадости в адрес Иисуса, женщине или мужчине.

— Ты слышал? — тихо спросила Нинель и почувствовала, как рука Дэмиана коснулась ее, успокаивая. — Это ужасно...

Морган сжал ее ладонь.

— Это не то, что должно происходить в церкви, — он посмотрел на нее. — Не позволяй этому влиять на тебя. И я здесь для тебя. Всегда.

Нинель посмотрела ему в глаза.

— Спасибо. Ты всегда знаешь, как поддержать.

После третьего приступа женщину вывели на улицу, но душераздирающие вопли было слышно и оттуда. Нинель постоянно вздрагивала, когда та начинала кричать. Батюшка не прекращал службу, было такое ощущение, что он не слышит ничего, что творится вокруг.

— Это бес, который поселился в человеческом теле, и теперь его оттуда выдворяют, — хлоднокровно заверила Реввека с расслабленным выражением лица, но Нинель ей не поверила.

"Эта женщина здорова, ее просто силой заставили примкнуть к общине" — подумала Нинель. Она старалась не прислушиваться к происходящему снаружи, но слух упрямо цеплялся за каждый звук. Впервые страх настиг ее именно здесь, под сводами храма.

Девушка сильнее сжала ладонь Дэмиана, немного успокоившись. Так они просидели до конца шествия, оно длилось долго, но голос не стихал, женщина на улице не переставала кричать.

Самым изнурительным для Нинель была исповедь, а потом следовало причастие. Последнее было приятной процедурой. Жаль только, что давали мало: обходились без хлеба, только по половине чайной ложки сладкой красноватой массы. Ложка была одна на всех, ее не дезинфицировали, угощая всех, и старых и молодых, больных и здоровых.

После исповеди и причастия, когда они вышли на улицу, Нинель увидела группу людей с молитвенниками. Дэмиан обернулся к ней:

— Ты готова?

— Да, — с облегчением ответила она. — Надеюсь, они найдут утешение.

Она оглянулась — не на толпу, а словно почувствовала что-то.

Сэмюэл стоял в тени у задней стены, в темном пальто, с опущенным капюшоном. Он ничем не выделялся, но взгляд был направлен прямо на нее. Никаких слов или знаков. Только прямой и уверенный взгляд. Они не виделись месяц. После того дня, когда у них забрали флешку. После того, как Сэм понял, что напарники — это слишком рискованно.

И все же сейчас он был здесь.

Нинель медленно отвела глаза. Несколько шагов в сторону. Кто-то из толпы заслонил ее силуэт. Еще шаг. Дэмиан повернулся к Тимуру, кто-то поздоровался — момент и она исчезла.

Сэмюэл не двинулся с места, пока она не подошла. Он даже не улыбнулся.

— Я работаю один, — сказал он тихо.

— Глупо, — так же спокойно ответила она. — Знаешь ведь, что я умею быть незаметной.

Он чуть прищурился.

— Я не хочу тебя подставлять. После всего...

— После всего ты мог бы просто забыть, но ты здесь. Значит, все не закончилось, — она скрестила руки на груди, подняла подбородок. — Говори, что нужно.

Сэм на мгновение задумался, как будто оценивал.

— Мне нужно попасть внутрь.

— В лаборатории? — уточнила она.

Он кивнул.
— Тебе не придется входить. Достаточно открыть дверь. Дальше — моя забота.
— Когда?
Он посмотрел на нее с легким удивлением.
— Ты даже не спросишь, зачем?
— Если это действительно важно, ты скажешь сам. Я тебе доверяю.
Виклунд слегка наклонил голову.
— И все-таки... почему ты так стремишься участвовать?
— Потому что я не умею оставаться в стороне, — ответила Нинель без тени сентиментальности. — Потому что я давно уже не просто «сестра Дэмиана». И потому что ты знал, к кому идти.
Сэм на мгновение задержал дыхание — словно не ожидал такой прямоты.
— Хорошо, — сказал он. — Сегодня вечером.
Он уже хотел уйти, но Нинель остановила его.

— Сэм.

Он обернулся.

— В следующий раз не жди месяц. Просто зови.

Он кивнул.

— Я зову.

И исчез в толпе так же тихо, как появился.

Нинель обошла здание, скользнув обратно. Дэмиан и Тимур разговаривали, даже не заметили ее отсутствия. Она находит взгляд Моргана, чуть улыбается, как будто просто осматривала церковь. Никто ничего не заметил.

В этот момент к ним подошла Реввека. Ее лицо было серьезным.

— Рада была вас видеть, — приторно улыбнулась женщина, пронзив Нинель своим соколиным взглядом, — Увидимся в следующее воскресенье.

— До свидания, — Гелетей выдержала ее тяжелый взгляд, после нее попрощался и Дэмиан.

— Тимур, — Реввека кивнула в знак прощания Шаклейну, и мужчина повторил ее жест.

Не все спешили покинуть это место после службы. Небольшая группа прихожан разных сословий — президенты, выдающиеся ученые, писатели, аристократы и промышленники — собралась снаружи с молитвенниками в руках. Их губы слегка шевелились в тихом восхождении молитвы. На их лицах виднелась глубокая печаль и даже скорбь. По щекам некоторых из них текли слезы. Время от времени они отрывались от чтения и с надеждой поглядывали на вход.

Реввека устроилась напротив них и тоже ждала, когда священник положит в ее богослужебник листок с указанием.

— Лондон, — протянула красавица и усмехнулась.

Надев шелковый платок на голову и дополнив его затемненными очками, Реввека подняла саквояж от Valentino и закрыла дверь своего особняка с грохотом, который разнесся по всему зданию, словно гимн одиночества.

Во дворе ее ждал Ford Mustang GT 2011 года, стилизованный под автомобиль 30-х годов. Когда-то это был свадебный подарок от ее покойного мужа. Реввека горько усмехнулась при мысли о нем и о том, что ей придется использовать их историю, чтобы оправдать свое присутствие на Хитфилд-роуд.

Сразу же выскочил водитель в костюме и белой рубашке с галстуком. Открыл перед Брюлль дверь, чтобы та присела после чего занялся ее багажом. Реввека не стала с ним разговаривать состроив гримасу "вы мне тут все обязаны" и до границы Парадайза они доехали молча.

— Вы позволите? — мужчина посмотрел на Реввеку через зеркало заднего вида, и ее внимание привлекла его трясущаяся рука на коробке передач.

Брюлль расплылась в улыбке.

Достав из кармана пальто небольшой радиоприемник, она вытащила антенну и, глядя в окно, заговорила вслед за шипящим звуком.

— Шаклейн, прием...— проворковала девушка,  — Говорит Реввека.

— Я слушаю, — прошипел ее радиоприемник.

— Золотая клетка, приступаем к паковке. Повторяю, приступаем к паковке.

— Принято, — голос Тимура был недовольным.

— Подождите, что происходит? — водитель забеспокоился, он услышал прогремевший на весь город сигнал тревоги, — Вы ошибаетесь, остановите это, — на лбу у него начали скапливаться капли пота, а лицо исказила неестественно прямая линия губ.

— Не остановлю, — Реввека выдержала его взгляд.

— Тварь! — мужчина едва не выбил дверь и открыл другую, тут же потянувшись к Реввеке, — Я почти вышел, я так долго этого ждал, — он посмотрел на Брюлль красными глазами, в которых копились слезы, и стянул пальцами кольцо на шее девушки, — Ненавижу. До дрожи ненавижу. Яростно. Убью тварь.

До них донесся звук скрежета шин по дороге, кто-то резко повернул машину. Сопровождающий Реввеки бросил на нее последний взгляд, запечатлев в своей памяти ее самоуверенное лицо до стиснутых челюстей, и бросился бежать, но упал на землю, подвернув ногу из-за дротика, вошедшего в его тело.

Дэйн отвел прицел от упавшей цели и повернулся сначала к Реввеке, а затем к Ульриху, после чего пошел на вопли.

— Хорошая девочка, — похвалил свою помощницу Морган, разглядывая ноющие следы атаки на ее коже, — Но нам придется отправить на твое задание кого-то другого, — Ульрих замолчал, размышляя о подходящей кандидатуре.

— Не стоит, я поеду. Только отдай мне его, — Брюлль указала на человека сидевшего за рулем машины Моргана, — Этот надежный.

Сердце чопорной Англии было укрыто туманом. Проезжая мимо Чаринг-кросс-бридж Реввека даже вспомнила мысль Моне, которую он вкладывал в свои картины. Данный художник видел в столь свойственном для Лондона явлении ключ к некой тайне — он передавал неуловимые атмосферные состояния и вечно изменчивые цвета. В туманной мгле или смутном фиолетовом свечении всегда вырисовывались древние очертания, которые, однако, мгновенно преображались под лучом внезапно выглянувшего солнца или при перемене освещения создавая впечатление, что город вот-вот растворится или скроется навсегда.

"Но его и правда скоро не станет" — подытожила свои мысли Реввека с энтузиазмом посматривая на горизонт.

Через сорок минут показался "Уандсворт". Это была довольно своеобразная тюрьма, даже по британским меркам, построенная в викторианском стиле в 1851 году. Темная, мрачная, монолитная; в этих красных кирпичных стенах и слепых окнах было что-то суровое и печальное.

Реввеку оформляли у стойки регистрации, пока она нетерпеливо сжимала стаканчик с кофе и оглядывалась по сторонам.

— Пожалуйста, распишитесь здесь, — сонно попросила девушка, заполнявшая документ, сделав ленивый жест рукой. Брюлль медленно взяла ручку, сердито сжав ее.

— Я же тебе говорю, бережно хранимая традиция телесных наказаний, которая приобрела черты прямо-таки местного культа, — эмоционально объяснял историю тюрьмы Итон — Высокий, рыжеволосый мужчина с умными зелеными глазами, одетый по местному стилю, но с сорванными орденами. Он шел в компании нужного Реввеке человека, — Одна из таких экзекуций даже привела к самоубийству узника, что не помешало, правда, продолжать подобную практику еще многие годы.

Увидев их, Брюлль улыбнулась про себя и, всхлипывая, чтобы еще больше имитировать состояние стресса, вылила горячую жидкость на бумаги, заставив секретаршу взвизгнуть и тем самым привлекая внимание двух людей, двигавшихся по коридору.

— Реввека? — Литерби остановился — Я не верю своим глазам, почему ты здесь? — мужчина сократил расстояние между ними и осторожно положил руки на ее дрожащие плечи.

— Два месяца назад я стала свидетелем убийства моего мужа, а вчера нашли мужчину, подходящего под описание, я приехала его опознать.

— Мои соболезнования, — Итон отстранился и оглянулся на Калеба, — У тебя есть еще дела здесь? — обратился он снова к Реввеке.

— Нет.

— Может, хочешь присоединиться к нам?

Из матовой дымки время от времени выезжали машины, и все чаще можно было видеть скучных, невыспавшихся людей, спешащих на работу. Чистый воздух бодрил, подчеркивал свежесть раннего часа и поднимал не самое лучшее настроение троицы. Оставив машину, они вливались в грязные переулки, утопая в мутных лужах, и петляли по ним некоторое время, пока не оказались на Уизтон-роуд и пробежав по полосе асфальта, покрытой сеточкой трещин, не вошли в "Flotsam & Jetsam". Кафе было выполнено в стиле лофт — деревянный пол и потолок, с последнего свисали два искусственных цветочных горшка, не аккуратная кирпичная стена, вдоль которой висели пять голых лампочек и камин в конце, а также стойка, покрытая орнаментом в виде чешуи рептилии, за ней висела грифельная доска, на которой мелом были разделены большая секция для "кофе" и поменьше для "чая".

Еще до того, как молодые люди расположились, за баррикадой из картонных стаканчиков улыбающаяся молодая официантка начала завлекать их и, проведя к окну с той же профессиональной гримасой, ласково спросила:
— "Чего бы вы хотели?"

Персонал в "Flotsam & Jetsam" повидал на своем веку немало. На этих хокерах с видом на спешащих в "Scobies" офисных плантктонов сидели все известные политики и адвокаты, все начинающие революционеры и амбициозные заговорщики. Хокеры пользовались популярностью. И всех посетителей неизменно встречал по утрам тяжелый запах мокрой псины, исходивший от швабры, стоявшей в углу.

Реввека прикусила щеку недовольная подошедшей к ним девушке.

"Явно из тех, кто научился видеть не глядя. Наверняка уже успела оценить нас, едва мы переступили порог, и сделала мысленные пометки, чтобы потом передать их кому-нибудь из тайного, могущественного начальства. "Два адвоката и подружка", что-нибудь в таком духе."

— Кофе с черносливом "по-баскски", пожалуйста, — произнесла Реввека, бегло просмотрев ассортимент, — Тщательно процедите и заварите в турке вместе с сахаром, но не добавляйте алкоголь. Я хочу в полной мере оценить сочетание, — она улыбнулась отчего в уголках глаз чуть обозначились крошечные морщинки и отодвинув от себя карту поставила локти на стол, сложив щуплые руки с просвечивающимися венами в замок.

Челюсть официантки слегка дрогнула, и она ручкой нацарапала в своем блокноте короткую запись: "сучка".

— И добавьте сливок, — уточнила Брюлль и опустила подбородок на пальцы, а девушка, обслуживающая их, дополнила свою запись "Жирная сучка".

Реввека знала, что иногда привлекала куда больше внимания, чем хотелось бы; понимала она и то, что труд здесь щедро вознаграждается пухлыми конвертами с наличкой — ведь в таком месте услышать можно многое, но она была убеждена, что за время, необходимое для подготовки шумного заказа, она успеет выжать из Уолша всю необходимую информацию.

Не подозревая о планах девушки напротив, Калеб не задумываясь заказал кортадо, в то время как Итон продолжал колебаться.

— Виски и ликер.

— Извините, я не уверена, что правильно вас поняла. Хотите, чтобы я добавила ликер в "Айриш"?

— Нет, — мрачно протянул Литтерби, расплываясь в улыбке арлекина, — Смешайте их. Я праздную, меня сегодня освободили из тюрьмы.

Калеб закатил глаза, выпрямляясь, а Реввека издала смешок, тут же спросив:
— За что ты отбывал срок?

— Статья о незаконном использовании знаков отличия, связанных с должностью, которую не занимал. Тюремное заключение и большой штраф — вот цена, которую я заплатил, чтобы произвести впечатление на одну девушку.

— Но я видела тебя в форме полгода назад, — удивилась Реввека.

— Да, — отрезал Итон, а Реввека приподняла брови и даже слегка приоткрыла рот.

— Давно... — брюнетка опустила взгляд, остановив его на семейной реликвии Уолшей — серебряном перстне с инициалом «W», почему-то перевернутом.

Со стороны стойки раздался звук кофемашины.

— Недавно я была в гостях у одного ученого, может быть, вы даже слышали о нем, Клауса Файнштейна, — Реввека сделала паузу, как бы ненароком акцентируя внимание Калеба на имени, — Так вот он рассказал мне об интересном исследовании под названием "Шипение, которое продает", оно показало, что звук кофемашины может улучшить вкус кофе, — девушка улыбнулась и как бы ненароком взглянула на Уолша, приятно заметив, что он уже не вслушивается в суть разговора, утопая в своих мыслях.

В комнату вошел новый посетитель с мокрыми от дождя очками и папкой в руках, дождавшись, пока он пройдет мимо их столика Реввека продолжила.

— В ходе эксперимента участникам предлагали чашки одного и того же напитка, воспроизводя звуки разных кофемашин. Оказалось, что когда из-за бара раздавался слабый чавкающий звук и тихий стук капель по хлипкому пластиковому стаканчику, такой кофе казался участникам эксперимента слабым, водянистым и дешевым, но когда испытуемые слышали рычание кофемолки, звук пара под высоким давлением и удар тугой струи жидкости о фарфоровую чашку, он казался им настолько насыщенным и ароматным, что участники были готовы заплатить за него немалые деньги, — заговорщически произнесла девушка и потерла указательный и большой пальцы, — Вот почему так важно осознать, какие удивительные манипуляции наше сознание совершает на основе чувств Реввека, так он мне сказал. Мы уверены, что принимаем решения разумом, но чаще всего нам просто грамотно подсовывают правильное ощущение, — закончила девушка и внимательно устремила взгляд на Калеба, чтобы увидеть первую реакцию на его лице от ее следующих слов. Она прекрасно знала, что в первые секунды человек не успевает надевать маски, — К слову, этот профессор обзавелся крупным инвестором в лице Ульриха Моргана и, поговаривают, изобретает вирус.

Калеб яростно поднял глаза и словно просверлил перед собой дыру, выдавая себя и то, что он уже все знает и даже больше.

— Чушь, — не поверил Итон и оглянулся, — А вот маркетинговый ход мне понравился.

Реввека достала из кармана кнопочный телефон и быстро набрала сообщение для Анделы.

"Калеб все знает. Убирайся оттуда".

Когда троица вышла из кафе, они оказались в слепой зоне. На невидимых верхушках седых деревьев скорбно кричали птицы, а не такой уж близкий дождь давал далекую радугу, но оттуда, где они находились, сквозь туман она казалась белой, даже прозрачной как стекло. Редкое и завораживающее зрелище, раздвигающее обветрившиеся губы, лишающее всех прохожих дыхания — и словно формирующее спектры вкуса на кончике языка — чистейший дофамин.

— Калеб, увидимся завтра, да? Еще раз спасибо, приятель, что нашел время забрать меня из этой дыры, — Итон протянул Уолшу руку, и тот сжал ее сильнее обычного, находясь в нервном состоянии.

— Прощайте, было приятно познакомиться, Реввека, — солгал мужчина и отвернувшись от Литерби и Брюлль зашагал в противоположную от них сторону.

Чувство предательства и ярости проникло в Калеба еще утром, словно яд, который убивал его весь день медленно, но не поражая тело, а дух. Достав из бардачка папку, он вышел из машины и, закрыв ее, направился в сторону угловой квартиры. Через несколько минут он уже был на третьем этаже и, хлопнув дверью, не снимая обуви, направился в спальню.

Услышав шум, Андела вышла ему навстречу. Ее волосы были мокрыми, а одна из футболок Калеба была натянута, висела на ее субтильной фигурке бесформенным мешком и длиной чуть доходящей до колен.

— Калеб, что-то случилось?

"Случилось?"

— Случилось, — рявкнул он, чуть ли не сшибая девушку с ног протолкнувшись внутрь. — Вот, почитай, — блондин швырнул ей в нос вещественное доказательство чудовищного вранья.

Андела поймала папку с экспертным заключением у своего лица и, раскрыв ее, начала вчитываться в обличающие строчки.

Калеб с омерзительным чувством превосходства — самого подташнивало от этого — наблюдал, как выцветали ее щеки, как секунду назад яркий взгляд принял выражение тупого безразличия.

Блондин подкрался со спины, жестко схватив маленькую дрянь за темную копну волос.

Он убьет ее.

Реввека стояла в переулке рядом с недавними событиями, сверив время по часам, она тут же спрятала от холода одну руку под локоть другой. Ее брови с редким прямым изгибом были сведены вместе, а едкий сигаретный дым вытекал сквозь приоткрытые губы, словно стая полупрозрачных рыб.

Девушку все еще немного тошнило от французского багета, намазанного джемом, который она съела будучи в гостях у Итона, но впечатления от пикника на полу его квартиры все равно притупиляли отвратительное чувство в ее душе, возникшее после увиденного мертвого тела Анделы.

Затуманенные и тусклые глаза цвета индиго смотрели на голую стену, на которую проецировались кадры из недавнего прошлого. На них была девушка с холодным безжизненным взглядом, бледными руками, темными растрепанными волосами и линиями на теле — отпечатками складок от ковра.

Брюлль еще раз глубоко затянулась и потушила сигарету об окно, на котором уже было бесчисленное множество подобных отметин, словно там был обстрел. Обстрел психики Реввеки Брюлль, потрясенной за тридцать лет нелегкой жизни. Девушка бросила окурок в снег и пошла к серебристому Ford Mustang.

"Пора домой"

*****

— Мы закрыты, — произнесла контролерша, оторвавшись от сортировки бумаг и кашляя бронхитом. Казалось, ее нисколько не смущал тот факт, что она работала в полутьме, и лишь слабое сине-фиолетовое свечение исходило от стеклянных прилавков, на которых стояли бутылки с водой.

Дэмиан хлопнул в ладоши включая свет.

— Мы знаем, — пропел он, появляясь в дверях. Уловив взгляд контролерши, полный осознания, он поправил сумку, издавая характерный цокающий звук стекла — слишком узнаваемый для любого, кто хоть раз пытался пронести что-то лишнее в кинотеатр.

Тимур взял под руку замершую перед контролершей Нинель и повел за Дэмианом вдоль коридора.

— Это будет интересно, — шепнул он, когда они вышли на свет.

Для троицы по их просьбе включили самый известный фильм Чарли Чаплина — «Собачья жизнь» (1918), и оставили зал в их распоряжении.

Мягкий свет проектора разрезал полумрак, и старые кадры заскрипели на экране — черно-белые, хрупкие, как пленка времени.

Дэмиан устроился в центре, Тимур — сбоку. Нинель села ближе к проходу. Она улыбнулась, но взгляд ее то и дело терял фокус.

Всего пару часов назад они с Тимуром ждали Дэмиана у служебного входа. Серая стена, тяжелая металлическая дверь, запах озона от вентиляции. Они обсуждали пришедшую к ним идею пойти в кинотеатр, а потом Тимур отлучился — его окликнул кто-то из бывших коллег, и в этот момент Нинель услышала, как кто-то позвал ее по имени.

Тихо, почти неслышно.

Сэмюэл.

Он появился из ниоткуда, как всегда и все заняло меньше минуты: он шагнул к двери, она приложила карточку, дверь коротко щелкнула. Ни тревоги, ни камер. Он вошел — и исчез в коридорах даже не обернувшись.

Нинель осталась снаружи, как и обещала.

Сердце тогда билось чаще, чем обычно, но не от страха. От ощущения — что теперь они снова напарники. Пусть даже Сэм пока не сказал этого вслух.

Теперь она сидела в зале кинотеатра, наблюдала, как экранный Бродяга делит свою еду с собакой, сражается с полицейскими и снова попадает в нелепые ситуации.

Нинель улыбнулась, но внутри оставалась с Сэмом — мысленно. Он сейчас где-то внутри тех лабораторий. Работает. И если все пойдет по плану, он скоро даст знать. Не по телефону — их нет, но как-то. Сэм всегда находит способ.

— Образ Бродяги стал постоянной маской Чаплина вплоть до фильма «Новые времена», — обратился Дэмиан, вырывая ее из мыслей.

Нинель взглянула на него, слегка улыбнувшись.

— Да, я слышала, но мне всегда казалось, что он отражает что-то большее, чем просто комедию.

— Как ты думаешь, что именно? — спросил он, повернувшись к ней.

Нинель прищурилась, на секунду задержав дыхание.

— Свободу и борьбу с обстоятельствами, — сказала она. — Даже в самые трудные времена он находил способ смеяться.

Дэмиан посмотрел на нее с восхищением.

— Ты замечательная, Нинель. Я рад, что ты здесь.

— И я рада быть с вами, — ответила она и прижалась к нему.

Так и начался их вечерный марафон немого кино — такого же немого, как и люди в их общине, заткнутые влажными салфетками, которые их лидер блаженно выбросил.

*****

Калеб вошел в старый дом отца, и с первых шагов его охватила странная тяжесть, как будто стены сами заперли в себе следы тех лет, к которым он давно не хотел возвращаться. В кабинете Клауса царил хаос: повсюду валялись книги, обрывки бумаг, полурассыпавшиеся заметки. Поискам мешали размашистые, неровные надписи и пустоты там, где, казалось, когда-то были важные страницы.

На стенах висели фотографии. На одной Клаус улыбался среди людей в белых одеждах, с надписью «Семья Парадайза». Калеб почувствовал, как в груди сжалось. Его отец не отвернулся от секты, как Калеб хотел бы верить. Нет, он оставался ей предан — и мечтал, чтобы сын пошел за ним. Для Клауса это была высшая цель; для Калеба — ловушка, прикрытая словами о добре и спасении.

Гнев поднимался в нем, словно нарастающая гроза. Каждый их разговор о "Парадайзе" теперь вспоминался как наждачная бумага по коже — притворство, оправдания, фанатичная вера в то, что давно стало опасной системой.

Мысль мелькнула неожиданно: архив.

Там могли остаться документы, которые объяснят истинную суть этой организации. Возможно, в пыльных папках прятались ответы, которых Калеб так долго избегал.

Архив встретил его мертвой тишиной. Тяжелые двери скрипели от времени, мутные стекла едва пропускали дневной свет. Здание пахло плесенью и чем-то металлическим, старым. При виде его охранник нахмурился, словно заранее подозревая недоброе.

— Мне нужны старые дела, — начал Уолш, заставляя голос звучать уверенно.

— Только по пропускам, — коротко ответил охранник, скрестив руки на груди.
Калеб уже собирался возразить, когда тот вдруг прищурился.

— Подождите... Уолш? Тот самый?
Он неохотно выдохнул и отошел в сторону.

— У вас, конечно, нет разрешения... но в Лондоне о вас говорят. Только быстро.
Его пропустили, но чужой взгляд буквально прожигал спину.

Внутри стояли ряды пыльных шкафов. Стеллажи уходили в полумрак, где казалось, само время застыло, ожидая, когда его снова тронут. Калеб искал вслепую, словно ныряя в мутную воду. И вдруг — тяжелая папка, покрытая толстым слоем пыли. Его сердце дернулось.

Внутри были отчеты о секте: списки людей, исчезнувших без объяснений, странные показания свидетелей, упоминания о закрытых мероприятиях. Все, что ранее казалось преувеличением, здесь выглядело голыми фактами.

Раздался скрип двери. В архив вошел новый охранник — незнакомый. Его взгляд был холодным, и шаги по каменному полу звучали слишком громко.
— Что вы здесь делаете? — спросил он, разглядывая Калеба внимательнее.
В его глазах мелькнуло узнавание.

— Уолш... А вы разве не должны были получить разрешение через управление?

Этого было достаточно.

Калеб сунул папку под куртку и развернулся. Если имя дошло и сюда, значит, вопросы начнут задавать уже не здесь.

Снаружи хлестал дождь, воздух был тяжелым. Калеб прижал папку к груди, будто пытаясь защитить не документы, а нечто гораздо большее — свой шанс понять правду.

Он шел домой через мокрые улицы, но мысли его уносились все дальше, туда, где в глухой тени скрывалось то, что он еще только предстояло узнать о собственном отце.

На утро Лондон утонул в густом тумане. Все вокруг расползалось в сером мареве: дома, мосты, река. Темза медленно несла мутную воду, словно сливая в себе весь невысказанный страх города.

Калеб стоял на мосту, ветер трепал его пальто, забираясь под воротник. В груди пустота от правды, что он узнал отзывалась ноющей тяжестью.

«Как все дошло до этого?» — думал он, глядя в серую воду.

В его памяти всплыла Андела. Не так, как обычно — не смех, не тепло. Теперь он видел ее иначе: отрывками, как кадры из плохого сна. Исчезновения. Слишком частые поездки. Странная усталость в глазах, когда она возвращалась.

Тогда он думал — работа, страх, бегство от боли, но теперь понимал: она все это время ездила в Парадайз. Пока он убивался, прочесывая архивы и улицы в поисках следов секты, Андела уже ходила по ее краю.

— Мы справимся, — тогда шептала она ему.

— А если нет?

Теперь он знал: не справились. И «Парадайз» сыграл в этом главную роль.

Из тумана шагнул Итон. Его лицо было напряженным, будто он заранее готовился услышать что-то, чего не хотел знать.

— Ты в порядке? — тихо спросил он.

Калеб попытался улыбнуться, но вышло лишь легкое движение губ.

— Просто... думаю.

— О чем?

Уолш медлил, прежде чем заговорить:

— О том, как легко потерять все, во что веришь.

Их окружал туман — вязкий, живой, словно подслушивающий каждый их вздох. В этой молчаливой пустоте следующие слова Калеба казались почти преступлением:

— "Парадайз" — это не просто община, — наконец продолжил он. — Это элитная сеть. И чтобы вырваться, нужно понять, кто в ней главный.

Литерби нахмурился.

— Это опасно.

— Я знаю. — Калеб посмотрел куда-то мимо него, туда, где улицы терялись в серой мгле. — Но другого пути нет.

Итон хотел что-то добавить, но промолчал. Он видел: его друг уже перешел ту грань, за которой нет дороги назад.

Они шли вдоль улиц, сквозь капли мелкого дождя, словно растворяясь в сыром воздухе Лондона. Литерби пытался говорить о пустяках, но Уолш словно двигался в другом времени, другом пространстве — в собственном прошлом.

— Ты вообще меня слушаешь? — спросил Итон четче, бросив на Калеба короткий, встревоженный взгляд.

— Конечно, — ответил тот, но его голос звучал так, словно он говорил сквозь плотную завесу раздумий.

Литерби остановился, перехватил его за локоть.

— Нет, ты где-то не здесь. О чем ты думаешь?

Калеб не ответил сразу. Он вспомнил, как держал Анделу за руки, как они планировали будущее, и как она обманула его, став частью того, что он ненавидел.

— О том, что даже самые близкие люди могут оказаться врагами, — произнес он, сквозь зубы. — Как можно доверять кому-либо, если они могут оказаться предателями?

Итон усмехнулся слабо.

— Не усложняй. Мы сами выбираем, кого впускать в свою жизнь.

Калеб взглянул на друга с тяжелой усталостью в глазах — так смотрит человек, которого невозможно убедить простыми словами.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, Итон. Тебе не знакомо, что значит доверять тому, кто в итоге тебя предаст.

Он резко свернул в узкий переулок, где желтоватые огни фонарей только подчеркивали сырость и заброшенность. Литерби догнал его.

— Ты все еще думаешь о ней? О Анделе?

Калеб остановился.

— Я убил ее — произнес он тихо, почти шепотом, словно боялся не самих слов, а того, что последует за ними. — Она предала меня.
Литерби пробрало холодом, и он тоже замер, осознавая всю тяжесть сказанного.

— Я... не знал, что все зашло так далеко, — осторожно произнес он.

На мгновение повисло молчание, в котором все, казалось, сжалось до одного тусклого света фонаря и тяжелых шагов.

— Ты имеешь в виду... — начал Итон, но запнулся.

— Я не могу говорить об этом. — Калеб вновь ринулся вперед, не желая углубляться в свои темные мысли, которые угрожали поглотить его целиком.

Он снова пошел вперед, как будто мог уйти от собственных слов. 

— И все же ты не можешь просто так уйти от этого, — бросил Литерби, настигнув его. — Если не разобраться — это сожрет тебя.

Уолш остановился под старым железным навесом. Сжал кулаки.

— Я ищу информацию о "Парадайзе". Я должен знать, кто за этим стоит и как они делают людей послушными.

— И что ты собираешься делать?

Калеб медленно выдохнул.

— Найду Савелия Гелетея.

— Кто это? — нахмурился Итон.

— Старый друг моего отца. Когда-то он имел дело с "Парадайзом". Он знал, как устроена их система изнутри. Но потом... Они сломили его, и теперь он живет в тени. Говорят, его преследуют из-за того, что он знает.

— Если он так подвержен влиянию "Парадайза", как ты можешь быть уверен, что он сможет помочь?

Калеб сжал кулаки.

— Если он выжил после всего, что с ним произошло, значит, он знает, как бороться с ними.

Гром разорвал небо. Дождь стал литься сильнее, барабаня по крышам и мостовым. Шум воды словно заглушал все вокруг.

— Он единственный, кто может дать мне ответы, — произнес Уолш, не отводя взгляда от серых небес, которые будто давили на его сознание.

Литерби молча кивнул.

*****

Леса Дартфорда, Великобритания
11 мая 2019, 18:40

Кабинет Реввеки в «Парадайзе» выглядел уютно, но этот уют скрывал скользкие тайны. Низкий, теплый свет ламп не освещал — он обволакивал. Дерево панелей дышало старым лаком и чем-то еще — прелым, храмовым, почти телесным. Здесь пахло ладаном, пылью и человеческим страхом, который давно впитался в мебель и стены.

Иконы и эмблемы секты висели слишком плотно, без воздуха между рамами. Лики святых были частично затерты, кое-где закрашены, словно их лица пытались стереть, но не решились довести начатое до конца. Они смотрели со стен исподлобья, из-под трещин и слоев краски, как мертвые свидетели. Их взгляды не осуждали — они взвешивали.

На массивном столе лежали раскрытые досье новых адептов. Бумага была плотной, серая, с жирными чернильными пометками. Судьбы людей здесь выглядели как бухгалтерский отчет: возраст, потери, слабости, склонности, возможные точки давления. Таблицы, стрелки, цифры. Ничего лишнего — каждый человек имел цену, и цена эта могла меняться.

Брюлль сидела, не меняя позы уже несколько часов. Спина прямая, плечи собраны, ладони лежат на столе — пальцы расслаблены, но в них чувствовалась скрытая готовность сомкнуться. Мысли о Калебе вбивались как осколок стекла, застрявший где-то за лобной костью, он напоминал о себе при каждом вдохе.

Их последний разговор прокручивался снова и снова, с навязчивой точностью. Он был перспективой и угрозой одновременно. В «Парадайзе» такие вещи редко существовали порознь.

Стук в дверь прозвучал формально — сухо, без надежды на ответ. Реввека его проигнорировала.

Дверь все равно открылась.

Клаус вошел без приглашения. Его лицо выглядело высушенным бессонницей: кожа тугая, натянутая, как старая пергаментная бумага. Под глазами — тени, а взгляд слишком внимательный — как взгляд человека, который давно разучился доверять.

— Реввека, — он тяжело опустился на стул, будто вес собственного тела стал для него неожиданностью, — ты что-нибудь слышала о Калебе? Его самостоятельность может выйти нам боком.

Она не подняла глаз от бумаг.

— Он все так же ищет, — ответила она ровно.
Клаус сцепил пальцы на столе. Суставы побелели.

Реввека тяжело вздохнула и все же поднялась, движение это было плавным, как у змеи, которая не спешит.

Она подошла к стене, где висела карта «Парадайза». Большая, истертая по краям. Булавки разных цветов отмечали районы, дома, переходы. Красные, черные, белые — они вонзались в бумагу, как иглы в живую плоть. Город выглядел израненным телом.

Она провела по ним пальцем.

— Через четыре месяца будет крещение, — сказала она. — К этому моменту он должен почувствовать, что у него есть доступ ко всему этому.

Файнштейн приподнял бровь.

— Ты сама говорила, что он нестабилен. Такие могут быть опасны.

Реввека усмехнулась — едва заметно.

— Или незаменимы. Если их правильно направить.

Клаус замолчал. В его голове мелькнула тень сомнения.

— Он потерял Анделу.

Реввека кивнула, будто речь шла о чем-то бытовом, давно учтенном.

— И мы дадим ему замену, но не человека в этот раз, — она сделала паузу, позволяя словам осесть, — Чувство принадлежности.

— Среди сектантов? — с иронией бросил он.

Она резко повернулась.

— Мы не сектанты, — раздраженно остановила его Реввека, — Мы — семья.

Он не стал спорить. Но тревога осталась — липкая, неприятная.

— Я умею удерживать людей, Клаус, — сказала она тихо.

И впервые в ее голосе мелькнуло что-то опасное. Не угроза — обещание.

Когда он ушел, Реввека еще несколько секунд смотрела на карту. Имя Калеба отзывалось внутри неровным эхом, как шаги в пустом коридоре.

Она взяла ключи со стола, погасила свет.

Кабинет погрузился в полумрак, иконы растворились в тенях, оставив после себя лишь ощущение взгляда в спину. Она вышла в коридор.

Долгие, узкие проходы корпорации Морган пропахли ладаном и старой пылью. Воздух был тяжелым, застоявшимся, будто здесь давно никто не дышал полной грудью. За главным входом уже темнело.

Ее машина стояла у обочины. Металл был холодным. Двигатель завелся с глухим рыком, и Реввека выехала на пустынную улицу, где серые сумерки медленно съедали очертания зданий, превращая город в нечто бесформенное и тревожное.

В это же время, в другом конце «Парадайза», Ульрих брел по вымершим кварталам. Его шаги были неровными, будто позволял телу нести себя по инерции.

Серые здания с облупившейся краской выстраивались вдоль дороги, как мрачные памятники давно умершим надеждам — одинаковые и глухие. Краска сходила с них лоскутами, обнажая бетон, покрытый трещинами.

В его кармане лежала засохшая лилия — ломкая, почти невесомая. Подарок от Савелия. Лепестки давно потеряли цвет, стали хрупкими, как пепел, но Ульрих все равно носил ее с собой, будто она была последним напоминанием о времени, когда надежда еще теплилась в его сердце — слабая, но живая.

— Почему все так пусто? — пробормотал он, поднимая взгляд к небу.

Тучи нависали низко, давили, словно тяжелые мысли, от которых невозможно избавиться. Они двигались медленно, лениво, и в этом их равнодушии было что-то особенно унизительное — будто сам мир больше не считал нужным спешить.

Он остановился у заброшенного дома. Фасад был перекошен, окна — выбиты, а дверной проем зиял тьмой. Когда-то здесь были вечеринки: громкая музыка, смех, разгоряченные тела, разговоры до рассвета, запах алкоголя и пота. Тогда воздух был живым, он дрожал от голосов и прикосновений. Теперь лишь ветер ходил по пустым комнатам, задевая оборванные провода и остатки занавесок.

— Тут было весело, — произнес он, глядя на покосившийся забор, — Когда-то.

За спиной раздался звук закрывающейся дверцы машины. Он был слишком резким для этой тишины и разрезал ее, как нож. Ульрих обернулся не сразу — сначала услышал шаги по гравию. Медленные, уверенные, знакомые.

— Ты часто здесь бываешь, Ульрих? — спросила Реввека.

Ее голос был ровным, почти деловым, без видимых эмоций, но под этой гладкостью скользило что-то тревожное.

— Больше, чем хотелось бы, — ответил он, стараясь, чтобы голос не выдал усталости, — Что тебе нужно?

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки. Свет фар еще не успел полностью погаснуть, и ее силуэт выглядел четким, вырезанным на фоне серой мглы.

— Я искала тебя, чтобы обсудить Калеба. Он может стать ценным активом для нас.

Ульрих ощутил, как внутри что-то болезненно сжалось, словно пальцы с силой сомкнулись на открытой ране.

— С ним это будет сложно.

— Просто он пока не знает всей правды о нас, — настаивала на своем Брюлль, делая шаг ближе, — Мы можем помочь ему, дать ему то, что он ищет.

— И что же это? — Морган устало посмотрел на нее. Его голос звучал приглушенно, — Ложь? Убедить его, что мы – единственная истина?

Реввека отвернулась. На мгновение в ее движении мелькнула усталость — почти незаметная, но настоящая. Она медленно выдохнула, и этот выдох растворился в холодном воздухе.

— Ты стал слишком пессимистичен. Наша миссия — не просто привлечь людей, но и защитить их от опасностей мира.

— Защитить? — горько усмехнулся Морган. — Ты называешь это защитой? Мы сами и есть опасность.

Она нахмурилась, внимательно глядя ему в глаза, словно пыталась разглядеть в них остатки прежнего Ульриха.

— Ты уже не тот, кто был раньше, Ульрих. Не забывай почему мы здесь.

Он опустил взгляд и нащупал лилию в кармане. Пальцы осторожно коснулись сухих лепестков.

— Савелий был одним из нас, — произнес он, медленно вытаскивая лилию. В ее увядании отражалось всё, что он чувствовал. — Он тоже думал, что может что-то изменить. И что у него в итоге получилось? Он потерял все.

Реввека нахмурилась, после чего намеренно смягчила голос.

— Мы все платим за идеалы.

— Слишком дорогая цена. — Он подумал о Нинель и Дэмиане. Мысль о них отозвалась тупой болью. — Я не уверен, что готов платить ее снова.

Она подошла ближе и положила руку ему на плечо. Ее ладонь была теплой, почти ласковой, и от этого жеста стало только хуже — будто она пыталась удержать его в месте, которое давно перестало быть домом.

— Ты должен продолжать.

Ульрих резко оттолкнулся от стены, словно боялся, что если задержится еще на секунду, то не сможет уйти.

— Я пойду.

— Ульрих... — попыталась остановить его Реввека.

Имя сорвалось с губ слишком поздно. Мужчина уже растворялся в сером дыму тумана, который здесь, в Парадайзе, никогда не был просто природным явлением. Он был плотным, технологически выверенным и насыщенным микрочастицами — фильтрующим, маскирующим, стирающим контуры.

Реввека осталась стоять одна. Морось липла к коже, тонкая и холодная, будто воздух медленно конденсировался прямо на ней. Несколько секунд она смотрела туда, где исчез Ульрих. Потом, не спеша, перешла на соседнюю улицу и прошла через кованые ворота оранжереи.

Металл был холодным и влажным на ощупь, будто живым. Ее пальцы на мгновение задержались на узоре — переплетении лозы и геометрии, слишком точной для ручной работы. Ворота пропустили ее без звука.

Внутри пахло гнилыми листьями и сырой землей. Тяжелый, приторный запах разложения смешивался с остатками когда-то цветущей жизни — слабо уловимыми нотами хлорофилла, удобрений, стерильной воды. Это было дыхание пространства, поддерживаемого искусственно, вопреки естественному ходу вещей.

Заброшенные дорожки тянулись между увядающими растениями, будто в этом месте время давно отказалось идти дальше и просто застряло, загнивая вместе с корнями. Некоторые секции оранжереи были затемнены — отключены от системы жизнеобеспечения. Там растения уже не боролись: листья скручивались, стебли ломались под собственным весом, а почва трескалась, как пересохшая кожа.

На одной из тропинок Реввека столкнулась с Нинель.

Та была в строгом платье, с туго заплетенной косой. Она стояла неподвижно и в ее фигуре было что-то тихо надломленное, как у цветка, который еще держится, но уже начал вянуть, не имея ни света, ни воды.

— Ты здесь одна? — спросила Реввека негромко.

Нинель не ответила сразу. Ее взгляд был устремлен куда-то вверх, к стеклянному куполу, за которым едва различался мутный свет ночи.

— Да, — наконец сказала она.

Они пошли рядом, не торопясь. Шаги глушились влажной землей. Воздух был насыщен ароматами гнили, и каждый вдох отдавался в груди холодом, будто легкие наполнялись не кислородом, а чем-то тяжелым и чуждым.

Редкие экземпляры из Красной книги томились под тусклым искусственным светом. Их темные стебли вытягивались к потолку, деформируясь, отбрасывая длинные, искаженные тени на стеклянные стены. Некоторые из них были подключены к датчикам — тонкие кабели уходили в почву, считывая параметры жизни, которая держалась здесь скорее по инерции, чем по воле.

Реввека остановилась у яблонь.

Яблоки висели низко, тяжелые, налитые. Их гладкая кожица поблескивала в рассеянном свете ламп. Они выглядели почти идеальными — слишком симметричными, словно прошли не естественный отбор, а строгую калибровку. В этом было что-то тревожное. Символ райского сада и грехопадения одновременно, доведенный до технологического совершенства.

Нинель сжала губы.

— Ты называешь это идеалами, — тихо произнесла она, не отводя взгляда от плодов, — а мне это все больше напоминает ловушку.

Реввека усмехнулась. Улыбка была холодной, легкой, почти невесомой — как прикосновение лезвия, которое еще не режет, но уже предупреждает.

— Все зависит от того, как на это смотреть. Иногда путь вперед требует трудных решений.

Она провела рукой по ветке, и яблоки слегка качнулись.

— Не все выдерживают свободу без направляющих.

Ветер зашелестел листьями, наполняя пространство между ними едва слышным шепотом. Он скользил вдоль стеклянных стен оранжереи, цеплялся за металлические ребра каркаса, проникал под одежду и оставлял на коже холодные, липкие следы, словно чьи-то чужие пальцы проверяли границы дозволенного. Нинель холодно попрощалась с Реввекой, не задержавшись ни на мгновение дольше, чем требовала вежливость, и вышла наружу.

Дверь за ее спиной закрылась без хлопка, но с тяжелым, вязким звуком.

Ночь была темной и влажной — той самой влажностью, что въедается в легкие и заставляет дышать осторожнее. Воздух пах сырой землей, плесенью и затхлостью, как будто кто-то вскрыл подземный погреб и оставил его дышать. Где-то вдалеке скрипели старые трубы и капала вода.

Возле оранжереи, к ее счастью, уже стояла машина — темная, почти сливавшаяся с ночью. Фары были погашены, стекла запотели, на капоте собирались капли конденсата. Из нее выходили Тимур и Дэмиан.

Тимур захлопнул дверцу машины резче, чем было нужно. Металл глухо отозвался в ночи, будто тело ударили о крышку гроба. Звук расползся по пустой улице и тут же был проглочен туманом.

— Ну что, — произнес он, натягивая капюшон, — отвела душу?

Нинель ответила не сразу. Она остановилась, словно ее удерживала тонкая, почти невидимая нить, и задержала взгляд на кованых воротах, остававшихся за их спинами. Они поблескивали влагой, отражая тусклый свет фонаря и там, за ними, еще дышала теплая, искусственная жизнь, поддерживаемая трубками, лампами и чьей-то волей.

— Оранжереи всегда были странными местами, — произнесла она задумчиво. Голос звучал тише обычного, будто она говорила не им, а себе. — Иллюзия жизни. Все растет, но только потому, что кто-то регулирует свет, воду, воздух. Стоит отключить систему — и все превращается в гниль.

Дэмиан засунул руки в карманы. Его плечи были слегка подняты, словно он защищался от ветра. Он усмехнулся. Не так, как обычно, скорее устало, будто узнал в ее словах что-то слишком знакомое.

Нинель сжала пальцы, скрестила руки на груди. В голове все еще стоял приторный, почти тошнотворный запах гнилых яблок — сладость, в которой уже не было жизни.

— Нам нужно уйти отсюда, — сказала она. — Прямо сейчас.

Тимур пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся.

— Знаю одно место.

Он кивнул в сторону туманной улицы, где фонари растворялись в серой дымке, а асфальт блестел, словно покрытый тонким слоем масла. Нинель молча пошла первой, ощущая, как каждый шаг отдаляет ее от стеклянного плена.

Они пробирались по мрачным улицам, где дома стояли слишком близко друг к другу, словно сговорившись не пускать свет. В окнах мелькали редкие болезненные огни. Воздух становился тяжелее, насыщеннее запахами старых стен, мокрого камня и времени. Наконец они остановились у дома, возле которого совсем недавно стоял Ульрих.

Здание выглядело усталым. Дэмиан подошел к нему ближе и задумчиво посмотрел на фасад, словно пытался разглядеть прошлое под слоем грязи.

— Вероятно, когда-то здесь кипела жизнь. Вечера с обсуждениями идей и философии, — произнес он, наблюдая за покосившейся вывеской, буквы на которой давно стерлись.

— Да, если не считать, что все это закончилось разочарованием, — добавил Тимур с привычным сарказмом.

Внутри дышать стало труднее. Воздух был тяжелым, застоявшимся, пропитанным пылью и плесенью. Каждый вдох словно требовал усилия. Нинель подошла к столу, заваленному книгами, и подняла одну из них. Переплет был мягким от времени.

— Удачная находка. Здесь речь идет о свободе воли и внутренней борьбе.

Тимур закатил глаза.

— Свобода воли. А на практике? Мы все знаем, что выбора часто не существует, особенно здесь.

Он прислонился плечом к стене. Штукатурка тихо осыпалась ему под ноги, оставляя на ботинках серый налет. В его тоне не было злости — только отточенная ирония, выработанная годами разочарований. Он говорил так, будто уже давно пережил все возможные иллюзии и теперь с некоторым мрачным удовольствием наблюдал, как другие проходят тот же путь.

Дэмиан подошел к одной из картин. Краска на холсте потрескалась из-за чего изображение моря казалось еще более беспокойным.

— Возможно, именно здесь они искали компромисс между искусством и реальностью. Это всегда было непросто.

— Или просто пытались найти способ оправдать свои провалы, — заметил Тимур, усмехнувшись. — Искусство часто служит лишь ширмой для обыденности.

За его словами скрывалась усталость — глубокая, въевшаяся. Дэмиан не ответил. Он снял картину со стены; за ней обнаружилось пятно плесени, разверстое, как пасть.

Нинель осталась у стеллажа с книгами. Несколько потрепанных экземпляров лежали стопкой, страницы были желтыми, края изъедены временем и влагой.

— Я думаю, эта картина символизирует борьбу и перемены, — все же подал голос Дэмиан.

— Так и знал, что ты утащишь отсюда какой-то холст, — усмехнулся Тимур.

Он поднял с полки ржавый компас. Стрелка дергалась, не зная, куда указывать. Металл холодом впился в ладонь.

Их голоса смешивались с потрескиванием старой проводки, с дыханием дома. Стены будто впитывали каждое слово, запоминали интонации.

Когда сумерки опустились плотным, липким слоем, они медленно вернулись в свой дом.

Он стоял на границе безумия и сна, того зыбкого сна, что приходит на грани передозировки. Словно его забыл Бог и оставил на растерзание плесени, призракам и сладкой дрожи.
Стены, что так раздражали Нинель были покрыты плесенью, пятна которой напоминали картины Гойи — искусство в разложении, красота в умирании.

Электричество здесь как всегда — нестабильный призрак. Лампы то вспыхивали тусклым светом, как старые кинокадры, то замирали, как сердце в агонии. Сырой пол с пятнами воды, облезлые обои, зеркала с облупленной амальгамой, в которых отражения казались чужими. Ржавая люстра качалась под сквозняком, как раздавленный цветок.

В бывшей гостиной — матрас на полу, разбросанные виниловые пластинки, опрокинутые бокалы с вином, чей вкус давно забыт.

И всегда — полумрак. Это был храм. Их Пандора. Их Парадайз.

Наверху, в одной из бывших спален с разодранной на клочья балдахиновой кроватью, трое уже привычно лежали в полусвете керосиновой лампы. Воздух был густым, как сироп, в нем пульсировали запахи ладана, пота, мака и крови — древние запахи греха и причастия.

Они были втроем, как всегда. Нинель — между ними. На ней только тонкая цепочка с ключом и уже темнеющие следы поцелуев. Кожа была бледной, почти лунной, а волосы — влажными от жары, они спадали волнами на плечи и грудь. В ней была хрупкость, граничащая с одержимостью.

Простыня, пропитанная потом, плавно стекала с плеча Тимура. Рыжие волосы спутаны, глаза подобны голубому льду, тающему под тяжестью опиума. Он лежал на полу, спиной к черной стене, медленно курил, как будто каждый вдох был последним.

Дэмиан сидел рядом, опираясь на старую колонну. Полураздетый, с раскрытой грудью и ногой, мокрой от воды. Его взгляд был темный, как ночь, в которой они прятались. Он тоже курил, лежа на боку, пальцы лениво скользили по бедру Нинель. Улыбка — циничная, но в глазах — тяжесть. На теле виднелись следы старых ожогов, свежих шрамов и собственных выборов.

Тимур отошел от них и сел у окна, обнаженный, как древнегреческая статуя. Он готовил раствор макового экстракта на старой серебряной ложке — как алхимик, творящий что-то между смертью и спасением.

Все было медленно. Все — как танец под водой.

Все трое были в тишине, словно в здании перед бурей. Касания — нежные, наркотические. Каждый — излом. Каждый — откровение.

— Слышите? — прошептал Тимур.

— Что?

— Все молчит. Даже Бог. Значит, все в порядке.

Они засмеялись. Смех был тягучий, дурманящий, как дым выходящий  из окна. Дэмиан провел пальцами по спине Нинель — медленно, как по старому винилу. Ее тело вздрогнуло. Но не от удовольствия. От холода и предчувствия.

Именно тогда она увидела его. Через треснувшее стекло, где отражалась луна и пыль от лампы. Лица почти не было видно — только блики на скуле, очерченные тенью. Сэмюэл не шелохнулся. Только смотрел.

И она поняла: он все видел.
Их троих.
То, как она шептала Дэмиану.
То, как Тимур держал ее за волосы.
То, как она растворялась в них.

Глаза Нинель расширились, но тело не двинулось. В этом было что-то почти порнографически интимное — быть увиденной после, когда ты расслаблена, уязвима. Когда ты — настоящее.

Нинель мягко соскользнула с матраса, прикрыв грудь простыней. Накинула куртку и бернулась: Дэмиан уже закрыл глаза, Тимур затянулся, что-то напевая себе под нос. Ни один не заметил ее уход.

Дверь скрипнула, как старое пианино и она вышла на крыльцо — за ней только луна, мрак и аромат выгоревшего мака.

Красные цветы хрустели под босыми ногами. Воздух был густым: май пах сладко, гнилостно. Она вынырнула из теней дома и подошла к Сэмюэлу. Он стоял под деревьями, в кожаной куртке, с выключенным фонариком. Влажная трава касалась ботинок. Он был бледен, а в глазах — читалось сомнение. И что-то еще. Возможно, безысходность.

— Ты нашел меня, — она подошла почти вплотную. Он не отступил.

— Да, — ответил он сухо без попытки натянуть улыбку. Только оценивающий взгляд — по ней, по распахнутой груди, по следам опиума в венах. — Я не думал, что найду тебя... вот так.

Нинель промолчала.

— Мне снова нужна твоя помощь. Только ты можешь впустить меня в архив завтра ночью. — его голос был ровным, но внутри дрожал, — У них новая партия, но код доступа сменили, — выдохнул он, — Я все подготовлю. Просто сделай вид, что вышла прогуляться. У тебя ведь есть выход на Реввеку?

— Может быть. — после долгой паузы произнесла Нинель и оглянулась. Тени окна дрожали. Изнутри — чей-то смех. Тимур? Дэмиан? — Завтра. В девять. Я открою тебе дверь через западный тоннель. Бери все. И не опаздывай, — она отвела взгляд.

Он качнул головой, все же это не укладывалось в его картину мира.

— У тебя все есть. Статус. Кровь. Любовники. Почему ты помогаешь мне?

Она сухо улыбнулась.

— А у тебя — идеалы.

Нависло влажное и гулкое молчание. Где-то капала вода. Все это было так красиво, что хотелось выть. Трещина в этом мире. Ошибка в системе. Единственное, что не зацементировано. Сэмюэл потянулся к ней, но рука так и замерла в сантиметре. Прядь волос соскользнула на ее лицо.

— Ты пришел в шестой раз, — отрезала девушка. — Число человека. Число зверя.

У Виклунда от сказанного заходили желваки, а Нинель подошла ближе. Ее лицо в лунном свете показалось опасным треснутым фарфором.

— Я сделаю это, — наконец произнесла она. — И в следующий раз не приходи к дому. Они начнут подозревать.

Он кивнул — слишком быстро, чтобы это было настоящим согласием. Скорее — тик, нервный, человеческий.

Нинель повторила его кивок после чего повернулась и пошла обратно.

Обьемная куртка болталась на ней, цепляясь за воздух, как выцветшее знамя или крылья ангела, который однажды поверил в падших. Он же остался стоять, глядя ей вслед. Слишком долго. Будто слова, которых он не сказал, начали гнить у него внутри, и теперь от них шел запах.

Тени деревьев подрагивали вокруг, словно знали что-то, чего не знал он, а дом вновь наполнился звуками — смехом, гулким, как эхо чужого счастья. Пьяным, притворным, прекрасным.

Темный рай.
И ад...
всегда так странно похожий на дом.

Конец ознакомительного фрагмента