Бронь на жизнь

❝ Змея, которая не может отбросить свою кожу, умирает. Так же, и умы, которым не под силу изменить свое мнение; перестают быть умами. ❞

Белвью-роуд
Лондон, Великобритания
15 февраля 2019, 00:23

Отрывистыми движениями застегнув все пуговицы на черной рубашке, Калеб заправил ее в темные брюки и стал рассматривать в зеркале свое лицо. Его вытянутые по швам руки были естественно напряжены, но мелко подрагивающие пальцы, сжимающиеся кулаки, выдавали нервное волнение.

— Калеб?

Он обернулся.

На бледном лице было вырезано издевательски-серьезное выражение с печатью пренебрежения ко всему миру, мучительное настолько, что хотелось сорвать его, как клоунскую маску.

Еще невыносимее был его взгляд — он касался им помрачневшего женского лица, и внутренние уголки бровей, сведенные к переносице, жалобно потянулись вверх.

— Прошу тебя, мама.

— Почему ты согласился на это?

Калеб в ответ неопределенно качнул головой и, сев на корточки, начал шнуровать ботинки.

— А у меня был выбор? — ответил он вопросом на вопрос, — Кто, если не я, а? — усмехнулся, затянув шнурки, — Других кандидатур и не было.

Женщина отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом, и сдавила тонкими пальцами переносицу.

— Отказаться от подобного все равно, что публично заявить о своем страхе.

— А тебе страшно? — она хотела бы, чтобы он кивнул, но тот только крепко стиснул челюсти.

— Не страшно, процедил он сквозь зубы, поднявшись, — Просто не хочется. Знаешь, не хочу, чтобы эта ночь оказалась последней.

— Калеб! Для чего вообще понадобилось делать этот демо-тест вируса? — воскликнула женщина, взмахнув рукой.

— Не волнуйся, — он кивнул, старясь улыбнуться мягче, однако получилось слабо. Уолш оставил последний вопрос без ответа.

— Сынок...

— Ты же знаешь, — сдернув куртку с крючка, блондин неспешно стал натягивать ее на широкие плечи, — Я не боюсь неудачи — я реалист.

Женщина охнула, когда Калеб до хруста сжал ладонями ее хрупкие плечи, развернув к себе.

— Я крепкий, мама, — он убеждал больше самого себя. Она, съежившись, ластилась к его груди, как к живому щиту, и тонула в крепких, но еще совсем мальчишечьих руках.

— Сильный, иногда даже слишком.

— Не сильнее этой гнилой системы. Или она, или я в конечном счете должно остаться что-то одно.

— С твоим бараньим упрямством это будешь ты, — грустно улыбнулась женщина.

— Бараньим упрямством? Да когда я упрямился? — отстранившись, Уолш надул губы и взглянул на мать исподлобья — та еле сдержала нежную улыбку от вида притворно насупившегося, такого родного лица.

— Ребенок. — вздохнула женщина, устало прикрыв глаза. — Ты у меня еще совсем ребенок, Калеб.

Блондин усмехнулся, мягко пройдясь широкой ладонью по белокурым волосам, таким родным и мягким — таким же как у него.

"Если бы ты только знала, мама."

*****

Отель Royal
Леса Дартфорда, Великобритания

Низкие потолки были потрескавшимися, а стены оклеены цветными обоями, из-под которых выглядывали библейские апостолы, ангелы и химеры, святые и грешники, но они были хаотично скрыты за пятнами серой краски, словно замурованные.

Реввека очень любила, когда на комоде горел ночник, и каждый вечер, прежде чем она шла спать, зажигала его. Рядом с ней стоял Тимур, на душе у него было пасмурно и туманно. Позволив себе вкусить сладкий плод нежной любви в первый раз, он потерял чувство вкуса. Его губы оставляют нежный поцелуй на изящном плече Брюлль, после чего ее голова откидывается назад. Наслаждение читается в ее закрытых веках и трепещущих ресницах.

Взгляд Шаклейна падает на вздымающуюся грудь девушки, которой не хватает места для полноценного вдоха, и она впивается в жесткий лиф, отчего в памяти мужчины возникает прекрасный округлый образ. Ее теплое тело находилось слишком близко к его, поэтому Тимур начал чувствовать нарастающее возбуждение. В животе приятно закололо.

"Идиот", — рыжеволосый криво улыбнулся внутри себя.

Реввека отошла и легла на кровать, согнав свою змею, она уперлась локтями на белоснежные мягкие простыни и медленно вдохнула дурманящий и свежий аромат жасмина, растущих в ее комнате. На ней было простое черное нижнее белье.

С улицы, сквозь грязные стекла полуоткрытых окон, о которые бились кленовые ветки с бордовыми листьями — неуместными для февраля, будто осень забыла здесь часть себя, — на них лился мертвенно-голубой свет. По небу тащилось облако, то закрывая луну, то оставляя ее светить в одиночестве — ярче белизны снега, что лежал на карнизе, морозный, хотя и неглубокий. Ветер пел тревожную колыбельную зимним звездам и свободно разгуливал по комнатам, а на горизонте слышались сладкие стоны и громкая музыка. Шаклейн провел рукой по вьющимся локонам цвета воронова крыла своей «дамы сердца» и отстранился.

— Извини, но мне нужно тебя покинуть.

"Она сейчас разобьет своим взглядом стекло," — подумал Тимур, когда заметил натужный взгляд Реввеки.

Он представил, что если коснется ее, то она рассыпется на куски будто глыба льда — данная догадка позабавила Шаклейна, и он оставил поцелуй на ее запястье. Девушку словно ударило молнией, Брюлль вздрогнула и отдернула руку.

Тимур больше не предпринимал попыток, он встал с кровати и, пройдясь по разбросанным бумагам, оставившим чернильные следы на его ступнях и сделавшим пол теплее, подошел к карамельного цвета креслу, чтобы взять рубашку. Он знал, что утром придет горничная и, как всегда, избавится от этих айсбергов из документов, аккуратно завьет волосы Ревекки, чтобы она снова не порезала ей лицо ножницами, оставляя уродливые шрамы, и польет цветы жасмина, аромат которых больше всего напоминал кофе. В Парадайсе мало кто помнил его вкус, все перешли на шприцы, чтобы остановить чревоугодие и желудки, теперь от малейшего кусочка людям становилось плохо.

Присутствие Реввеки всегда вызывало у Тимура странное чувство, словно кто-то играл низкую ноту на фортепианино. Хотя он знал, что у девушки была личная неприязнь к инструменту, она озверевала и разбивала его на куски тяжелыми предметами всякий раз, когда видела.

— До завтра.

Он вышел в вестибюль, затем вышел из здания и сел в свою сливовую машину. В салоне было тепло и пахло дурманно-сладкими духами Брюлль, словно девушка все еще составляла ему компанию. Тимур сидел как на иголках. Все его беспокоило: каждое движение стрелки наручных часов, яркие переливы цветов за окном, старые знаки предупреждающие о радиации, свист шин.

Мужчина припарковал машину у трехэтажного здания и вышел. Его внимание сразу привлекло развевающееся белое платье, оно одиноко висело на ветках дерева, расположенного слева от паба. За зданием раскинулось поле сухих палочек, когда-то маков, семена которых давно высушены и зарыты на складах паба как отличный наркотик, а теперь в канун затянувшегося 14 февраля были выпотрошены. Там, среди голых кустов, раздавались блаженные вздохи и хруст снега. Шаклейн покачал головой, уже уверенный, что к утру эти одурманенные веществами и своей страстью люди, замерзнут в сугробе. Тимур вошел в здание.

По полу расползся сладкий красный туман, или же он таким казался от тусклого света неоновых ламп кровавого цвета; в помещении витал аромат крепкого рома и спелой клубники, заставляющий мысли в голове спутаться. На мягких кожаных диванах, полу и стенах люди занимались любовью. Молодые тела ласкали друг друга опытными пальцами и припухшими до синяков губами в грязном танце. Здесь царила мучительно сладкая атмосфера и разврат.

Шаклейн строго посмотрел на присутствующих и стал пробираться сквозь разгоряченные тела, по пути отказывая знакомым и незнакомым девушкам. Он вербовал многих из них в свое время и заводил с ними романы, если они представляли какой-либо интерес для общины, но сейчас не смог бы вспомнить и половины имен даже если бы от этого зависила его грешная жизнь.

— Тимур, — промурлыкала девушка из забвения, у нее была бледная кожа с едва заметным розовым холодом, выразительные карие глаза, длинные рыжие волосы, будто впитавшие свет неоновой вывески и немного оттопыренные уши, — Я Париса, помнишь? — на тонких губах появилась мягкая улыбка.

— Резве можно забыть такую обворожительную девушку? — изворачивается Тимур, целуя тонкую ручку, на которой был нанесен крем, пахнущий белым шоколадом — сладким, сливочным, чуть приторным. Среди толпы мужчина рассмотрел Дэмиана, — Пойдем, представлю тебя своему другу.

Они подходят к облокатившемуся на стену безучастному Моргану. Из его рта вывалился клуб пара и с ним кисло-горький запах самокрутки.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — сказал Дэмиан, после того как его представили Парисе, и со скукой посмотрел на пару, — Если вы ищете кого-то, с кем можно пообщаться, то, кажется, на втором этаже собралась какая-то компания. Я как раз туда ухожу, — парень оттолкнулся ногой от стены.

Тимур собирался принять приглашение, но увидел за спиной Дэмиана тонкий силуэт, показавшийся ему знакомым. На террасе, облокотившись на перила, стояла темноволосая девушка, одетая в короткое красное платье и крылья такого же цвета, в ее слабых руках, перекинутых через ограду, был лук и одна стрела.

Гелетей прикрыла глаза, отдаваясь полету дыма и прислушиваясь к удаляющемуся гулу железной птицы. Прямо сейчас над ней пролетала «Ласточка», одна из 17 выживших после войны, девушка предположила, что самолет принадлежит частной коллекции и что пилот почувствовал турбулентность, пролетая над Парадайзом. Для него ее город был не более чем охраняемым заповедником вроде Кэмли-стрит-нэчурал или даже пустой зоной на карте. В прочем так она себя и чувствовала, заплутавшей в опасном мире для серых людей, хотя должна наслаждаться прелестями юности.

— Я хочу выпить с купидоном, — произнес Шаклейн принося с собой тихую мелодию, льющуюся из паба и два коктейльных бокала. Нинель сразу стало легче и спокойнее, когда она столкнулась с синими глазами Тимура. Она словно нырнула с пирса в прохладную воду океана. На мгновение захватило дух, а после умиротворение растеклось по всему телу и сконцентрировалось в животе.

— Привет, — ее глаза засверкали, как яркие снежинки, растворяющиеся в соленых водах Атлантики, хотя она и стараясь изобразить на лице непринужденность. Мужчина обворожительно улыбнулся, глядя на нее с высоты своего роста, и Нинель смутилась.

— Этот образ могущественного охотника вполне может восходить к традиционному основателю языческой религии после потопа Ноя, «Нимрод, могущественный охотник перед Господом», — отдавая бокал манерно протянул рыжеволосый, чуть обнажая зубы.

Послышался шум открывающейся двери, раздался мужской голос.

— Так вы идете? Ты сказал, что пойдешь позвать Нинель, — сказал Дэмиан, а Тимур закатил глаза.

Девушка бросила последний взгляд туда, где недавно видела «Ласточку» и спросила: — Позвать куда?

Троица вошла в здание и поднявшись на второй этаж подошла к небольшой компании состоящей из четырех человек.

— Нам нужно уходить отсюда, — заговорщически сказал один из парней, бросив взгляд на подошедших людей. Волосы цвета темного шоколада спали на лицо, но он убрал их назад рукой, открыв вид на аквамариновые глаза.

— Да, возможно, это кто-то из наставников открыл маковый погреб, — сказал другой парень и, приблизившись к кареглазой брюнетке, касаясь губами аккуратного ушка добавил шепотом и сжал под столом ей руку, — Шаклейн уже показался, и остальные сейчас придут, — девушка кивнула на его слова и тоже заговорила.

— Я тоже думаю, что это больше похоже на преддверие Содома, чем на Парадайз.

— Они напоминают мне падших ангелов, — задумчиво протянула Нинель Тимуру смотря затуманеным взглядом в одну точку.

— И ради этого вы сейчас собрались? — на миловидном личике Парисы появилось кислое выражение, — Какие вы скучные.

— Нет, погоди, Андела подняла интересную тему, - вмешался в их разговор Дэмиан, — Вы когда-нибудь задумывались о границах Парадайза и о том, в какой момент дозволенное становится ошибкой? Вспомните Лилит — ту, что по преданиям была первой женщиной и ушла от Адама в тьму. А потом появилась Ева, сотворенная из его ребра. Нам досталась лишь половина божественной любви, а другая навсегда осталась в тех, кто выбрал иной путь.

— Меня всегда смущали наши корни, — тихо произнес кареглазый парень с короткой светлой стрижкой, поглаживая большим пальцем нежную кожу своей девушки.

— Рафаэль, оторвись уже от нее за этот вечер и подай другу сахар.

— Ты ничего не попутал, Малак?

— Вы еще друг другу глотки перегрызете, — раздраженно взвизгнула Париса и, подняв сосуд, раздала всем по кусочку сахара. Малак стиснул челюсти, но все же откупорил пузырек. Капля легла на белый кубик, впиталась жадно, до темного пятна. Он передал снадобье дальше, не глядя.

— Это еще зачем? — Нинель медленно окинула всех взглядом, словно прикидывая, кто из них доживет до утра.

— Для большего погружения, куколка, — Тимур подмигнул ей и первым предался кайфу, — Не бойся.

— Я и не боюсь, — девушка бросила в себя вслед за ним хорошо пропитанную маком глюкозу и раздробив ее зубами, а после языком, накрыла губы парня своими.

Шаклейн на мгновение остолбенел, потом отстранился и посмотрел на Нинель, ее губа была прикушена от волнения, на языке ощущался смутный привкус железа. Он поправил ее взъерошенные волосы, и из них выпала Калиптра. Кто их привез в Парадайз было загадкой, но они осели и разводились в крупах и шкафах жителей.

Бабочка металась вокруг лица девушки, но, учуяв запах крови, села на губу и, расправив хоботок, начала пить. Гелетей вздрогнула от пронзившей ее боли, но не отогнала насекомое; ее поразило, что столь хрупкое, как она считала, существо может одновременно быть хищником.

Дэмиан находился в прострации, и казалось ничего не замечал, он водил рукой по ноге Парисы и уж было хотел отвести ее в более уеденное место, как был прерван. Нинель села рядом с ним и взяла обеими ладонями его лицо, ее нежные губы касались его скул, от чего сердце бешено стучало. С ним никогда такого не было. Он всегда любил жестко и страстно. Сейчас же он тащится от нежности, потому что у Нинель она прекрасная. Потом девушка взяла его за руку, второй рукой она дотянулась до Шаклейна и со смехом оттолкнулась ногами так что их стулья упали на пол.

*****

Гелетей резко поднялась, жадно втягивая воздух, словно кто-то выбил его из лёгких и только сейчас позволил вернуть обратно. По обнаженной коже, усыпанной мурашками, скользнул холод. Она перевела взгляд на распахнутое окно спальни: оттуда тянуло рассветом и пением ранних птиц — слишком чистым для того, что происходило здесь ночью.

Под подушкой, на которой она держала голову, зашевелилась чья-то рука. Чья именно — Дэмиана или Тимура, лежавших по обе стороны от нее, — она не смогла бы сказать наверняка.

Нинель поднялась тихо, почти бесшумно. Собрала с пола одежду — свою и не совсем — и оделась, не глядя в зеркало. Потом наклонилась и разбудила Шаклейна.

— Нам пора, — прошептала она и посмотрела на него с напором, в котором не было просьбы.

— Да, точно, — прохрипел Тимур и растеряно оглянулся, он задержал на несколько секунд свой взгляд на Нинель и опустив глаза тоже начал искать одежду.

Гелетей посмотрела на спящего Дэмиана. Провела рукой по его волосам — медленно, почти нежно, — и встала. Она ушла в свою комнату, уже настраиваясь на тренировку.

Вот уже месяц они жили втроем в здании под снос — бетонном, продуваемом, пропитанном пылью и чужими судьбами. Каждое утро Нинель и Тимур выходили на пробежку, будто наказывали собственные тела и вытряхивая из них остатки ночного дурмана.

— Правила поведения... или что там у вас еще, — упрекнул сестру Дэмиан, перелистывая недельный отчет. Он сидел в джинсах, с голым торсом. Два шрама на левом плече резали кожу, как старые подписи под контрактами. Мокрые волосы были взъерошены, ухоженная трехдневная щетина темнела на подбородке.

— Я как раз тебя поддерживаю, — ответила Нинель, не оборачиваясь, продолжая мыть чашку. — Поэтому и говорю, что твой босс — скользкий тип.

— Позволь напомнить, — холодно сказал он, — этот скользкий тип — твой дядя.

— Дэмиан, признай это.

Она на секунду повернулась к безучастному Шаклейну, но слова предназначались брату:

— Клаусу, как и Ульриху, больше важно усовершенствовать вирус, чем заботиться о тебе, — темноволосая посмотрела на свою старую зеленую кофту в ретро-стиле с цветочным узором, которая уже стиралась тысячу раз, —  Мне нужно собираться, Тимур сказал, что я готова и могу сегодня присоединиться к общей проповеди, — девушка вздохнула и вышла из кухни.

Все было, как обычно, и в тоже время совсем не так. Повисла смертельная тишина, лишь настенные часы с малахитовыми колонками отбивали секунды, а сердце Моргана отбивало в два раза быстрее.

— Ей там не место, — парень прошелся кофейными глазами, сверкающими как лезвие угрожающего ножа по Шаклейну, — Ты считаешь, что сможешь выбить из нее всю спесь о свободе как сделал это со своими завербованными смертницами, но она только притворяется, — произнес Морган и отодвинув от себя бумаги — Нинель не глупа и могла бы помогать в лаборатории или отправь ее работать младшим персоналом в больницу.

Тимур сделал несколько медленных глотков кофе, смешанного с бренди, и, распробовав его под напряженным взглядом Дэмиана, поставил чашку, после чего безапелляционно произнес.

— Нельзя. Тебе ли не знать: каждому здесь отведена своя роль.

*****

По аудитории прокатился сухой шелест — страницы переворачивались, словно стая насекомых, потревоженных светом.

— Качество сегодняшнего человечества, — голос Реввеки разрезал воздух ровно и холодно, — это вчерашнее качество материнского воспитания.

Она медленно двинулась между рядами. Каблуки отбивали шаги глухо, с отложенным эхом.

— Всякий негодяй и подлец — это позор женщине, которая его родила, но не сформировала. Герой, гений, порядочный человек — прижизненная и посмертная слава матери, осмелившейся подарить миру человека.

Ее взгляд был острым, хищным, соколиным. Он скользил по ухоженным лицам девушек, задерживался на шее, ключицах, дрогнувших ресницах — не задерживаясь надолго, но отмечая все.

— Кто скажет мне второе предназначение женщины?

Пауза повисла тяжелой петлей.

— Париса.

— Быть верной и добродетельной женой своему мужу, — ответ прозвучал ровно, без тени сомнения.

— Верно, — Реввека улыбнулась — тонко, почти незаметно, — Родина начинается с женщины-матери, вскормившей и воспитавшей дитя. Но ею же Родина и заканчивается — женщиной-женой. Потому столь вероломным нам кажется убийство Клитемнестрой своего мужа Агамемнона, вернувшегося с войны, в трагедии Эсхила «Орестея».

Она остановилась у кафедры.

— Что может быть страшнее, чем предательство близкого человека?
Зал молчал, но не из растерянности, а из осторожности.

— А теперь вспомним Алкесту. Любящая жена царя Адмета добровольно заменяет собой мужа на смертном одре по условиям, которые были продиктованы богами. И несмотря на то, что Алкеста любит жизнь, своих детей, мужа, она добровольно выбирает смерть, так как жизнь без супруга для нее невыносима.
Реввека сделала глоток воды.

— Подвиг Алкесты стал образцом для женщин всех времен.
Стакан глухо коснулся поверхности.

— А теперь... — она повернулась, — дадим слово нашей новенькой. Назови третью миссию женщины.

Нинель выпрямилась. В аудитории стало тише, чем требовалось.

— Роль утешительницы и сиделки в тяжелые периоды жизни, — отчеканила она. — Для близких и даже для далеких ей людей. То, что чаще всего именуется милосердием.

Реввека прищурилась, словно проверяя ответ на вкус, затем кивнула.

— Верно.

Она повернулась к доске, провела ладонью по ее краю, оставив на пальцах меловую пыль.

— Софокл, — произнесла она, не оборачиваясь, — прекрасно понимал эту функцию. В трагедии «Эдип в Колоне» он показывает, как дочь не оставляет своего слепого отца Эдипа на произвол судьбы, а бродяжничает вместе с ним по дорогам в поисках последнего пристанища в роли его поводыря и в другой его трагедии - «Антигона», где та же героиня вопреки приказу царя Креонта совершает погребение своего брата Полиника, оставленного для съедения зверям на поле брани.

Реввека оперлась о кафедру, скрестив руки.

— Антигона ценой собственной жизни пренебрегает законом, установленным человеком, во имя исполнения долга, предписанного людям богами, — она делает паузу, — А теперь перейдем к мужчинам.

В аудитории кто-то едва слышно усмехнулся.

— Все многообразие тайных смыслов их существования, — Реввека сделала неопределенный жест рукой, — можно свести к четырем главным предназначениям. Назовите мне их.

— Творцы, учителя, защитники и добытчики.

— Хорошо, — сказала Реввека и одобрительно кивнула. — Начнем с первого.

Она снова взяла мел, но так и не стала писать.

— Самое высокое предназначение, которое может быть даровано мужчине по праву рождения, — быть проводником божественных идей.

Реввека обернулась к залу.

— В этом качестве он становится не просто основателем религий. Он становится творцом, рождая музыкальные, изобразительные, литературные, архитектурные и другие произведения. Мужчины-творцы создают вторую природу человеческую культуру, которая становится вспомогательным условием для совершенствования в человеке божественных свойств, для обретения им бессмертия.

Она провела пальцами по столу.

— Следующее предназначение связано с исполнением учительских функций, к которым относятся как жреческие и судейские обязанности, так и роль наставника.

Девушка перевела взгляд на дальние ряды.

— Третье — защитник. Охраняющий благоденствие общества от возмутителя внутреннего спокойствия.

Наконец, она подняла руку, словно подводя итог.

— И последнее — добытчик. Тот, кто обеспечивает выживание свое, семьи и общества в целом.

Мел лег на стол с сухим стуком.

По окончанию лекции Нинель не могла избавиться от ощущения стекающего геля на своих мозгах. Первой как и пологалось ушла Реввека. Следом за ней аудитория начала пустеть: девушки поднимались, шуршали юбками, перешептывались, бросали взгляды в сторону двери. Некоторые из них, не стесняясь, строили глазки Дэмиану — он пришел за сестрой и стоял в проеме, лениво опершись плечом о стену, словно все происходящее его не касалось.

— Тебе надо работать у меня, — убедившись, что Нинель не сбежала с лекции заявил Морган.

— Если я этим займусь, разве это не будет конфликтом интересов? — сжимая в руках толстый учебник и тетради, сказала Гелетей, быстро выходя из зала. Она не хотела ложиться на алтарь отречения, но стоило бы ей заявить вслух о желании проверить собственный интеллект и работать рядом с мужчинами — ее бы вытолкали за порог, даже не дослушав.

— Я о тебе позабочусь, — уверенно произнес Морган.

Слова ударили по вискам, будто изнутри.

— Ты ничего не можешь изменить, — выпалила она резко, слишком громко. Уборщик в дальнем углу аудитории даже обернулся.

Морган не стал спорить. Он просто взял ее за запястье и повел к выходу — крепко, без грубости, но так, что стало ясно: сопротивление будет расценено как каприз.

Зеркало в лифте отразило Дэмиана. Лицом к лицу с ним Нинель не позволяла себе задерживать взгляд — или, по крайней мере, так она это называла. Она нажала кнопку «стоп».

— Прости. Просто столько всего теперь меня окружает и это давит. Мы теперь не только вдвоем.

— Прекрасное место для романтических извинений, — заметил Морган, скользнув взглядом по стеклянной двери лифта. В груди у него потеплело. — Я понимаю.

Он сделал паузу и нажал кнопку другого этажа.

— Поднимемся ненадолго в лабораторию. Я передам одно дело — и мы сможем провести вечер вместе. Только ты и я.

Он посмотрел на нее выжидающе. Серые глаза ответили короткой улыбкой.

— Морган! Какого дьявола?

У лифта их перехватил бородатый мужчина средних лет — белый халат, очки, усталое лицо человека, давно живущего в стерильном аду.

— Твоя фотография висит у всего отдела — рядом с утвержденной разработкой, но с печатью «отстранен». А Селена с каким-то маниакальным азартом пририсовывает к ней стрелки и схемы!

— В моем организме нашли наркотики, когда меня лечили от химического ожога, — коротко ответил Дэмиан, не глядя на сестру.

Пауза повисла — плотная, неловкая.

— Проведите меня к этой Селене, — скомандовала Нинель.

— Посторонним вход запрещен.

— Ты не можешь меня остановить, я Морган, и я сделаю все, что мне потребуется.

Спустя четыре часа брат с сестрой были дома и молча сидели в гостиной одетые в пижамы и смотря в пустоту. По комнате витал уже знакомый для Нинель запах мака с уже знакомым для девушки окончанием его влияния.

— Надо быть осторожнее иначе придется признать, что я тебе нравлюсь, — ухмыляется Дэмиан, повернув голову.

Полусмятые простыни, теплое одеяло, полутень комнаты — он был частью этого беспорядка, расслабленный, уверенный в себе до раздражения.

Гелетей моргнула, будто стряхивая с глаз недавнюю сцену, и уставилась в окно. Губы сжались.

"Хорошо, что удалось вернуть ему должность. Дэмиан бы сошел с ума без своего дела... Да и я бы потеряла доступ к лаборатории. Не смогла бы запоминать процесс, не смогла бы передавать данные Сэмюэлю."

Мысль билась в виске, как ледяной осколок.

Она медленно выдыхает дым, глядя на отражение Дэмиана в зеркале туалетного столика, а потом поворачивается и возвращается туда, где ей, по идее, не место. Сначала — губами к губам. Затем — телом к его торсу, прижимаясь, словно попав в сладкую западню его рук.

— Я люблю тебя.

*****

Тишина в комнате была глубокой и вязкой, она ложилась на стены и мебель, как слой холодной пыли, и даже ночной воздух, касаясь кожи, не вызывал у Тимура никакой реакции. Он сидел на диване босиком, в расстегнутой белой рубашке. Аромат парфюма почти исчез, растворился в ночи, но его упрямый след все еще держался на запястьях и ключицах, цепляясь за кожу. В комнате было темно, и лишь блеклый свет проекции выхватывал пространство из мрака, подчеркивая резкие скулы, ложась тусклыми бликами на волосы и делая лицо строже, чем днем.

На экране один за другим вспыхивали файлы. Тимур пролистывал их быстро, почти машинально, не вчитываясь, потому что структура выстраивалась сама — из строк, диаграмм, снимков, наложенных друг на друга, как прозрачные пленки. Факты сцеплялись между собой, связи вытягивались в цепочки, выводы напрашивались без усилия. Лаборатории, списки, досье — все это складывалось в слишком цельную картину как для материала украденного всего одним человеком.

Он щелкнул пальцами, и на экране появилось фото.

Тимур замер.

Савелий Гелетей.

Черные волосы, тщательно зачесанные назад, светлые, почти безумные глаза, черный костюм, сидящий безупречно. Лицо человека, привыкшего к власти и не признающего границ. Потрошитель.

Тимур медленно прищурился, всматриваясь в изображение так внимательно, будто надеялся выловить из него скрытый дефект. Он отмечал каждую деталь, пока внезапное ощущение не заставило его насторожиться.

Странно.

Нинель не была похожа на своего отца. Ни в чертах, ни в выражении лица, ни в том внутреннем напряжении, которое обычно выдает родство. Совсем не похожа.

Изображение сменилось, но Тимур ещенесколько секунд смотрел в пустоту, словно мысль вот-вот должна была сложиться в нечто цельное, но ускользала, растворяясь во тьме. Он резко откинулся назад, запрокинул голову и закрыл глаза, позволяя воспоминанию всплыть само.

«Мы хотим побыть сегодня вдвоем. Без тебя».

После этих слов тишина стала ощутимее, плотнее. Тимур прижал язык к небу, и скула дернулась — коротко и раздраженно. Он снова потянулся к панели, возвращаясь к файлам, к цифрам, к спискам завербованных и к именам тех, кто еще даже не подозревал, что за ними наблюдают.

Информации было слишком много для одного человека, даже если он привык работать с подобным объемом.

Откуда у Сэмюэля был доступ к этим данным? Каким образом он узнал имена тех, кого еще не тронули, и где именно дала сбой система, которую Тимур считал безупречной?

Пальцы трижды постучали по подлокотнику — привычный жест, помогающий удержать контроль. Он сощурился, и уголки губ дрогнули в подобии усмешки.

Интересно.

Но экран больше не складывался в осмысленную картину. Буквы и цифры расползались, уступая место другому образу — ночи, длинной, затянувшейся, словно не желающей заканчиваться. Тимур вдруг поймал себя на вопросе, когда в последний раз он действительно оставался один.

Реввека — холодная, расчетливая, всегда уверенная в победе.
Девушки, которых он приводил в общину, подчиняясь приказу.
Нинель.
Дэмиан.

Всегда кто-то был рядом, всегда чье-то присутствие и чье-то ожидание, а сейчас, в этом доме, даже его собственное дыхание казалось слишком громким.

Он сжал подлокотник, подался вперед, потер виски и медленно выдохнул, словно сбрасывая с себя лишнее.

Сэмюэл.

Идея была неплохой.

Кривая усмешка тронула его губы. Тимур поднялся с дивана, подошел к терминалу и нажал кнопку вызова.

— Позовите его.

Он ждал двадцать три минуты — времени хватило, чтобы заварить крепкий чай, медленно выпить его, не отрывая взгляда от проекции, и трижды пожалеть о своем решении. Ночь казалась слишком тихой и слишком долгой.

В этом доме Тимур всегда чувствовал себя гостем. Ровные линии мебели, утопленные светильники, двери, скользящие бесшумно, как тени. Минимализм и стерильность когда-то казались ему укрытием, но теперь это было всего лишь временное пристанище, точка на карте, куда он возвращался исключительно по необходимости. Жить здесь больше не хотелось — не после ночей в затопленном доме и не после разговоров, тянущихся до рассвета.

Но сегодня он снова был здесь. Один.

Когда в дверь раздался глухой стук, Тимур поднял взгляд.

— Входи.

Сэмюэл вошел бесшумно и двигался легко, почти лениво. Темные волосы были слегка взъерошены, а зеленые глаза блестели живой, чуть насмешливой искрой. Он был бы идеальным лжецом, если бы не одно «но»:
Тимур никогда не верил в идеальность и не упускал деталей.

— Ты быстро, — сказал он, не повышая голоса, наблюдая, как Сэмюэл закрывает за собой дверь.

— Ты не первый сегодня, кто говорит мне это, — отозвался тот с легкой усмешкой, словно речь шла о шутке, а не о вызове среди ночи.

Шаклейн хмыкнул. Глаза прищурились, и в полумраке комнаты их синева показалась почти неестественной, холодной, лишенной человеческого тепла.

— Садись.

Сэмюэл не подчинился сразу. Он окинул комнату взглядом — оценивающим, цепким, — будто фиксировал не мебель и стены, а расстановку сил. Лишь затем опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу, вытянул руку вдоль подлокотника. Вальяжно, но не расслабленно. В этой позе не было ни вызова, ни покорности — только готовность. Они оба это понимали: разговор будет без права на ошибку.

Шаклейн положил флешку на край стола.

— Где ты взял эти файлы? — голос Тимура оставался ровным, почти спокойным, но пальцы отбивали по подлокотнику едва уловимый ритм. Раз. Два. Три. Ритм человека, который уже знает, куда приведет разговор.

Виклунд улыбнулся уголком губ.

— Разве это важно?

Тимур медленно поднял голову, не сводя с него взгляда.

— Важно.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Воздух между ними сгустился, стал плотным, почти осязаемым — таким, который давит на виски и заставляет дышать чуть осторожнее.

— У меня есть свои источники, — наконец сказал Сэмюэл.

— У тебя нет источников.

— Это звучит как обвинение.

— Это факт.

Сэмюэл быстро моргнул и его дыхание участилось. Жест был слишком выверенным, чтобы счесть признаком растерянности. Он сделал вид, что задумался, будто перебирал варианты, а не искал наиболее безопасную ложь, но Тимур это считывал.

— Допустим, я не сам их добыл.

— Допустим, — согласился Шаклейн и замолчал. Он не подгонял. Не давил. Просто позволил тишине сделать свое дело, медленно затягивая петлю. И Виклунд это почувствовал.

— Но какая разница? — улыбка Сэмюэла стала мягче, почти примирительной, хотя в глазах мелькнуло напряжение. — Теперь у тебя есть эти данные. Разве не это главное?

Тимур откинулся назад и сцепил пальцы, словно разговор перестал требовать от него усилий.

— Откуда ты узнал имена тех, кого еще не завербовали?

— Это не так сложно, как тебе кажется.

Сэмюэл удержал улыбку, но она стала тоньше, осторожнее.

— Значит, тебе нужны точные детали?

— Мне нужна правда.

Тишина накрыла их вновь — и теперь она была другой. Впервые за весь разговор Виклунд по-настоящему задумался, насколько далеко он зашел. Он не знал, что именно этот ублюдок успел выяснить за последний месяц, какие куски мозаики уже легли на свои места и сколько еще Тимур держит в уме, не считая нужным озвучивать.

Голос Шаклейна прозвучал тише, но угрожающе спокойно.

— Ты же умный, Сэм, и сам должен понимать, — он выдержал паузу — ровно настолько долгую, чтобы слова осели. — Секта не просто вербует людей, а готовится. Мы уже на стадии запуска и когда он произойдет... — уголок его губ дрогнул в почти насмешливой тени. — Куда ты и Нинель хотели сбежать? В мир, где вы оба заразитесь?

Сэмюэл смотрел на него долго. В его взгляде мелькнуло нечто непривычное — словно трещина в идеально выстроенной маске. Удивление? Или сомнение?

— Ты... заботишься?

Это было почти смешно. Почти.

— Мне нужно, чтобы она поняла.

— Ты ей и пояснишь, — ответил Сэмюэл делая паузу после каждого слова.

Виклунд неожиданно усмехнулся — уже без прежней легкости. Теперь в его улыбке было больше задумчивости, чем насмешки. Он по-прежнему не понимал:
Шаклейн действительно беспокоится о ней?

Или это всего лишь еще одна, безупречно выверенная манипуляция?