elegy influences

Неделя. Целых семь дней жизнь свелась к четырём стенам безопасной квартиры, запаху антисептика и тихому голосу Геннадия, который приходил дважды в день делать перевязки и колоть антибиотики.

Вадим лежал на широком диване, заваленный подушками. С каждым днем землистый оттенок кожи сменялся привычной бледностью, а в глазах возвращалась острая, живая ярость, теперь приправленная болью и нетерпением.

Анна почти не отходила от него первые дни. Она спала в кресле, прислушиваясь к его дыханию, подавала воду, читала вслух сводки, которые приносил Цыган. Мир снаружи замер. Ни звонков, ни намёков на продолжение охоты. Было ощущение, что противник, нанеся удар, затаился, чтобы оценить результат.

На восьмой день Геннадий снял швы.

—Живой, — буркнул он, собирая инструменты.

— Ходить можеть понемногу. Не дерись. Месяц, я сказал!

Вадим лишь молча кивнул, пробуя пальцами плотный рубец на боку. Он был жив благодаря ей. Это висело в воздухе между ними невысказанным, но ощутимым, как натянутая струна.

Дело действительно встало. Колик не мог выйти на Голубева — тот словно в воду канул. Лапоть молчал, не находя зацепок. Цыган приносил лишь обрывки слухов: в городе тихо, «гости» исчезли. Казалось, паук свернул свою паутину, испугавшись, что в ней запутается кто-то слишком крупный.

И в этой вынужденной паузе, в этом затишье, стала меняться атмосфера между ними.

Как-то вечером Анна стояла у окна, глядя на первые редкие снежинки, кружащиеся в свете фонаря. Она чувствовала себя измотанной, выжатой. Страх никуда не делся, он притих, превратившись в фоновый гул тревоги.

— Спишь плохо, — раздался его голос с дивана. — Ворочаешься.

Она обернулась. Он сидел, опершись на подушки, и смотрел на неё. Не как на ценную вещь или проблему. А просто смотрел.

—Приснилось, — коротко ответила она.

—Что? —Тот лес. Кровь. Ты в крови

Он помолчал.

—Подойди сюда.

Она медленно подошла и села на край дивана. Он взял её руку. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. Он перевернул её ладонь вверх и стал просто держать, словно проверяя пульс.

—Ты спасла мне жизнь, — тихо сказал он. Не «спасибо». Констатация.

— Я этого не забуду.

— Ты тоже меня спас, — ответила она, глядя на их соединённые руки.

—Это разное. Я... по долгу службы. А ты... — он запнулся, подбирая слова, что давалось ему сложнее, чем любая драка.

— Ты могла убежать. Испугаться. А ты осталась. И сделала всё правильно.

Он поднял на неё взгляд. В его обычно холодных глазах было что-то новое — уважение, признательность и какая-то невысказанная нежность, которую он, казалось, сам не понимал, как выразить.

— Я боялась, — призналась она шёпотом.

— Очень.

—И я, — неожиданно сказал он.

— Но не за себя. В тот момент, когда я упал... я подумал только о том, что он пойдёт за тобой. И меня не будет рядом, чтобы остановить его.

Он сказал это просто, без пафоса. И в этой простоте была такая искренность, что у Анны перехватило дыхание.

Она посмотрела на его губы, на жёсткую линию, которая сейчас смягчилась. На глаза, в которых она увидела своё отражение.

Она не знала, кто сделал первый шаг. Может быть она наклонилась. Может быть он потянул её к себе. Но расстояние между ними исчезло.

Его губы были сухими и тёплыми. Поцелуй был не страстным, а скорее вопрошающим, осторожным, как пробная нота в тишине. Он длился всего мгновение, но в нём было всё: неделя страха, благодарность, невысказанные слова и зарождающееся чувство, которое не имело имени, но было сильнее любой опасности.

Они оторвались друг от друга, и несколько секунд просто сидели, глядя друг на друга, пытаясь осознать произошедшее. На щеках Анны выступил румянец. Вадим выглядел ошеломлённым, словно его ударили чем-то гораздо более мощным, чем нож.

Он медленно поднял руку и провёл большим пальцем по её нижней губе.

—Вот и всё, — прошептал он хрипло.

— Теперь ты точно в доле. До самого конца.

— Я и так была в доле, — ответила она, и её голос тоже дрогнул.

—Нет, — покачал головой он.

— Раньше это была моя война. Теперь она наша.

Он снова поцеловал её. Уже увереннее, глубже. И в этом поцелуе было обещание. Не защиты. А партнерство. Равной борьбы. Вместе.

За окном падал снег, заметая следы. В комнате было тихо и тепло. Ненадолго.

Они не говорили больше ни слова. Слова были лишними и опасными — они могли разрушить хрупкое, только что родившееся между ними пространство.

Вадим медленно, стараясь не напрягать свежий шов, подвинулся к стене, освобождая место на диване. Его взгляд был вопросом.

Анна, не отрывая от него глаз, скинула ботинки и, приподняв край одеяла, легла рядом. Диван был узким, им приходилось лежать вплотную, бок к боку, чувствуя тепло друг друга через тонкую ткань одежды.

Он лежал на спине, она — на боку, лицом к нему, положив голову ему на плечо. Его рука, тяжелая и настоящая, легла ей на талию, прижимая к себе.

Так они и лежали, не двигаясь, прислушиваясь к дыханию друг друга. Его — уже ровное, её — поначалу сбивчивое, постепенно успокаивающееся.

Он пах лекарствами, мылом и чем-то неуловимо своим — кожей, зимним воздухом, который, казалось, въелся в него навсегда. Этот запах странным образом успокаивал её лучше любого снотворного.

Она боялась пошевелиться, чтобы не причинить ему боли. Он, казалось, понял это.

—Всё хорошо, — тихо прошептал он в темноте, его губы коснулись её волос. — Спи.

И она закрыла глаза. Не потому, что страх исчез. Он никуда не делся, просто отступил на второй план, оттеснённый чувством невероятной, немыслимой защищённости. За его спиной была стена. Он сам был стеной. И впервые за долгие недели её тело, зажатое в тисках постоянного напряжения, наконец-то расслабилось.

Она не помнила, когда уснула. Ей не снились кошмары.

Она проснулась от того, что его пальцы медленно, почти несмело, перебирали её волосы. В комнате было серо — зимнее утро только занималось. Его лицо в полумраке было усталым и спокойным. Он не спал. Он охранял её сон.

Их взгляды встретились. Ни улыбки, ни смущения. Было тихое, глубокое понимание. Что-то между ними сдвинулось бесповоротно. Они перешли грань, за которой нет пути назад.

— Как рана? — прошептала она, боясь нарушить тишину.

—Ничего, — он пожал плечами и слегка поморщился.

— Геннадий ругаться будет.

Она осторожно приподнялась на локоть, чтобы посмотреть на повязку. Всё было чисто, кровь не проступила.

—Всё в порядке, — выдохнула она с облегчением.

Он не отпускал её, его рука по-прежнему лежала на её спине.

—Ты сегодня уезжаешь, — сказал он неожиданно.

— С Цыганом.

Она оторопела.

—Почему? Куда?

—Надо. Пока я прикован тут, дело не должно стоять. Цыган выходит на след того... кого ты описала. Куртка, кроссовки, татуировка. Ему нужна пара глаз, которую не знают в лицо. И ушей, которые слышат то, что другие не услышат.

Он смотрел на неё серьёзно, без тени сомнения.

—Я не могу быть твоим глазами и ушами сейчас. Так будь моими.

Она поняла. Это не было отсылкой. Это было доверием. Максимальным и рискованным. Он вверял ей часть своей работы, своей войны.

—Хорошо, — кивнула она, не раздумывая. — Я готова.

Он потянул её к себе и снова поцеловал. Коротко, твёрдо, как печать.

—Тогда вставай. И будь осторожна. Если что... Цыган знает, что делать.

Она поднялась, и холодок утра тут же пробрался под кожу. Но внутри горело тепло — от его доверия, от его поцелуя, от памяти о прошедшей ночи, когда они просто спали, доверяя друг другу свои сны и своё дыхание.

Война продолжалась. Но теперь у неё был не просто союзник. У неё был тыл. Место, куда можно было вернуться. И ради которого стоило бороться.