elegy influences

Они провели остаток ночи в той самой комнате на втором этаже. Пахло гарью и влажной тряпкой — тушили до утра. Анна сидела на краю узкой кровати, всё ещё сжимая в руке чужой пистолет. Она не плакала. Шок был слишком глубоким, слёзы просто не шли.

Вадим стоял у окна, отодвинув край занавески. Улица опустела, остались только лужи да чёрные подпалины на асфальте. Его «Снежинка» была похожа на мокрую, обгоревшую птицу.

— Кофе? — его голос прозвучал хрипло от дыма. Анна молча кивнула.

Он вышел и вернулся через несколько минут с двумя эмалированными кружками. Две полоски дешёвого растворимого кофе — это было всё, что осталось от его империи изысканных напитков. Он протянул одну кружку ей. Их пальцы ненадолго встретились. Его — холодные, покрытые мелкими ссадинами. Её — ледяные и дрожащие. Краткое прикосновение, в котором было больше общего, чем во всех предыдущих словах.

— Спасибо, — прошептала она.

—За что? — он хрипло рассмеялся, беззвучно.  — За то, что втянул тебя в это? За то, что твоя подруга мёртва, а ты прячешься на пепелище?

—За то, что вы не бросили меня там, на улице.

Он посмотрел на неё. Впервые не как на проблему или актив, а просто как на человека. Уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами, она всё равно выглядела... чисто. Как иностранец в его грязном мире.

— Мне нужно было твое свидетельство. Ты — единственная ниточка, — сказал он, отводя взгляд, но в его голосе уже не было прежней сталь.

—Вы врёте, — тихо сказала Анна.

— Вы могли просто забрать кассету и выбросить меня на произвол судьбы. Но вы не сделали этого.

Вадим ничего не ответил. Он просто пил свой горький кофе, глядя в стену. В его молчании она впервые не почувствовала угрозы. Только усталость. Усталость волка, который слишком долго охранял свою территорию и наконец понял, что против него охотятся с вертолётов.

Он вдруг резко повернулся к ней.

—Ты должна исчезнуть. На несколько дней. У меня есть место.

—Нет, — она покачала головой.

— Я уже убегала. Он всё равно нашёл Катю. Он найдёт и меня. Я не хочу больше прятаться.

В её голосе послышались нотки, которых он раньше не слышал. Не страх. Определение. Гнев.

—Что ты предлагаешь? — спросил он, прищурившись.

—Вы сказали, я — ниточка. Так давайте её распутаем. Вместе.

Он изучал её несколько секунд. Потом медленно кивнул.

—Хорошо. Но по моим правилам. Без обсуждений. Ты делаешь, что я говорю. Понятно?

—Понятно.

Он подошёл к ней, взял у неё из рук пистолет, поставил на предохранитель одним точным движением.

—Первое правило, — сказал он, возвращая оружие. — Не держи палец на курке, если не готова убить.

Их взгляды встретились. В его — не было жестокости. Была суровая, безрадостная правда. Правда его мира, в который она теперь ступила. И в котором, возможно, ему нужен был кто-то, кто напоминал бы, ради чего вообще стоит вести все эти войны.

Он не прикоснулся к ней снова. Он не пытался утешить. Но в том, как он смотрел на неё, в том, как он принял её решение не бежать, появилась трещина. Крошечная трещина в многолетней броне. И сквозь неё пробивалось что-то, чего Вадим в себе давно не признавал. Не желание обладать. А желание... защищать. Не как актив. А как нечто личное.

Он отвернулся первым.

—Спи. Час. Потом начнём работать.

Анна осталась сидеть на кровати, сжимая тёплую кружку в ладонях. Страх никуда не ушёл. Но к нему добавилось что-то ещё. Острый, холодный адреналин. И странное, совершенно неуместное чувство — что в этом аду, в компании этого опасного, жестокого человека, она наконец-то перестала быть жертвой.

А Вадим, спустившись в пепелище своего кафе, отдавал тихие, чёткие распоряжения Цыгана. Но в голове у него стучало лишь одно: он должен был убрать её подальше, спрятать, сохранить. Потому что если этот профессионал дотронется до неё... Вадим не знал, что тогда сделает. И это отсутствие контроля пугало его куда больше, чем любой враг.

*
Машина молча катила по разбитым проселочным дорогам, уходя всё дальше от дымного шлейфа города. Вадим не сказал ни слова за всю дорогу. Анна, прижавшись к стеклу, смотрела на проплывающие мимо тёмные силуэты спящих дач.

Он свернул на почти невидимую с дороги колею, ведущую в густой сосновый лес. «Волга» подпрыгивала на ухабах, ветки хлестали по стеклам. Наконец, впереди показался тёмный контур одноэтажного бревенчатого дома с резными ставнями.

— Выходи, — бросил Вадим, заглушая двигатель.

Он открыл тяжелую, скрипучую дверь. Внутри пахло пылью, хвоей и затхлостью заброшенного места. Вадим щёлкнул выключателем. Замигал, а затем ярко загорелся плафон под потолком, освещая большую комнату.

Это была не конспиративная квартира. Это был чей-то дом. Старая, но добротная мебель, застеленные белыми простынями, книжные полки, накрытые газетами, чтобы не пылились. На стене висели чёрно-белые фотографии: строгий мужчина в военной форме, женщина с добрым лицом, мальчик с серьёзными глазами — узнаваемо вадимовскими.

— Чьё это место? — тихо спросила Анна, не решаясь сделать шаг.

—Моё, — коротко ответил он, снимая пальто и вешая его на вешалку у двери с привычным движением. — Вернее, было родителей. Теперь никто не живёт.

Он прошёлся по комнате, сдернул простыню с массивного дивана.

—Здесь есть печка, дрова, вода в колонке. Еда — то, что привез. На неделю хватит.

Анна медленно вошла, ощущая себя непрошеной гостьей в чужой памяти. Её взгляд упал на старенькое, запылённое пианино в углу. Клавиши были закрыты. На крышке стояла фотография в рамке — тот самый мальчик лет десяти и мужчина, который положил руку ему на плечо.

Вадим заметил её взгляд.

—Отец, — его голос прозвучал глуше. — Он его купил, чтобы я учился. Я больше по двору гонял.

—А он?

—Он играл. Любил Шопена.

Он отвернулся и стал растапливать печь, его спина была напряжённой. Анна поняла, что это больше, чем просто укрытие. Это было место, куда он сам, наверное, приезжал, когда мир становился слишком жестоким. И он привёз сюда её.

Ночь прошла в тревожной полудрёме. Анна лежала на диване под тяжёлым тулупом и слушала, как за стеной ходит Вадим. Он не спал. Она слышала его ровные, тихие шаги. Это не было беспокойством. Это была охрана.

Утром она проснулась от запаха кофе. Вадим, уже одетый, стоял у раскалённой печки и помешивал что-то в кастрюльке.

—Ешь, — он кивнул на стол, где стоял тот самый эмалированный кружок и лежал кусок хлеба с салом.

Они ели молча. Потом Вадим разложил на столе кассету и блокнот.

—Рассказывай всё, что слышишь на плёнке. Всё, что не музыка.

Она взяла кассету. У неё в общежитии был старенький магнитофон «Весна», она взяла его с собой, почти не думая.

—Дайте мне его.

Она вставила кассету. Снова полились звуки скрипки. Вадим слушал с закрытыми глазами, но его пальцы нервно барабанили по столу. Ему была невыносима эта красота здесь, в его убежище.

Потом началась запись. «...передачу на следующую неделю. Для нашего общего друга. Место знаешь. Не подведи. И... поздравляю с успехом. Твой талант становится всё заметнее. Это хорошо. И опасно».

— Стоп, — сказал Вадим. Анна отмотала.

—Слушайте фон, — она прикрыла глаза, вслушиваясь.

— Здесь... да, вот. После слов «место знаешь». Слышите?

—Трамвай, — сказал Вадим.

—Да, но не только. Прямо поверх... очень тихо... скрип. Металлический. Как будто... как будто ржавые качели раскачиваются. Или не очень смазанная дверь.

Вадим открыл глаза и посмотрел на неё с новым интересом.

—Трамвай и скрипящие качели, — повторил он. Его мозг, привыкший к картам города, начал лихорадочно работать.

— Район старой фабрики «Красный Октябрь». Там трамвайная ветка упирается в тупик, а рядом, в сквере, ещё с пятидесятых стоят эти чёртовы качели. Их слышно за версту.

Он встал, подошёл к окну, словно проверяя периметр.

—«Место знаешь»... Витька знал это место. Значит, это была точка передачи. Нужно понять, что он передавал и кому.

Анна выключила магнитофон. В тишине дачи её голос прозвучал особенно чётко:

—А голос? Вы его не узнаёте?

—Нет. Слишком... обработанный. Слишком спокойный. Так не разговаривают.

—Это человек с образованием, — сказала Анна уверенно. — Сценической речью. Диктор, артист, преподаватель... Он ставит звук «р», немного в нос. Это старая школа.

Вадим обернулся и долго смотрел на неё. Она сидела за столом, в луче утреннего солнца, пробивавшегося сквозь пыльное стекло, и была совершенно спокойна. В её словах не было предположений — только уверенность эксперта.

— Артист, — медленно повторил он. — Который поздравляет с талантом. Вашим талантом, Анна.

Их взгляды встретились через всю комнату. В его — было не только уважение. Было понимание, что она — не просто свидетель. Она — часть головоломки. И, возможно, самая важная.

Впервые за многие дни в груди у него дрогнуло нечто, кроме холодной ярости. Что-то тёплое и тревожное. Он привёз её сюда, чтобы спрятать хрупкую вещь. А обнаружил, что привёз единственного человека, кто мог ему помочь. И это пугало его куда сильнее любой опасности.