Где гаснут аккорды

Вильнюс встретил «Катарсис» серым и тяжелым небом, как пелена, скрывающая звезды. Холодный ветер пробирался под черную толстовку Лукаса, кусал кожу, но не мог заглушить пустоту, которая поселилась в его груди с тех пор, как ушла Ева.

Выступление на Евровидении стало историческим триумфом Литвы. Он гремел в заголовках газет, звенел в радиоприемниках, отражался в восторженных постах, где фанаты называли их героями, а их песню гимном поколения. На пресс-конференции в аэропорту толпились журналисты, как стая чаек над морем, их камеры мигали, как молнии, а вопросы сыпались, как град: «Каково это прославить Литву? Что вы чувствовали на сцене? Планируете ли тур? Как Ева? Вернется ли она?».

Аланас и Йокубас сияли, их улыбки были широкими, как будто они все еще купались в свете софит Базеля. Аланас шутил, его голос звенел уверенностью, рассказывая, как они праздновали триумф в гримерке, Йокубас добавлял детали, его глаза искрились гордостью, описывая, как толпа скандировала их имена. Яунас, стоявший позади, поправлял пиджак, его лицо светилось самодовольством, словно он сам выступал перед миллионами. Виктория раздавала ответы, как конфеты, ее голос был гладким, как шелк, но холодным, как ледяной ветер, дующий с моря.

Но Лукас, сидящий в центре, был призраком среди них. Его светлые волосы падали на лоб, скрывая глаза, которые не могли лгать. Его губы кривились в слабой улыбке, но она была хрупкой, как стекло, готовое треснуть от малейшего касания. Он не чувствовал триумфа, только пустоту и черную дыру, которая поглощала все, что он любил. Ева. Ее имя было как нота, застрявшая в его горле.

Каждый вопрос о ней — «Где Ева? Как ее здоровье? Вернется ли она?» — резал его, как лезвие, напоминая о ее записке, о ее словах «Прощай, Лукас», о ее глазах, полных боли и предательства, которые он видел в своих снах каждую ночь.

— Лукас, твое сольное исполнение потрясло всех, — крикнула журналистка с блокнотом, ее глаза горели энтузиазмом, она не замечала его молчания. — Ты взял партию Евы, это был риск. Что вдохновило тебя? Расскажи, как ты справился с ее отсутствием?

Лукас поднял взгляд, его глаза были затуманенными, как море перед штормом, в котором тонули все его надежды. Он хотел крикнуть правду, что пел для Евы, что каждое слово, каждый крик, каждая нота были для нее, мольбой, признанием в любви, которую он не успел доказать. Он хотел сказать, что без нее их триумф — это пустота, поражение, потому что он потерял ее. Но его горло сжалось, и слова умерли, не родившись. Виктория тут же вмешалась, ее голос перекрыл его тишину, как занавес, скрывающий правду.

— Лукас вложил всю душу в выступление, — сказала она, ее улыбка была профессиональной, но пустой, как маска, за которой не было ничего, кроме равнодушия. — Это было его посвящением Еве, которая, к сожалению, не могла быть с нами из-за острого ларингита и повреждения голосовых связок. Как мы говорили ранее, врачи настояли на полном покое, чтобы она восстановилась. Мы все желаем ей скорейшего выздоровления и благодарим за вашу поддержку.

Эти слова про ларингит и повреждение голосовых связок вновь прозвучали как издевка над болью Евы. Он отвернулся, его пальцы сжали край стола, будто это могло удержать его от того, чтобы встать и уйти, сбежать от этого фарса, от этой пустой победы.

Аланас заметил его напряжение, его рука легла на плечо Лукаса, он боялся, что тот развалится, как карточный домик.

— Лукас, держись, — прошептал он, его голос был едва слышен за гулом журналистов. — Мы сделали это. Для Литвы. Для Евы. Она бы гордилась нами, ты знаешь. Ты пел так, как будто она была там, на сцене с нами.

Лукас усмехнулся, но в его смехе не было радости, только горечь, как яд, пропитавший его кровь. «Для Евы», — подумал он, и его сердце сжалось, как будто кто-то вонзил в него нож. Ева не гордилась бы. Она ненавидела бы его за то, что он молчал, за то, что пел их песню без нее, за то, что позволил их мечте стать его триумфом. Он кивнул Аланасу, но его глаза были пустыми, он смотрел сквозь него, в пустоту, где должна была быть Ева. Вокруг него гудела толпа, но он чувствовал себя одиноким, как на сцене, когда свет софит выжигал все, кроме его боли. Он встал, пробормотав что-то о необходимости воздуха, и вышел, оставив за собой шум пресс-конференции, который растворялся в холодном вильнюсском ветре, как эхо их песни, звучащее только в его сердце.

В это время Ева искала убежище в Вильнюсе, но город, некогда ее дом, теперь был лабиринтом, где каждый угол напоминал о Лукасе. Она съехала со своей съемной квартиры, не в силах больше жить среди стен, пропитанных их воспоминаниями. Она забрала свои вещи из квартиры Лукаса, каждый шаг по его деревянному полу был как удар по сердцу, каждый взгляд на его вещи, как напоминание о том, что она потеряла. Ева оставила под ковриком дубликат ключей, которые он дал ей с улыбкой, шепча: «Теперь ты всегда можешь прийти домой». Эти ключи жгли ее ладонь, как раскаленный металл, когда она клала их под коврик, словно это могло стереть его из ее жизни, но каждый поворот ключа в замке был как прощание, которое она не могла вынести. На время Ева поселилась у Анны и Николаса, в их маленькой квартире в старом районе Вильнюса, где запах свежесваренного кофе, теплый свет ламп и смех друзей были как якорь, удерживающий ее от падения в пропасть. Они не осуждали, не задавали лишних вопросов, просто были рядом, как маяки в ее бурю. Анна готовила ужин, ее движения были мягкими, но в них чувствовалась тревога за подругу, Николас шутил, пытаясь разрядить тишину, и их тепло обволакивало Еву, но не могло заполнить пустоту, которая росла в ней с каждым днем, как трещина в стекле, готовом разлететься на осколки.

Ева сидела на диване, сжимая кружку с остывшим какао, ее пальцы дрожали, как будто боялись отпустить этот хрупкий якорь. Ее глаза смотрели в пустоту, на тени, танцующие на стене, словно там могли быть ответы. Она избегала новостей, но они все равно настигали ее. Их песня, их мечта, но без нее. Она чувствовала себя стертой, и эта мысль резала ее, как лезвие, оставляя кровоточащие раны, которые не заживали. Но хуже всего был Лукас, его голос, его глаза, его крик на сцене, которые она видела в финале, несмотря на все свои попытки убежать. «Ты не бойся, я плачу лишь в снах, я плачу только в твоих снах...» Эти строки преследовали Еву, как призрак, напоминая о любви, которую она потеряла, и о боли, которую не могла отпустить.

Анна заметила ее молчание. Она села рядом, ее рука мягко коснулась плеча Евы, но даже это тепло не могло пробиться сквозь ее холод.

— Ева, — сказала Анна тихо, ее голос был полон тревоги, но мягким, как будто она боялась разбить подругу. — Ты не обязана держать все в себе. Мы с Николасом здесь для тебя. Если хочешь говорить, плакать, кричать — мы рядом. Ты не должна проходить через это одна.

Ева покачала головой, ее губы дрожали, как будто слова могли разрушить ее хрупкий контроль. Она хотела рассказать все о боли, о Лукасе, о том, как его голос на сцене разорвал ее сердце, но слова застряли, как кость в горле.

— Я просто устала, Анна, — прошептала она. — Устала быть той, кого вычеркивают. Устала любить его, ненавидя. Я думала, что смогу забыть, но каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу его голос. Он пел для меня, Анна, я знаю. Но это не меняет того, что он сделал. Я не знаю, как это остановить.

Анна сжала ее руку, ее глаза блестели от слез, но она держалась, как будто ее сила могла передаться Еве.

— Ты не обязана быть сильной каждый день. Просто позволь нам быть рядом. Ты не одна, Ева, и никогда не будешь. Мы с Николасом, как семья. Мы не дадим тебе утонуть.

Ева кивнула, но ее взгляд остался пустым, будто она смотрела в пропасть, где была их с Лукасом мечта. Она прижала кружку к груди, это могло защитить ее от боли, но какао был холодным, как ее сердце, и только тишина квартиры напоминала ей, что она все еще здесь, среди друзей, которые не предадут.

Лукас вернулся в свою квартиру поздним вечером, его чемодан с глухим стуком упал у двери, подчеркивая тишину, которая встретила его, как старый враг. Квартира была холодной, пропитанной запахом пыли и его одиночества. Он включил свет, но комната казалась чужой. Его взгляд упал на коврик у входной двери, и сердце сжалось, как будто кто-то выдернул из него воздух.

Лукас поднял его, и там лежали ключи, те самые, с маленьким брелоком в виде гитары, который Ева выбрала на рынке, смеясь, что это их талисман. Они были холодными, как ее прощание, и Лукас почувствовал, как его ноги подкосились. Он опустился на колени, сжимая ключи в кулаке, словно они могли вернуть ее, но они только резали кожу, как напоминание о том, что она ушла навсегда. Он прижал ключи к груди и сидел на полу, его плечи дрожали, и в этой тишине он слышал эхо их песни, ее голос, который он потерял, как будто Ева все еще была здесь, но недосягаема, как звезда, упавшая за горизонт.

На следующий день он не мог оставаться среди этой пустоты, которая кричала о ее отсутствии. Лукас схватил телефон и поехал к съемной квартире Евы, его сердце билось в такт колесам такси, как барабаны перед их выступлением. Он взбежал по лестнице, его шаги эхом отдавались в темном подъезде, как аккорды их песни. Дверь была приоткрыта, и он толкнул ее, но вместо Евы его встретил хозяин квартиры, пожилой мужчина с седыми бакенбардами и усталым взглядом, в котором читалась тень сожаления. Он стоял в дверном проеме, держа метлу, будто пытался замести следы ее присутствия.

— Ты кто? — спросил он, его голос был добродушным, он чувствовал боль Лукаса. — Ищешь кого-то?

— Еву, — выдавил Лукас. — Она здесь? Мне нужно ее найти.

Мужчина покачал головой, его лицо смягчилось, словно он видел в Лукасе не чужака, а человека, потерявшего что-то важное.

— Ева съехала пару дней назад, — сказал он, его слова были медленными, как будто он взвешивал каждое из них. — Жалко было с ней расставаться. Хорошая девушка, знаешь. Всегда вовремя платила, держала квартиру в чистоте, словно этот дом был ее собственным. Куда уехала - не сказала.

Лукас почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он прислонился к стене, его пальцы сжали ключи в кармане. Слова мужчины резали его, как нож, Лукас видел ее перед глазами сидящую на подоконнике с гитарой, ее волосы падают на лицо, а голос дрожит, будто она пела только для него.

— Ева точно ничего не говорила? — спросил он, его голос был едва слышен, как эхо. — Мне очень важно ее найти.

Мужчина пожал плечами, его глаза были полны сочувствия, но в них не было ответа.

— Ничего, парень, — сказал он. — Она просто съехала, если найдешь ее, передай, что я желаю ей удачи.

Лукас кивнул, но его взгляд был пустым, он смотрел в пропасть перед собой. Ева исчезла, как мелодия, растворившаяся в тишине, и он не знал, где ее искать. Он поблагодарил мужчину и ушел, его шаги эхом отдавались в подъезде. Лукас стоял на улице, глядя на окна ее квартиры, теперь темные и пустые, и чувствовал, как холодный ветер уносит его надежду, как лист, сорванный с дерева. Но он не мог остановиться, не сейчас, не когда ее голос все еще звучал в его сердце, как эхо их любви.

Несмотря на усталость, которая сковывала его тело, как цепи, Лукас купил билет на поезд до Клайпеды той же ночью. Он никогда не был в ее деревне, но помнил фотографию, которую она показывала ему: Ева в белом длинном платье, стоящая в саду, ее волосы развеваются на ветру, а улыбка такая яркая, что могла осветить весь мир. Эта фотография была его единственной зацепкой, как карта, ведущая к сокровищу, которое он потерял.

Утром деревня под Клайпедой встретила его предрассветной дымкой, запахом моря и тишиной, которая контрастировала с шумом Вильнюса. Лукас бродил по узким улочкам деревни, его ботинки хрустели по гравию, а сердце билось в такт его шагам, как метроном, отсчитывающий время, которое он упустил. Он искал дом с фотографии: старый, с деревянными ставнями, окруженный садом, где цвели яблони, их ветви гнулись под тяжестью плодов, как будто скорбя о ее отсутствии. Его глаза метались по каждому забору, каждой крыше, ожидая, что Ева могла появиться из-за угла, с ее гитарой и улыбкой, но улицы были пусты, и только ветер шептал о ее уходе.

Наконец, он нашел тот дом, утопающий в зелени, с садом, где яблони стояли, как стражи, хранящие ее тайны. Лукас замер, его дыхание остановилось, он боялся нарушить эту тишину, этот момент, который мог быть его последним шансом. Он не решился подойти ближе, спрятавшись за старым дубом у дороги, его пальцы вцепились в кору, словно она могла удержать его от падения. Его взгляд приковался к саду, где дедушка Евы работал в огороде, его спина была сгорбленной, но движения уверенными, как будто он находил покой в земле, которая не предавала. Лукас смотрел на него, и его сердце сжималось от вины.

Из-за забора послышались голоса, и Лукас напрягся, вслушиваясь, надеясь, что эти слова могли дать ему надежду.

— Как там Ева? — спросил сосед, пожилой мужчина с корзиной яблок, его голос был полон искреннего беспокойства. — Слышал, у нее ларингит, бедняжка. Восстанавливается? Приезжала сюда?

Дедушка выпрямился, его лицо было суровым, как гранит, но глаза полными боли, словно он носил ее горе в своем сердце. Он кивнул, но его голос был тяжелым.

— В Вильнюсе она, — сказал он. — Восстанавливается. Сюда не приезжала.

Лукас почувствовал, как его надежда рушится, как карточный домик, сметенный ветром. Ева не здесь. Она снова ускользнула, как мелодия, которую он не успел записать. Он повернулся и ушел, его шаги были тяжелыми, он нес на плечах всю тяжесть своей вины. Обратный поезд в Вильнюс был холодным и пустым, как его сердце, и только стук рельс напоминал ему о ритме их песни, который он не мог забыть. Он смотрел в окно, где отражалось его бледное и изможденное лицо, и видел в нем тень Евы, ее глаза, которые он потерял. Ветер за окном завывал, как будто пел их песню, и Лукас закрыл глаза, позволяя этой мелодии унести его в воспоминания, где они были вместе на месте их силы.

Вернувшись в Вильнюс, Лукас зашел в бар, где запах алкоголя, сигарет и дешевого одеколона смешивался с гулом разговоров и звоном бокалов. Он сел у стойки, заказал виски, но не пил, просто смотрел на янтарную жидкость, как будто она могла показать ему Еву. Две молодые девушки, заметив его, подбежали, их глаза блестели от восторга, словно он был звездой, а не человеком, чье сердце разрывалось на куски.

— Лукас из «Катарсис»? Это вы? — пискнула одна, ее волосы были собраны в высокий хвост, а в руках она держала телефон, готовый для селфи. — Боже, я не верю! Можно фото? И автограф? Мы болели за вас на Евровидении, вы были невероятными! Ваша песня просто разбила нам сердца.

Лукас заставил себя улыбнуться, но улыбка была механической, как у марионетки, чьи нити порвались. Он кивнул, позируя для фото, подписывая их блокноты, но его мысли были где-то далеко с Евой. Его взгляд упал на их коктейли с дольками лимона, плавающими в стекле, и Лукас, сам не зная почему, спросил:

— Не рано ли вам пить что-то крепкое?

Девушки переглянулись и рассмеялись, их смех был звонким, но в нем чувствовалась тень грусти, как будто они тоже знали, что такое боль.

— Нам уже восемнадцать, — сказала девушка, но в голосе звучала тоска. — Просто у моей подруги драма. Ее парень бросил, прямо перед выпускным. Представляете? Она как обычно больше не верит в любовь, а я ей утверждаю, что он просто идиот. Вот и решили выпить по коктейлю, чтобы немного отвлечься.

Вторая девушка с каре цокнула языком, ее глаза сверкнули раздражением, но в них была и теплота, как будто она привыкла к болтливости подруги.

— Агния, ну ты и болтушка! — сказала она, слегка толкнув подругу локтем. — Не надо всем рассказывать про мою драму! Хотя Лукас, наверное, понимает. Ваша песня написана про нас. Про боль, про любовь, которая разбивает сердце. Я слушала ее и ревела, потому что это так знакомо.

Лукас посмотрел на них, и его сердце сжалось, их слова задели струну, которую он пытался заглушить. Он видел в ее глазах ту же боль, что была в глазах Евы, когда она уходила, и это было как зеркало, отражающее его собственную вину.

— Я понимаю, — сказал Лукас тихо, его голос был хриплым, как после концерта. — Любовь может разбить тебя, но иногда это единственное, что заставляет петь. Ты сильная, и ты, — он посмотрел на девушку с высоким хвостом, — ты хорошая подруга. Ей повезло, что ты рядом. Держитесь друг за друга.

Девушка улыбнулась, ее глаза блестели от слез, но она кивнула, как будто его слова дали ей силы.

— Спасибо, Лукас, — сказала она, ее голос дрожал, но в нем была благодарность. — Мы пойдем ко мне домой. Знаешь, только подруги могут так понять и поддержать, когда все рушится. Это как закон жизни. В тяжелые периоды жизни ты всегда обращаешься к подруге, а не сидишь одна.

Лукас замер, его сердце сжалось, как будто кто-то вонзил в него иглу. Ева. Она не в Клайпеде, не в своей квартире, не у него. Она у Анны. Пазл сложился, и он почувствовал, как слабая надежда шевельнулась в его груди. Он встал, его движения были быстрыми, он боялся, что эта надежда так же исчезнет, как дым.

— Спасибо вам, — сказал Лукас, его голос был полон эмоций, которые он не мог скрыть. — Вы даже не представляете, как помогли мне.

Девушки переглянулись, их лица были полны удивления, но они кивнули, и Лукас ушел, оставив недопитый виски на стойке. Его шаги были быстрыми, но в них была тень сомнения, как будто он боялся, что найдет Еву, но не сможет вернуть ее. Бар остался позади, его шум растворялся в ночной тишине Вильнюса, а Лукас шел вперед, ведомый слабой искрой надежды.

Дом Анны и Николаса был в старом районе Вильнюса, где фонари отбрасывали мягкий свет на брусчатку, а окна домов хранили тепло чужих жизней. Лукас стоял перед домофоном, его пальцы дрожали, когда он нажимал на кнопку, как будто он звонил не в дверь, а в свое прошлое, в их с Евой мечту.

Дверь открылась, Лукас простоял в подъезде около часа, боясь сделать первый шаг. Вдруг он услышал голос Анны, приглушенный дверью: «Ева, мы завтра с Николасом идем в кино. Взяли билеты на 20:00. Пойдешь с нами?»

Ева была там. Лукас почувствовал, как его сердце остановилось, а затем забилось быстрее, как барабаны перед их песней. Он поднял голову, его глаза блестели от слез, которые он сдерживал, и прошептал: «Ну вот где ты, Ева. Моя звезда, моя мелодия, мой дом. Я нашел тебя». Его слова были как нота, которую он пел только для нее, как будто они могли пробиться сквозь дверь, сквозь ее гнев, сквозь ее боль. Он прижался лбом к холодной стене подъезда, его пальцы дрожали, словно он мог коснуться ее через эту преграду, через все, что их разделило. Лукас знал, что должен вернуться, должен попытаться еще раз, даже если она никогда не откроет ему дверь.

Следующим вечером, когда Анна и Николас ушли в кино, Лукас вернулся к дому подруги Евы, неся с собой чехол с ее гитарой, той самой, которую она оставила в Базеле, в спешке убегая от их общей мечты. Гитара была ее сердцем и голосом, и Лукас не мог оставить ее в студии. Он стоял перед дверью, его пальцы дрожали, когда он нажал на звонок.

Тишина была оглушительной, но затем он услышал глухие шаги, как будто кто-то старался не шуметь. Дверь не открылась, но Лукас знал, что Ева там, за этой тонкой деревянной преградой, которая разделяла их, как пропасть, которую он сам создал.

— Ева, — сказал он, прислонившись лбом к двери, его дыхание было рваным, каждое слово вырывалось с кровью. — Я знаю, что ты там. Пожалуйста, послушай меня. Я не прошу тебя открыть дверь, не прошу простить меня. Я знаю, что не заслуживаю этого. Но я должен сказать тебе правду, даже если ты не хочешь ее слышать.

Он чувствовал, как слезы жгут глаза, но не позволял им пролиться, его пальцы дрожали, сжимая чехол с гитарой, как будто он мог передать ей свою любовь через этот жест.

— Я молчал, когда Яунас говорил, что ты больше не нужна группе, — продолжал он, его голос дрожал, но был полон боли, вины, любви. — Я молчал, потому что боялся потерять «Катарсис», нашу мечту, нашу сцену. Но я пытался сделать все, чтобы оставить тебя с нами, Ева. Я спорил с ним, предлагал новые песни, другой формат, чтобы ты осталась, чтобы ты пела с нами. Я думал, что смогу все исправить, но я был слишком слаб. Я не могу без тебя. Ты - моя музыка, мой дом, моя душа. Я пел в Базеле в финале для тебя. Я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду.

Ева сидела на полу, прижавшись спиной к двери, ее колени были подтянуты к груди, а лицо мокрым от слез. Она плакала беззвучно, ее губы дрожали, но она не издавала ни звука, как будто боялась, что он услышит ее слабость. Ева хотела открыть дверь, броситься к нему, крикнуть, что тоже любит его, но страх, боль, предательство держали ее, как цепи. Она прижала руку к двери, ее пальцы дрожали так, будто они могли коснуться его, но между ними была не только дверь, а пропасть.

Лукас почувствовал эту тишину, и она была хуже любого отказа. Но он не ушел. Он сжал кулак, его пальцы дрожали, он держал в них последнюю ноту. Он опустился на колени, аккуратно поставив чехол с гитарой у двери, как жертву, как последнее, что он мог ей дать. В чехол он вложил записку: «Ева, прошу, услышь меня». Эти слова были как последняя нота их песни, как крик, который он не успел спеть.

— Через две недели в парке Вингис будет национальный музыкальный фестиваль, — сказал он, его голос стал тише, но в нем была надежда. — На той сцене, где мы впервые открылись друг другу, где я впервые тебя поцеловал, как ты назвала это место нашей силой. Помнишь? Если ты готова, если ты можешь дать мне шанс, поговорить, я буду ждать тебя там, Ева.

Лукас встал, его шаги были тяжелыми, он оставлял за собой все, что у него было. Он ушел, его силуэт растворился в темноте подъезда. Лукас шел по брусчатке, дыхание сливалось с ветром, и в его сердце звучала их песня, ее голос, который он не мог забыть. Он смотрел на звезды, мерцающие над Вильнюсом, и молился, чтобы она услышала его, чтобы их место силы стало не только воспоминанием, но и надеждой.

Ева сидела за дверью, ее слезы капали на ковер, как дождь, который не мог смыть эту боль. Через несколько минут она встала, ее ноги дрожали, как будто пол под ней качался. Она посмотрела в глазок, ее сердце билось так сильно, что казалось, оно разорвет грудь. Лукаса уже не было, только пустой подъезд, освещенный тусклым светом лампы. Она открыла дверь, ее пальцы дрожали, когда она подняла чехол с гитарой. Ева узнала его сразу, ее гитару, ту, что она оставила в Базеле, как часть себя, которую не могла забрать. Она прижала чехол к груди, словно это могло вернуть ей их мечту, их любовь, их место силы. Ее пальцы нашли записку, и она развернула ее, ее глаза блестели от слез, когда она читала: «Ева, прошу, услышь меня». Эти слова были как эхо его голоса, его крика на сцене, его мольбы, которая разрывала ее сердце.

Ева упала на колени, обнимая гитару, слезы капали на чехол, как дождь, который не мог смыть эту агонию. Она знала, где будет Лукас через две недели, но она не знала, хватит ли у нее сил пойти туда, посмотреть в его глаза, услышать его голос и решить, сможет ли она простить. Окно квартиры было открыто, и холодный ветер врывался внутрь, принося с собой эхо города, который жил своей жизнью, не зная об их разбитых сердцах. Ева смотрела на записку, ее пальцы дрожали, и в этот момент она чувствовала, как их место силы зовет ее, как мелодия, которая еще может быть допета.
______________________________

В воскресенье вас ожидает финальная глава, а в понедельник эпилог. Пока у вас есть немного времени поделиться мыслями, впечатлениями и теориями о концовке. У меня какой-то синдром именинника, настроения почему-то перед др нет вообще. Кто-то с таким сталкивался?, в последние лет 7 я точно так себя чувствую. Но! Сегодня уезжаю в отпуск есці дранікі, шпацыраваць па Верхнім Горадзе, а именно домой в Минск, к воспоминаниям и душевной теплоте моего детства. впереди 13 увлекательных часов в поезде 🫠😬и мне будет очень интересно почитать ваши комментарии в дороге, они станут моими идеальными попутчиками))