Глава 21
Только сладость эта невыносима, потому что еще хоть немного такой изощренной пытки, и повышенное либидо превратится в хроническую импотенцию. Доиграюсь.
— Просто забудь весь тот бред, что болтал Кай, — прошу, наклонившись как можно ниже.
Мне нужна эта интимность, что живет между нами — интимность, которая сбивает с ног и в то же время кажется такой естественной.
— Техён, со стороны ведь и правда кажется, что я прыгаю от одного брата к другому, — не дает себе ни малейшего шанса расслабиться, забыть, а я тяжело вздыхаю.
— Какая разница, что кажется со стороны? Кого это волнует?
— Меня, — голос совсем жалобный, а я притягиваю ее голову к себе, целую в кончик носа и прижимаю ее к груди.
Вдалеке мигают фары — наконец-то приехало такси, которое я под шумок вызвал. Растягиваю губы в улыбке, а Дженни осторожно касается моих плечей пальцами, и от прикосновений этих кожа покрывается невидимыми, но очень ощутимыми ожогами. Больно и сладко, горько и волнительно.
— Поехали, — говорю, и голос мой кажется слишком громким и непривычно хриплым. — Не бойся, я ничего тебе не сделаю… плохого. И хорошего тоже, если сама не попросишь.
В моих венах слишком много адреналина, а в яйцах переизбыток спермы, но пугать невинную девочку не собираюсь. Ее доверие такое хрупкое, что дунь на него — развеется по ветру. Но пока Дженни не убегает от меня, сделаю все, чтобы осталась.
А если сбежит, догоню и будь что будет.
Не оставляя времени на размышления, распахиваю заднюю дверцу такси. Она удивленно моргает, но будто окончательно приняла этот вызов и, слегка улыбнувшись, скользит в салон. Так грациозно и эротично, что каждое малейшее ее движение отдается болезненной пульсацией в паху. Силы небесные, как мне все это пережить?
Мысленно посылаю все на хер и занимаю место рядом с водителем. Честное слово, боюсь садиться рядом с Дженни, потому намеренно лишаю себя шанса быть к ней ближе. Еще успею.
— Куда мы едем? — тревожится она, а я поворачиваю голову и улыбаюсь.
— Потерпи, скоро узнаешь. Ничего особенного, просто небольшая прогулка к моему прошлому.
Вряд ли мои слова ее успокоили, но больше Джен не пытается выжать из меня информацию по максимуму. То ли на самом деле доверяет, то ли так измотана хамством Кая, что готова на все.
Называю водителю адрес, он заводит мотор, и ночь за окном рассеивается. Не могу устоять, смотрю и смотрю на Джен, поймав ее отражение в зеркале заднего вида. Она не замечает моих взглядов, напряженно следя за чем-то в окне, комкает в руках бумажную салфетку, а та рассыпается в труху, опадая на колени белым крошевом.
— Где мы? — спрашивает она, когда такси растворяется вдали, а мы остаемся только вдвоем.
Вокруг никого, а воздух пахнет так сладко, будто бы изысканный десерт.
— Просто решил тебе показать кое-что. — Достаю ключи из кармана и протягиваю ей свою руку. — Пойдем со мной, только аккуратно, тут темно.
Джен что-то едва слышно говорит, но вкладывает свою ладошку в мою. И мне хочется сжать ее крепко-крепко, но держу себя в руках — еще будет шанс.
Подсвечиваю своим телефоном наш путь, ступаю осторожно и сворачиваю за угол каменной коробки. Это место очень дорого моему сердцу, в нем хранится так много воспоминаний. И когда думал, куда отвезти Дженни почему-то ничего лучше не придумал.
И пусть тут мало романтики, мне очень хочется, чтобы она стала чуть ближе ко мне. Чтобы поняла, чем живу и что для меня важно.
Чтобы почувствовала. Услышала.
— Надо было Лисе сообщить, где, если что, мой хладный труп искать, — замечает она, когда я снимаю навесной замок с тяжелой двери.
— Обойдемся без третьих лишних, — усмехаюсь и, войдя первым, дергаю рубильник. Лампы под потолком жужжат, включаясь одна за другой, и вскоре в просторном помещении становится светло.
— Ого. — она обводит взглядом комнату, где все еще стоят стеллажи, прилавок, стол со стульями в самом углу.
И все, потому что это давно уже не магазин, но помещение бывшего отцовского гаража дорого мне, как память.
— Когда-то мне было семнадцать, представляешь? — невесело усмехаюсь, чертя на пыльной столешнице полосы и круги. — Тогда у меня остались две могилы на старом кладбище, родительский дом и десятилетний мальчик, плачущий и зовущий маму. Его в любой момент могла забрать опека, а все, что я умел — ковыряться в моторах. Любой мог разобрать и собрать без посторонней помощи. Вертелся в кругах автомехаников и отлично знал, как не хватает порой нужных запчастей, и их приходится ждать, а это не всех устраивает.
Джен стоит рядом, опираясь спиной на прилавок, и внимательно слушает, ловит каждое мое слово. И это подстегивает, дает надежду, что она наконец-то поймет и перестанет выдумывать себе самую разную херню.
— Это не очень интересная история, много ненужных деталей, но тогда я с помощью друзей открыл свой первый магазин, — обвожу рукой помещение, и такая ностальгия накатывает. — Долго возвращал деньги, но в итоге стал тем кем стал. И все это…
— … ради брата? — заканчивает мою мысль, а я киваю.
— Да, я не хотел его потерять. Он бы не выжил в детском доме, потому я через 2 года мы с дядей выгрызали право на опеку и каждый день боялся, что вот случится что-то, и парня заберут. И я никак не смогу помешать. Прости, Джен.
Она удивленно заламывает бровь, а я поясняю:
— Во всем этом много моей вины. Я оказался плохим воспитателем. Не справился, где-то что-то не учел, прости.
Снова молчу, а она кладет ладонь мне на плечо, гладит кожу, рождая во мне этой нехитрой лаской самые непристойные желания. Она наверняка ничего в этот жест не вкладывает, но мне так хорошо сейчас. Рядом с ней.
— Ты не виноват, — улыбается, а я качаю головой. — Все люди разные, просто Кай вот такой…
— Мудрая девочка, — улыбаюсь и накрываю ее ладонь своей. Не даю убрать руку, не хочу, чтобы она прекращала касаться меня.
— Я много думал в последние дни, размышлял. И я понял одну простую вещь: Каю давно не десять, мне не восемнадцать, и пора уже расслабиться и наконец-то начать получать удовольствие от жизни.
— Думаешь? Ну, так-то ты прав, конечно.
Еще бы я был неправ.
— Я столько лет жил по инерции, скованный всем этим напряжением, ответственностью, гиперопекой. — Подаюсь вправо, ставлю руки по обе стороны от замершей на месте Джен и втягиваю носом аромат ее волос. — Ты мне нравишься, очень нравишься. Вначале я был свиньей, уродом самым настоящим. Честно, мне стыдно. Но я втрескался в тебя, увяз, влип по самые уши и… мне это в кайф, веришь?
Она шумно сглатывает, а глаза такие огромные, словно их нарисовал японский мультипликатор.
— Я не смогу перечеркнуть то, что сделал тебе мой брат. Даже если приложу все усилия, не смогу заставить забыть. Но ты нужна мне, я с тобой жить учусь заново. И я знаю, что ты считаешь меня Взрослым мужиком, хотя я на три года старше тебя, который ничего не понимает ни в романтике, ни в ухаживаниях, ни в комплиментах. Но я пытаюсь, учусь. Помоги мне, пожалуйста.
Мои мысли путаются, а в голове самая настоящая каша. Кажется, я никогда так много не говорил. Но рядом с Джен мне удивительно легко складывать путанные мысли в слова.
Когда она так близко, что от ее тихого дыхания сердце ноет, а хребет скручивается узлами, я вообще мало способен нормально соображать. Во мне горит огонь, от которого я плавлюсь и снова рождаюсь, точно недоделанный феникс. И хочется говорить, говорить в глупой уверенности, что тебя поймут.
И я бы многое хотел еще сказать, но губы сами тянутся к ее губам, чуть приоткрытым, влажным. И сладость их прописана на моей подкорке с первого поцелуя, и я, как наркоман, не умею ей сопротивляться. С каждой минутой мне нужно больше, намного больше, потому спешу урвать еще хоть чуть-чуть.
Она пару раз моргает, а я замираю в жалких миллиметрах от ее губ. Слегка дую на их уголок, ласкаю взглядом, впитываю каждую черту, каждую эмоцию. Что бы ни случилось, я буду помнить этот момент чертову вечность. К праотцам отправлюсь, а не забуду.
— Я тебе правда нравлюсь? — тихо спрашивает, а в голосе столько удивления, что мне хочется одной рукой сжать горло Кая и выдавить позвонки через уши. — Я же…
— … ты самое прекрасное создание во всем этом дебильном мире. Веришь мне?
Она кивает, хоть во взгляде все еще слишком много сомнений. Но по учащенному дыханию, по прерывистым вздохам, которые вылетают из ее приоткрытого рта, стоит коснуться губами линии челюсти, понимаю, что она тоже что-то чувствует ко мне. И от этого напираю сильнее, прижимаюсь крепче, буквально вжимая собой Дженни в прилавок. Тишина наваливается толстым покрывалом, хоронит в себе звуки целого мира, а я провожу костяшками пальцев по щеке, прячу за ухо прядь темных волос и надежно фиксирую затылок.
— Техён, я боюсь, — выдыхает, а я целую ее волосы. — Очень боюсь.
— Меня? Я не страшный, вроде бы. Местами даже красивый.
Мне хочется шутить, чтобы не зацикливаться, иначе мысли окончательно превратятся в клюквенный кисель.
— Себя я боюсь, — сглатывает и поднимает на меня испуганный взгляд. Никогда ее такой не видел. — Я же… в общем, я не знаю, что со мной происходит. Сначала я очень злилась на тебя, обижалась, а потом… потом поняла, что хочу видеть тебя чаще. Ты был рядом, когда к Сане ездили, потом снова, в сквере меня тогда нашел, волновался. Мне… мне страшно, что ты тоже мне нравишься, но Кай прав. Это неправильно, некрасиво — от одного брата к другому.
Я рычу, честное слово. Как горный лев, рычу, потому что снова и снова между нами возникает призрак моего брата. Кровопийца он, разрушитель девичьих самооценок.
— Дженни, послушай меня очень внимательно. Мне двадцать шесть лет, тебе двадцать три. Мы живем в разных мирах, в разных городах, почти что на разных планетах. Я ничего не понимаю в физике, кроме того, что нельзя засовывать пальцы в розетку и еще помню инерцию и тормозной путь. — Пока говорю все это, Джени немного расслабляется и даже улыбается.
— Физика — это же просто, — заверяет, но я скептически хмыкаю, и она вовсе заливается смехом.
— Ты, уверен в этом, ничего не знаешь о тормозных колодках, рулевых тягах и сроках замены машинного масла. Не сможешь растаможить задержанный товар без сильных последствий и не разгрузишь самолично фуру с зимней резиной. Посмотри, сколько у нас точек несоприкосновения, сколько причин ничего не пробовать, не пытаться. Но я тебя умоляю, пусть в этом ряду не будет слов Кая. Просто забудь, что он мой брат. У меня тоже в прошлом кто-то был, у тебя вот… он. На этом точка, хорошо?
Она кивает и снова сглатывает, но потом подается вперед и, обвив руками мою шею, целует в губы. Робко, несмело, а мне выть хочется от того, какой это дикий кайф.
Отпрянув, смотрит прямо в глаза, что-то в них ищет, но мне сложно выдержать эту муку. Я взрослый половозрелый мужик, мне отчаянно мало всего этого. Но и напирать не смею — замкнутый круг.
— У меня никогда не было такого… чтоб внизу живота такой узел, — говорит тихо, смущаясь своей смелости. — Поцелуй меня.
Она просит, и от этой мольбы искры из глаз. Меня не нужно уговаривать: я всегда готов. Хотя бы пока просто целоваться.
Черт, всего двадцать шесть лет прожил, а уже и забыл, насколько здорово просто целоваться, ни о чем не думая. Никуда не торопясь.
Дженни тянется доверчиво ко мне, кладет руки на грудь, гладит, слегка царапая ногтями, а я сильнее сжимаю руки на столешнице, впиваюсь в нее пальцами. Будто бы упасть в любой момент могу — меня просто снесет волной животного возбуждения. Разобьюсь о скалы, как сбившееся с курса утлое суденышко, только щепки в стороны разлетятся.
Я набрасываюсь на влажные сочные губы, как волк на кусок мяса. Втягиваю пухлую нижнюю в рот, слегка посасываю, едва ощутимо прикусываю. Она стонет чуть слышно, слегка вздрагивает, и эта дрожь током по моим венам. Языки сплетаются, страсть топит меня с головой, накрывает десятибальным штормом, как корабль на картине Айвазовского. Выплыву или нет? А если нет, туда мне и дорога.
Толкаюсь, раздвигаю коленом стройные бедра, и Джен неосознанно покачивается, потирается о мою ногу.
Стоит пошевелить рукой, раскрыть шринку джинс и добраться до самого сокровенного станет проще простого. Дело двух секунд, и я уверен, что Джен влажная для меня, но медлю. Потому что боюсь не суметь остановиться. Тогда трахну её прямо среди пыльных стеллажей, только…
Нельзя, мать его.
— Я сейчас не выдержу, — говорю и совсем не узнаю, своего голоса. — Ты меня с ума сводишь, девочка.
Она хрипло дышит, целуя мои плечи — неосознанно доводит до черты, за которой случится мой личный апокалипсис.
— Дженни, — тяну, захватывая в плен ее лицо, покрываю лихорадочными поцелуями ее щеки, нос, губы, подбородок. Мой язык чертит круги на ее коже, зубы смыкаются на ключице, а она шипит, как разбуженная кошка.
Мне едва удается удержаться от матерной тирады, когда все-таки касаюсь пальцами ее бедра, прохожусь выше и выше, пока не дохожу до боковой кромки нижнего белья. Простое хлопковое, а для меня нежнее самого изысканного шелка, сексуальнее атласа.
— Я хочу тебя, моя сладкая, самая сладкая девочка, — бормочу, надавливая пальцем на лобок, спускаюсь ниже. А когда ощущаю горячую влагу, скопившуюся на белье, яростно шиплю. — Тут грязно и никакой романтики. С тобой по-другому надо.
Она всхлипывает, когда отодвигаю влажный хлопок и прохожусь пальцем по горячим складкам. Идеально гладкая, нежная, обжигающая. Кожей чувствую пульсацию, жажду ощущаю и не могу сдержаться. Это сумасшествие, самое настоящее безумие, над которым у меня нет власти.
Я медленно, но уверенно падаю в пропасть и совсем не хочу из нее выбираться.
— Техён, — выдыхает удивленное, когда я ввожу палец в податливый и слишком узкий вход. Не сильно, чтобы не лишить девственности раньше времени, и нахожу нужную точку, подбираю ритм.
Мне его подсказывает сама природа, и я отдаю себя — нас двоих — ей на откуп.
Будь что будет.
— Ах, — вылетает на свободу, и она кусает меня за плечо, пульсируя вокруг моего жадного пальца.
— Тише-тише, девочка, — толкаюсь пальцем чуть сильнее чем нужно, а мой член пульсирует до боли, но боль эта сладкая. — Я готов еще потерпеть, но твои оргазмы — это святое.
— Тэ, — дышит часто, с какими-то надсадными хрипами, будто вот-вот в обморок упадет. — Я никогда… такого никогда. Понимаешь меня? Я запуталась, но никогда…
Она еще что-то бормочет, моя сладкая девочка, а я целую ее во влажный от пота висок. Мне срочно нужно найти квартиру. Иначе взорвусь.
Pov. Jen
— Ты ведь уедешь скоро… — констатирую факт, когда мое дыхание восстанавливается, и я снова становлюсь хозяйкой собственных мыслей. — А я останусь тут.
Я не знала, что после оргазма накатывает такая меланхолия. Почему-то одновременно хочется плакать, целовать его губы и прятаться на широкой груди от жестокой реальности. Или это я такая нюня?
Техён тяжело вздыхает, гладит меня по голове и целует в макушку. Что тут говорить, если и так все ясно?
Почему я не могла влюбиться в мужчину, который останется рядом? Того, кто живет поблизости, учится со мной вместе? Почему меня угораздило вляпаться в того, с кем быть вместе слишком сложно? По многим причинам, и расстояние — одна из них.
Он молчит, потому что тут действительно не о чем разговаривать. А еще меня накрывает стыдом, будто ватным покрывалом, и я лихорадочно оправляю юбку. Но потом…
Потом приходит осознание, что я не сделала ничего, за что должно быть стыдно. Я взрослая свободная девушка, никому ничего не должна, так зачем же прятаться от себя и своих желаний?
Нет, кончено нет...