37
Pov Валя
Скольжение по ноге, теплое дыхание в районе ключицы, жар соседнего тела – с этими ощущениями я мягко покидаю объятия сна. Потягиваюсь в постели и чувствую колкие мурашки, бегущие от груди до самых кончиков пальцев. Секунда уходит на осознание, что я нахожусь в своей старой комнате, а рядом мерно дышит Егор. В голове на карусели кружит удовольствие в обнимку с усилением. Мы просыпаемся вместе уже... Во второй раз?
Пока Егор ворочается, я исследую его подтянутые предплечья, живот, гибкую шею взглядом. Неспешно провожу пальчиком по груди, неотрывно следя за сладко прикрытыми веками. Мне кажется, что он все ещё спит, но его рука, лежащая на моем бедре, приходит в движение, а на соблазнительных губах возникает дурманящая улыбка.
– Доброе утро, – его голос хриплый ото сна отзывается тягучим спазмом ниже пупка.
Егор заботливо натягивает одеяло на мои голые ноги и, не сводя с меня зелёных глаз, заводит прядь за ухо. Моё тело, заманенное его любовью и лаской, пододвигается ближе, сметая между нами барьеры, в виде скрученного одеяла и, запутанной во сне, простыни. Мы, не сговариваясь, переплетаем ноги, и наслаждаемся минутами беззаботного лежания.
– Пора вставать, – он несмело сжимает мою ягодицу и, опрокинув меня на спину , быстро поднимается на ноги, – К 11 нужно успеть в больницу, – кидает, повернувшись ко мне спиной, прежде чем быстро исчезнуть за дверью.
Провокации Мистера Динамо изрядно пощекотали нервы. Я жмурюсь со всей силы, вжимая голову глубже в мягкий матрас. Это что, разочарование? От того, что не я кинула Егора, а он меня? Желание оседает в пальцах ног, красной пеленой перед глазами вспыхивает неудовлетворение, и тогда я с ужасом понимаю, что заглушаю отголоски совершенно другого чувства. Страха.
Кровать пискляво скрипит под моим весом. Надеваю тапочки и шуршу к кухне, проходя мимо гостиной, в которой кукушка начала свой ежечасный отсчёт. Дом. Милый дом. В холодильнике старая еда, которую я тут же выкидываю в мусорку. После моей ревизии остаются масло, банки летней засолки и яйца. Трясу их в руках, проверяю на свежесть и достаю сковородку. К тому времени, как Егор выходит из душа, я дожариваю омлет и наслаждаюсь ароматами, заполнившими всю кухню. В доме Егора меня кормили изысками, чем-то вроде пасты карбонара, супа-пюре из авокадо, креветками в сливочном соусе и прочими деликатесами. Но как бы не бала избалована настоящим, всегда приятно вернуться в прошлое и почувствовать вкус обычной домашней еды.
Егор шарится в телефоне с серьезным выражением лица, на его лбу простирается напряжённая складка, которая доходчиво доносит, что мне его лучше не трогать. Молча ставлю перед ним тарелку с завтраком и усаживаюсь на своё место. А потом вспоминаю про телефон, звякнувший на столе во время готовки.
ДАНЯ:
«Как ты?»
«В порядке, а ты?»
Рядом с фоткой Дани загорается зелёный значок. Он печатает ответ.
«Амир в запое, а я в няньках»
Злость примялась временем, и теперь ее, при упоминании Амира, сменяет жалость. Каждого можно понять. Каждого можно оправдать. Я сама творила много такого, за что мне стыдно до сих пор, но могла ли я тогда поступить иначе? У меня были причины, но у Амира они есть тоже. Он один. Его родители далеко. Он тусит с друзьями, прожигает жизнь в алкоголе и беспорядочных связях. Разве так ведёт себя счастливый человек? Не успеваю даже напечатать ответ, Даня резко меняет тему: «Ты собираешься встречаться с Егором?». Которая по степени неожиданности для меня равносильна вылитому на голову ушату воды.
«С чего ты это взял?!» – бью пальцами по дисплею, кидая косые взгляды на Егора.
Он что, проболтался? Но я ведь даже ему ничего не ответила.
«Вы уехали вместе. И на моей памяти такое происходит не в первый раз: когда вы оба пропадаете, а потом мы неожиданно находим вас вместе»
«Это ничего не значит, он просто мне помогает. По доброте душевной» – добавляю с особой извращённостью.
«Ага. Продолжай кормить себя этим»
«Даня!»
Я не хочу выдавать желаемое за действительное. Это же, как... исполнение мечты. Ты чувствуешь, что он рядом – достаточно протянуть руку и схватить, но ты боишься. Бесконечно боишься, что эта бабочка, посетившая твою жизнь, испугается, взмахнет крыльями и улетит.
«Ты не видела его тогда, Валя, в тот момент, когда Шторм выпихнул тебя из машины. А мы видели»
Сердце делает радостный кульбит и я укоризненно грожу ему пальцем. Когда оно покорно возвращается на место, равнодушно печатаю ответ:
«В любом случае, это не твое дело».
«Ты – наша, Валь. С тех пор, как я привел тебя в пятерку. И, не смотря на то, что делал этот поганец, я буду рад, если у вас с ним всё получится. Рад, потому что ты останешься рядом с нами. Я знаю, что ты неровно дышишь к нему, и совсем недавно стало понятно – эти чувства взаимны».
Я ошеломленно держу телефон в руках, когда приходит следующее сообщение:
«Вы, конечно, дураки, если отрицаете это».
Что вообще такое отношения? Они думают, так легко согласиться на то, чего в жизни никогда не пробовал? Это все равно, что подписать контракт, не читая. Всё равно, что съесть еду в экспериментальном ресторане с закрытыми глазами, будучи аллергиком. Я знаю, что такое дружба, но что такое любовь, партнёрство и отношения – мне не известно. У нас с ним может что-то получиться или мы расстанемся врагами через три месяца? Почему, почему я должна говорить «да»? На что я подписываюсь?
«Как я могу ему верить, Дань?»
«Так же, как и он тебе. У него было прошлое, после которого он изменился, у тебя были тайны и постоянная ложь. Как он может тебе, Валь, заклятой лгунье, доверять свое хрупкое раненое сердечко?».
И снова они за свое.
«У меня были благие намерения!»
«Ммм. Неа. Не засчитано. Ещё что-нибудь?».
Когда я хочу обиженно свернуть диалог, на экране загорается пуш:
«Только скажи мне, что Егор набедокурил, и я разберусь с ним. Ты же знаешь... Я люблю тебя».
Эти слова говорят только любимым, верно? Родителям, парням, друзьям. Во мне просыпается червячок, который пугается их и уже наставляет палец на кнопку удалить, но ведь... Любовь – это не про принадлежность какому-либо человеку. Любви слишком много, чтобы отдавать ее лишь одному партнеру и близким. Слова любви – не измена. Слова любви – сила и поддержка.
И всё-таки я оставляю это сообщение, блокирую телефон и берусь за вилку, чтобы съесть остывший омлет.
– Ты волнуешься.
Поднимаю глаза на Егора, что внимательно меня рассматривает.
– Да.
– И почему же?
Сколько раз мне говорили, что меня любят? Маму я не считаю, хотя даже она была жадной на такого рода эмоции, а остальные? Совершенно чужие люди, которые не обязаны меня любить, которым я – никто и которые вдруг ни с того ни с сего заметили меня. Которым я дала нечто такое, заслуживающее ответное «я люблю тебя». Ни одного, ни одной души. Ноль на палочке. Эта фраза была моей тайной фантазией. И какого же понимать, что мечта исполнена и слова услышаны? Но от чего на душе лишь покой, а не буря эмоций? Я выжидательно на Егора, на его светлое лицо, на тени упавших на скулы волос. Что, если это не слова не трогают меня, а человек, который их произнес?
– Мы с мамой расстались не на лучшей ноте, – выдавливаю из себя. – Она так же, как и многие, не поняла мою подработку.
Это правда. Это то, что я прятала, от чего бежала. И это то, что говорить мне менее неловко. Нервный мандраж встречи с мамой отдает тошнотой и судорогой всего тела. Тысячи вопросов, тысячи ее отвратительных ответов проигрываются в моей голове. Мне не нужно ее осуждение, я уже сама себя осудила.
– Удивительно, – Егор задирает брови, откидываясь на стул, его тарелка пуста, в то время, как моя все ещё полная. – И чего ты боишься?
– Взглянуть ей в глаза и увидеть разочарование? – подбираю примеры. – Боюсь, что выгонит меня взашей, выставит за дверь и на всю больницу крикнет: «Я отрекаюсь от тебя!» – на моих губах ухмылка, я робко посмеиваюсь, но Егор остаётся непоколебимым. Почему?
– Ты умрёшь от этого?
Я прокручиваю в голове сцены, приносящие боль. Я чувствую ее отравляющий привкус на кончике языка, чувствую дрожь в районе солнечного сплетения и подкатывающий к горлу комок. Я сопротивляюсь, но я жива.
– Нет, – произношу спустя время. – Но иногда я думаю, что скорее выживу физическую боль, чем моральную.
– Моральной боли не существует сейчас, Валь. В данный момент ты – в настоящем, перед тобой – я, и мы только-только собираемся поехать к твоей маме.
Я скованно пожимаю плечами. Он не понимает.
– Мне нужно знать, чего ожидать. – выговариваю уверенно.
– И поэтому ты придумываешь то, что, возможно, никогда не произойдет?
– Ооо, непревзойденный мудрец Егор, мне никогда не стать такой же невозмутимой перед неприятностями, как ты, – выхватываю тарелку у него из под носа и направляюсь к мойке.
Мои руки в пене, горячая вода обжигает кожу. Пока в тысячный раз намыливаю одну и ту же чашку, думаю и снова думаю. Как выключить это? Когда на мой живот ложатся теплые ладони, думы обрываются. Егор сковывает меня в объятиях, прижимаясь к спине и потрясая затылок дыханием и, едва ощутимым, чмоком.
– Я не невозмутимый. Просто мне легко говорить, потому что ситуация меня не касается, – он задевает носом мои волосы и вдыхает их аромат. Господи. Именно это мне и нужно было: не советы, а поддержка. – Что бы не произошло, я рядом.
Подумать только, мой недруг, стал защитником.
* * *
Запах больницы – смесь медикаментов и дотошной чистоты. Оставшись здесь дольше десяти минут, начинаешь ощущать ненавязчивый шлейф суматохи и одиночества. Мои коленки дрожат, а кросовки отбивают нервную чечётку. Совсем скоро ко мне подойдёт медсестра и отведет к нужной палате. Гипнотизирую взглядом часы, и мое сердце подстраивается под ритм бегущей секундной стрелки. Егор кинул, что поехал за кофе, ибо в больницах «отстойное варево», но как по мне, это всего лишь отмазка. Да и пускай! Он привес меня сюда, и не обязан сопровождать всюду... Женщина в белом стремительно приближается, и мой пульс вдруг замедляется.
Сейчас. Или никогда.
– Привет.
Мама лежит на постели в своем домашнем халате.
– Привет.
Помимо нее здесь ещё две женщины. Одна из них спит, вторая вяжет, остальные кровати пусты. Я делаю вид, что очень заинтересована окружающей обстановкой и внимательно осматриваю палату на 2-3 метра.
– Как ты?
Она без слов кивает. Ее волосы слегка слипшиеся, падают на бледное лицо. Глаза, бесконечно грустные, избегают моего взгляда. И от этого мое сердце сжимается ещё сильнее.
– Прости меня, – жмурюсь, сдавливая пальцы, желая вытеснить щемящую боль прочь из своего тела.
– А ты меня.
Облегчение. Мама говорит всего три слова, которые трогают меня больше других трёх, всем известных. Отрываю взгляд от своих рук и окунаюсь в родные омуты цвета зелёного луга. В детстве я мечтала обменять свои карие на мамины. А когда папы не стало, передумала. У него тоже были карие – такую память я ни на какую красоту не променяю. Ведь он жив в моих глазах, в моей улыбке, в моем характере. Так говорит мама.
– Я не злюсь, – выдаёт скороговоркой, – Я злюсь на себя, за то, что тебе пришлось...
По ее щекам бегут слезы. Я беру мамину хрупкую руку и любяще глажу. Мы не одни в палате, и то, что обе говорим шепотом – создаёт особое таинство. Мама улыбается. Я тоже. Мы смотрим друг на друга впервые, со смерти папы, тепло и без претензий. Таинство это длится недолго, дверь палаты неожиданно распахивается, а Егор в синих бахилах и с накинутым на плечи халатом, замирает в проёме.
– Я не вовремя? – шепчет он взволнованно, держа в руках коробку и яркий букет.
С опозданием понимаю, что щеки мои залиты кровью, а глаза красные. Шмыгаю носом, утирая ладонями влагу, в то время, как мама совершенно не заботится о своем внешнем виде э, и, кажется, даже язык проглотила от его красоты.
– Мам, это Егор, он привез меня.
Статный, высокий, с вежливой улыбкой Егор Кораблин – мечта любой матери.
– Валя сказала, вы любите птичье молоко, – говорит он и, подтверждая мои мысли, вручает презенты маме. – Узнавал у враче, немного можно.
Не нужно спрашивать, я вижу, моя мать поплыла. Она смущённо улыбается я глядя на него, как на Ангела, упавшего с небес, и кивает, рассыпаясь в словах благодарности. Егор садится рядом со мной на соседнюю кровать и тут же находит мою руку. Ему поразительно удается разговорить маму, и расмешить нас обоих – всплакнувших женщин. Когда он рассказывает, как его занесло в больницу в 15, мама глядит на меня и одобряюще кивает. Мы болтаем ещё немного, а на прощание я неловко обнимаю ее. Мама прижимает меня к себе со всей силой материнской любви и шепчет:
– Он смотрит на тебя, как папа смотрел на меня.
И на душе становятся в тысячу раз спокойнее, и день этот я отмечаю в календаре, как праздничный. На крыльях счастья мы едем с Егором в местный супермаркет прикупить еды. Солнце светит, по радио играет приятная музыка. Сегодня тяжкий груз покинул мои плечи. Маму совсем скоро выпишут и она не злится на меня, Егор рядом и хочет стать моим бойфрендом. Я чувствую себя настолько счастливой, что кажется это все сон. А любой сон рано или поздно заканчивается. Если он не последний.
Егор удивляется, когда мы с первого раза находим место для парковки, и в сотый раз повторяет, что переедет сюда. В шутку, конечно же, потому что этот городок только не для него. Он целеустремленно шагает к раздвижным дверям, а я немного отстаю и внимательно обследую знакомую местность. За два обучения я ни разу не приехала домой на каникулы и, честно, не было никакого желания. Наверное я приятно возвращаться туда, где было хорошо, но мой родной город – определенно не место приятных воспоминаний.
– Ооо, привет.
Один из проходящих мимо людей встаёт у меня на пути и мне ничего не остаётся, как поднять голову, и столкнуться лицом к лицу со своим прошлым.
– Давно тебя не видел, всё-таки вернулась?
Я просматриваю на Егора, который остановился у входа в магазин. Мурашки ползут по моим плечам, когда я снова перевожу взгляд на своего старого друга.
– Ага. Ненадолго. А ты все так же в офисе?
– Да, – он кладет руки в карманы клетчатых брюк и снисходительно меня оглядывает. – Отец уже подумывает отдать компанию мне в руки.
Компанию, ха! Производство на 30 человек. Папа у Лёши хороший, работающий, все для сына. Всё его желания исполнял: и машину хорошую на 18 лет, и смартфон последней линейки. А сам Алексей вырос болтуном и весельчаком. Несерьёзный, ветреный обалдуй. Как жаль, что в 17 у меня не было мозгов, чтобы этого понять.
– Отлично, – улыбаюсь криво и отступаю в сторону. – Ну ладно, нам пора.
– Нам? – Леша находит взглядом Егора, и я буквально вижу, как он довольно потирает руки.
Забыла сказать, Алексей за километр чует запах денег, и никогда не пройдет мимо выгодных знакомств. Я дернулась, желая спрятать Егора от этого липкого гада, однако, не успеваю, тот уже подходит ближе и протягивает руку для пожатия:
– Алексей.
– Егор, – щурится и отвечать ему не торопится.
Собственно правильно делает, потому как Леша нетактично хмыкает.
Егор сохраняет напряжённое молчание, взглядом подавляя собеседника. Я стою в паре шагов от них и кожей чувствую этот накал. Обаяние Лёши включилось вместе с его улыбкой в 32 зуба, такой же искусственной и лицемерной, как он сам. Он – несмышленный сурок, который заглядывает в пасть тигру, в то время, как хищник отсчитывает секунды, прежде чем накинуться. Егор оказался крепким орешком, и это не удивительно. Наверняка, на своем пути он встречал ни одного охотника, за богатствами. Их разговор не клеится и Леша смывается, почувствовав запах своего горящего зада.
– Кто это хрен? – Егор даже не заботится, когда выйдет из зоны слышимости. А я же неловко нахожу не дрогнувшую спину Лёши. Слава богу, он продолжает идти к своей малометражке, а не возвращается, чтобы учинить скандал.
Одна проблема ушла, а вторая осталась и выжидающе смотрит на меня, сощурив глаза.
– Не важно, – отрезаю и захожу в магазин.
Егор следует за мной по пятам, несёт корзину, ни отставая ни на шаг. Он берет мою ладошку, и только тогда я понимаю, что он трясется, как и все мое тело.
– В чем дело?
– Это в прошлом, – пожимаю плечами и делаю глубокий вдох-выдох. Господи, сердце, успокойся. – Так что ты хочешь больше, пюре или макароны? – спрашиваю с улыбкой. – О, или может запечь картошку, м?
– Это что, такой секрет?
– Это то, о чем я не хочу говорить и обсуждать в супермаркете! – кричу, не выдержав, испепеляя его взглядом. Боковым зрением вижу, как оборачиваются люди, но меня это не заботит. Егор лишь поднимает руки.
– Okay.
И всё настроение катится в пропасть. Мы молчим, каждый думает о своем, и больше я не спрашиваю о его желаниях. Сама выбираю макароны и складываю их в корзину. Егор же идёт поблизости, засунув руку в карман. Он, так же молча расплачивается на кассе, хватает сумки и направляется к машине, не обращая внимание, следую я за ним или нет.
Черт. Черт. Черт. Гребанный Леша, даже спустя два года, умудрился испортить мне день! Хотя... Это я всё испортила.
Смотрю прямо перед собой, когда Егор занимает водительское место и мы трогаемся с места.
– Он – мой первый.
Хмыкает.
– Не слышу обожания в голосе, – его слова язва. Нечего было спрашивать, если не готов услышать ответ.
– Потому что это жизнь, а не слюнтяйское кино.
Егор кивает. Ему, наверняка, известно, что чаще всего впервые получаешь вовсе не удовольствие, а боль.
– Ты хоть хотела этого?
Я смотрю в окно на старшеклассников, выходящих из местного кафе. Они веселятся, дурачатся – это всего лишь со стороны, но никто не знает, что творится у них на душе и что происходит в их жизнях.
– Валя. Неужели секреты не закончились?
– Я... – дальше следует тяжёлый вздох, после чего я прикрываю глаза. Какого он будет мнения обо мне? – Я не знаю. Точнее... не помню. Я очнулась утром после тусовки с ним и... всё.
– Что он сказал?
– Что я сама к нему липла, – я встревоженно перебираю пальцами, которые резко похолодели, – И... Это, наверное, правда. Я говорила, как на меня действует алкоголь, и в тот вечер его было слишком много, – Егор паркуется у дома, между нами тишина, с моей стороны страх, а с его... Безответственность. – В любом случае, я пойму, если ты передумаешь относительно меня и отношений.
Не давая ему шанса, я выскальзываю из машины. Рано я радовалась. Резкий подъем и такой же резкий спад. Это жизнь такая? Стоит выдохнуть и расслабиться, тебя с небес опускают на землю. Но, в конце концов, день ещё не закончился, и какие он ещё преподнесет сюрпризы?
Остаётся только молиться...
И ждать лучшего.