28 часть
Приторно жёлтый свет в ванне не казался теплым не на йоту. Противная яркость могла бы выжечь глазные яблоки, но взгляд выражал только безразличие и ледяную решимость. На кончике языка все еще жгла морозная и кислая горечь то ли табака, то ли слёз. Пальцы лениво или же изучающе крутили тонкую пластинку металла вокруг фаланг.
На душе мерзко, а в горле встал вкус крови, соли и чего-то абсолютно мерзкого. Будто старую тряпку, которой вытирали блевоту, измазали испорченным майонезом и в бочку с краской окунули, затолкали по самые гланды и заставили проглотить.
Ненависть ядовитой ртутью разливалась по венам. По этим чертовым венам...
Абсолютно белый кафель с идеально вычищенными швами без единой трещинки напоминали стены больниц из фильмов. А может отделение морга?
Тишина давила и давала легкость одновременно. Только щелканье скатывающихся с кончика крана капель и шумный, удушающий стук сердца, набатом гремящий в висках.
Дыхание безжизненным свистом срывалось с искусанных и потрескавшихся губ.
Зачем это все продолжается? Зачем мозг заставляет это мерзкое тело просыпаться? Зачем эта грешная туша просто не закроет глаза, чтобы ад наконец забрал душу в свои объятия, как все и обещают?
Ненавижу.
Ступни жгло от неподвижности, а колени ныли. И поделом.
Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.
Почему все постоянно смотрят? Зачем так пялятся? Почему испытывают жалость и отвращение при виде меня?
Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу . Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.
Эта гребанная ненависть ощущается как разбитый стеклянный шарик под сердцем, который изо всех сил изображает, будто он целый, но чертовы острые грани постоянно царапают душу, а треснувшие призмы осколков искажают восприятие мира.
Идеально белая эмаль раковины была холодной, почти ледяной. Парень смотрел на неё, но видел только едва заметные разводы от старой воды – они тянулись вниз, к сливу, и ему казалось, что он смотрит на чью-то карту вен. Его карту.
Ники вяло осмотрел лезвие в своих пальцах. Тонкий холодный металл, согретый теплом пока еще живой кожи, радовал глаз... Радовал? Ники ничего не чувствовал. Блики на острой грани мелькали, как на дискошаре. Оп, и лезвие лежало на подушечке указательного пальца. Оно было легче пера, но рука онемела, будто держала свинцовую гирю. В доме стояла особенная тишина, которая бывает только после молитвы. Наверняка, где-то за этими ничего не значащими стенами отец перебирал четки.
Юноша попытался представить их звук. Щелчок, щелчок, щелчок. Ритм, когда-то убаюкивающий, теперь отзывался в черепной коробке отсчетом до казни.
«Господи, прости меня за то, что я делаю... или за то, что я собираюсь сделать. Или за то, что я посмел существовать.»
Он перевернул кисть. Вены под тонкой, нежной кожей запястья пульсировали. Живые. Назойливые. Предательские. Именно они несли эту «скверну» по его телу, как говорил отец Патрик из соседнего штата, чтобы не замарать репутацию семьи в глазах знакомых. «Это не ты, сын мой. Это грех, который течет в твоей крови. Мы его изгоним.»
Они не смогли. Никто не избавил его от этого. Все они просто превратили Ники в сосуд, захлебывающийся в собственных осколках. Он чувствовал каждую грань: мамины слёзы, когда она прятала все его фотографии с любыми мальчишками в дальний угол шкафа, будто боясь, что хоть одна запятнана грехом; отцовские руки, сжимающие руль так сильно, что хруст суставов оглушал, пока они везли сына в «Центр исцеления»; кислую боль в гортани после уже четвертого или пятого приступа рвоты, вызванным препаратами, чтобы при виде мужчин в «неподобающем виде» срабатывал рвотный рефлекс; собственный голос, сломанный после наверное шестого сеанса электрошока, когда он, задыхаясь, соглашался с тем, что «любить мужчину – это ненавидеть создателя».
Еще пара миллиметров к этой чужой, горячей коже и всё закончиться.
Искра боли не имела значения. Она была всего лишь физической. И она станет каплей в море всей его боли в душе. Родители никогда не примут. Они никогда не будут довольны. Пятно на существовании Ники никак не смыть в их глазах. Самые родные и близкие возненавидят его. Хотя уже ненавидят. Но никто не сможет ненавидеть Ники сильнее, чем он сам. Они все могут полюбить только вылизанную искусственную картинку, а не самого Ники.
Он ненавидит себя. Ненавидит свои поступки и действия. Ненавидит свой характер. Ненавидит свой юмор. Ненавидит свой голос. Ненавидит своё тело. Ненавидит своё лицо. Ненавидит свои мысли. Ненавидит свои желания. Ненавидит своё счастье. Ненавидит свою любовь. Ему противно и мерзко от себя. Его тошнит просто при осознании собственного существования.
Лезвие коснулось запястья. Металл был теплым от пальцев, но кожа под ним покрылась мурашками.
Всего пара миллиметров — и металлическая грань впервые за долгое время в недрожащих пальцах всё закончит.
Ники было стыдно за всё: за любовь, за слова и действия. Он сам стал стыдом и позором. Но сейчас он не чувствовал ничего. Пустота была такой полной, такой абсолютной, что она казалась почти уютной. Как чёрная вода, в которую погружаешься с головой, чтобы больше никогда не всплывать.
Он закрыл глаза и представил себе не боль. Он представил себе облегчение, которое ему преподнесет пустота.
«Если я выпущу эту кровь,» — всколыхнулась в голове Ники вчерашним вечером, — «я выпущу и их. Их разочарование. Их стыд. Я больше никогда не увижу в зеркале того, кого они хотят убить»
Всего пара миллиметров — и жгучая кровь окрасит запястья.
Глаза бездумно почернели, глядя на лезвие, едва касавшееся кожи. Сейчас он сделает единственный верный выбор. Впервые примет правильное решение.
Меня тут ничто не держит.
Мысль пришла откуда-то из глубины, спокойная, даже будничная.
Маме станет легче. Точно легче без непутевого сына, который притягивает к себе грехи и не следует за Богом.
Лезвие чуть сильнее надавило на кожу.
«А ведь я тянусь к нему, мам...»
Выступила тонкая алая нитка. Яркая. Живая. Ники завороженно смотрел, как капля собирается у края пореза, тяжелеет и срывается вниз, в раковину, оставляя за собой красный след на белой эмали. Такая уродливая и такая прекрасная капля начала медленно спускаться к сливному отверстию, оставляя за собой багровый цвет.
Так же и Ники сейчас слетит в слив вечной темноты, оставив после себя только въевшуюся грязь.
Так вот какого цвета грех...
Это было похоже на причастие. Вино. Кровь. Искупление.
Всего миллиметр. Всего одно движение. Всего чуть-чуть давления.
. . . .
На полочке над раковиной задребезжал телефон.
Ники вздрогнул и выронил лезвие, чуть поцарапав палец.
- Вот чёрт, - прошипел он, чувствуя только глухое раздражение.
«Кому я понадобился прямо, твою же рать, сейчас?»
Он рвано схватил кнопочный аппарат. На экране высветился незнакомый номер. Фыркнув, парень ответил на вызов, почему –то желая выплеснуть всю досаду на человека по ту сторону связи.
- Ники?
Хеммик вздрогнул всем телом, совершенно не ожидая, что услышит голос Риммы.
- Ало, Ники? – даже искаженный хреновым качеством звука её голос был мягким и ровным, но в нём чувствовалась странная усталость, но не ломающая кости, а приходящая после долгого пути, как отход после цунами.
- Да, да, это я, - вышло сдавлено и хрипло, а дыхание отдавало свистом из глубины гортани.
На мгновение повисла тишина. Римма словно прислушивалась к чему-то на своей стороне.
- Ники, солнце, ты можешь говорить?
- Угу, - сдавлено булькнул парень, глядя на свою руку, на тонкую алую нитку, выступившую на запястье.
- Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное, Лютеру об этом не слова, пожалуйста, - голос Риммы на секунду стал тверже, а у Ники при упоминании неприятно кольнуло в животе. Девочка сделал короткий вдох, вновь смягчившись, будто почувствовав хрупкость кузена. – Мы с Аароном ушли. Сегодня ночью. Схватили документы, деньги и ушли.
Темные глаза расширились, а их обладатель замер. Мысли, еще минуту назад зацикленные на лезвии, резко переключились.
- Что? – не понял он. – Ушли? Куда?
- От Тильды. Она со своим дружком выбивали дверь в нашу с Арни комнату, но мы успели сбежать. – Римма произносила это почти буднично, как будто говорила о новом рецепте блинчиков. – Мы больше не будем терпеть. Мы сейчас в безопасном месте. Не могу сказать где, ты их не знаешь... Но не волнуйся.
Ники медленно опустил руку на край раковины. Керамика обожгла пульсирующую горячей кровью ранку холодом.
- Римм... - выдавил он, пытаясь собраться с мыслями.
- Ники? Ты приболел? – голос приобрел нотки искреннего беспокойства, грея душу. – Ты плачешь?
- Нет, - выдохнул он. – Я... Я просто...
Римма молчала, внимательно слушая продолжения, но Ники потер переносицу двумя пальцами и вздохнул.
- Ничего. С чьего номера ты звонишь?
- Мне отдали. Скоро попробуем купить самый простой телефон. Теперь я всегда могу звонить. И ты всегда можешь звонить мне и Аарону. В любое время. Хорошо?
Сероглазка ставила кузена перед фактом, не давая ему опомниться. Она говорила без лишних обременяющих эмоций, без надрыва. Просто высказала свою поддержку новым порядком вещей: теперь мы есть друг у друга. Всегда.
Ники открыл рот, но слова застряли в горле колючим комком. Взгляд шоколадных глаз начал метаться. Он смотрел на руку. На запястье, где секунду назад лезвие готовилось вскрыть кожу. На тонкую царапину, из которой медленно сочилась кровь и сукровица. И наконец на блестящее лезвие, валяющееся теперь на дне раковины.
- Ты там? – ровный голос Риммы вернул парнишу в реальность.
- Я... - он гулко сглотнул. Горло саднило. – Я здесь.
- Я не могу точно знать, что у тебя происходит, родной, - сказала девочка. В её голосе не было жалости или попытки выудить информацию. Было что-то другое. Понимание. Такое глубокое, что у Ники перехватило дыхание. – Но я знаю одно. Ты не один. Ты – мой самый лучший кузен. Самый лучший. Самый добрый. Самый.. просто самый. Я тебя очень ценю. И у нас теперь есть телефон. Я буду звонить. И ты звони, если захочешь. Договорились?
Ники посмотрел на свои одеревеневшие пальцы. Они мелко дрожали. Или нет? Он не мог понять.
- Договорились, - выдохнул он. Голос прозвучал глухо и чуждо, но это было слово.
- Вот и хорошо, - сказала Римма, по голосу было понятно, что она тепло улыбнулась, как умеет на памяти Ники только она. – Я позвоню завтра. Не в такой ранний час, конечно, не буду тебя будить. Ты же будешь на связи?
- Буду, - кивнул сам себе Ники, хотя не был ни в чём не уверен. Но слушая ровный, усталый, но такой живой голос кузины, он вдруг понял, что хочет быть.
- Тогда до завтра, - блондинка украдкой зевнула, что попыталась скрыть, но тихий звук заставил брюнета улыбнуться. – Береги себя, Ники. Обнимаю.
Ники тихо угукнул и едва нашел в себе силы, чтобы заставить большой палец нажать на сброс звонка.
****
Телефон с глухим стуком выпал из дрожащих рук. Грудную клетку будто раскрошили, а сам Ники задыхался от ужаса.
Что он, чёрт возьми, хотел сейчас сделать?!
Холодный пот покатился по спине, а под кожей пробежал табун горячих мурашек. Шоколадные, почти рыжие глаза опустили свой взор на запястье. На коже алела тонкая царапина – там, где лезвие дрогнуло в последний момент. Кровь уже выступала только мелкими каплями, но порез был неглубоким. Слишком неглубоким.
Он реально сейчас чуть не покончил с собой?
Вопрос ощутился ударом такой силы, что он пошатнулся и опёрся о раковину руками. В зеркале над раковиной отражался чужой человек: бледный, даже скорее сероватый, с липкими от пота волосами, с красной полосой на руке. Показалось, что воздух ускользает из легких. Ники быстро и тяжело дышал, положив ладонь на вздымающуюся в резких порывах грудь. К горлу подступил противный комок.
Ники посмотрел на лезвие, валяющееся рядом со сливом раковины в лужице красноватой воды. Блестящее. Маленькое. Такое нелепое в своей простоте.
Его вырвало. Резко, судорожно, прямо в унитаз, стоящий рядом. Тело содрогалось в спазмах, а он всё никак не мог поверить.
Это был не сон. Не чёртов кошмар. На руке царапина. В раковине лезвие. Он стоял здесь минуту назад и...
Ники медленно сполз по стенке на пол. Спина чувствовала освежающий холод кафеля. Он сидел, прижимая к себе руку, и смотрел на свои колени.
Я чуть не убил себя.
Мысль была чужой. Не его. Будто строчка из жестокой книги. Будто это сделал кто-то, кто на время вселился в его тело. И теперь этот кто-то ушел, оставив Ники одного с последствиями.
Он просидел так, наверное, вечность. Потом, дрожащими руками, достал из-под раковины аптечку. Йод обжёг так, что в глазах потемнело, но Ники даже не охнул. Он механически, с каким-то отстранённым упорством, намотал бинт на запястье, поверх того места, которое должно было стать его последней точкой.
Когда всё было кончено, он посмотрел на свою руку. Белый бинт. Чистый. Аккуратный. Его никто не увидит под длинным рукавом.
Он поднялся на ноги, чувствуя слабость во всём теле, будто только что переболел тяжёлой лихорадкой. Закрыл кран. Взял лезвие двумя пальцами — брезгливо, как дохлого таракана — и выбросил его в мусорное ведро, замотав в бумагу.
Потом выключил свет.
В спальне царил полумрак. Небо за окном уже было довольно светлым, но ночная дымка еще кружила в облаках. Ники лёг на кровать, подтянув колени к груди, обхватив перевязанную руку здоровой. Он смотрел в потолок, за окном мигал уличный фонарь.
Я не хочу умирать, — понял он вдруг ясно, чётко, без тени сомнения. — Я просто не хочу так жить.
И в этой разнице, острой и болезненной, как только что нанесённая царапина, было что-то, за что можно было зацепиться. Что-то, что Римма своим дурацким звонком случайно оставила ему: право хотеть другой жизни. Не смерти. Жизни.
И где-то глубоко, под слоем ледяного ужаса, прорастало другое чувство. Теперь в этой мысли не было только отчаяния. Римма. Она сбежала. С Аароном. От жестокости Тильды. Они в безопасности. Аарон и Римма смогли. Они нашла выход. Значит, выход был. И у них теперь был телефон. И Римма сказала звонить.
«Я всегда могу звонить. И ты всегда можешь звонить мне. В любое время» - пронеслись в голове слова кузины.
Мысль была странной. Не о том, что он чуть не сделал. О том, что Римма в свой первый день свободы первым делом позвонила ему. Чтобы сказать: у нас есть телефон. Ты не один. И в этой простой мысли было что-то, за что можно было держаться. Кто-то, кто прошёл через своё дно, протянул ему руку. Не зная, что он стоит на краю. Может быть, именно поэтому — потому что не знала. Потому что просто позвонила. Потому что сказала: теперь мы всегда на связи.
Ники устало закрыл глаза. Впервые за долгое время он не молился. Он просто слушал, как за окном шумит ветер, и думал о том, что завтра телефон снова зазвонит.
_______
Тг Автора: https://t.me/vitrajnieskasi