64 глава
Стараюсь не думать о ней.
© Даниил Милохин
Чуть больше двух месяцев спустя,
начало декабря.
– Зима в этом году не торопится, – проговаривает Титов, глядя с едва заметной улыбкой на раскинувшееся перед нами темное море.
– Это на что-то влияет? – отзываюсь я равнодушно.
Шагнув к парапету набережной, выбрасываю в металлическую урну окурок. И тут же выбиваю из пачки новую сигарету. Влажный ночной воздух резво просачивается сквозь ткань рубашки и достаточно ощутимо пробивает холодом плоть, но я не спешу застегивать пальто.
Мне нравятся эти ощущения. Это освежает и тонизирует. Заставляет чувствовать себя живым.
Подкуривая сигарету, хмуро смотрю на все шире ухмыляющегося морского владыку.
– Сколько тебе лет, Даниил?
– Это имеет значение? – выдыхаю между неторопливыми глубокими затяжками.
Титова тяжело разгадать. Иногда кажется, что ключа к нему нет. И самое главное, трудно понять: нужен ли он мне. Первоначальный план предполагал, что все вопросы с ним будет решать Левский. Но Адам Терентьевич заявил, мол, прежде чем впрягаться с нами в дело, должен разобраться, что собой представляет рулевой. То есть я.
И вот уже которую встречу он, мать вашу, пудрит мне мозги какой-то сраной философией.
– Сколько? – повторяет с той же ухмылкой.
Я прихватываю сигарету губами. Хмуро глядя на него, не спеша совершаю очередную затяжку. Так же медленно выдыхаю.
Титов не моргает. Да в принципе в лице не меняется.
– Пару недель назад исполнилось двадцать три, – озвучиваю по факту.
– Зеленый.
Я не улавливаю в этом заключении пренебрежения. Не допираю в принципе, что дает ему эта информация, но то, что он делает какие-то выводы – очевидно.
– Стар я для всех этих разборок. И, честно признаться, в последние годы стал закрывать глаза на происходящее в нашем городе дерьмо, – сообщает Адам Терентьевич приглушенно, впервые приближаясь к основной теме.
Сунув руки в карманы пальто, неторопливо шагает вперед. Я машинально подстраиваюсь. Глядя на мерцающий вдалеке фонарь, на ходу курю.
– Но? – толкаю то, что висит в воздухе.
– Но я помню себя в твоем возрасте. Помню те амбиции, стремления и мотивацию. Помню, как это заряжает, лишая необходимости в отдыхе. Помню, что такое быть влюбленным в суровых условиях гребаной клановой войны.
– Я не люблю свою жену, – сухо вношу в его слова коррективы.
Просто потому что планирую оставаться честным. До конца.
Титов это определенно ценит. Останавливая на мне взгляд, хитро улыбается.
– А я не о ней говорю, – выдает ровно. Выдерживает паузу. И так же спокойно добивает: – Только о той, которую ты запер во Франции.
По моему еще секунду назад полностью расслабленному телу резко разливается огонь. Сердце яростно толкается в ребра и спустя одно короткое мгновение принимается колотиться с утроенной силой. Я незаметно перевожу дыхание и агрессивно торможу все эти реакции. Болезненное сокращение мышц и колкая дрожь по коже – вот чем заканчивается этот реактивный выброс.
Но жар за грудиной остается. Полыхает в одной точке, стремительно размораживая все, что я там запер.
Вспоминая, как старый черт Титов пару минут назад интересовался моим возрастом, невольно усмехаюсь.
Сука... Изучил мою жизнь от рождения до гребаного армагеддона. И разыгрывает тут непонятные партии.
– Как вы узнали, что Юля там? – все, что я спрашиваю, сохраняя внешнюю невозмутимость.
– Не волнуйся. Это было тяжело, – заверяет Титов, похлопывая меня по плечу. Я напряженно и слегка растерянно моргаю, но пытаюсь контролировать то и дело прорывающуюся на инстинктах агрессию. – Все указывало на то, что она в Москве. Отметки в табеле учета рабочего времени, посещаемость в университете, операции по картам, биллинг звонков – все безупречно. Ты молодец. Ну, или Полторацкий... Кто этот план придумал? – поджимая губы, Титов весьма характерно улыбается, выражая взглядом какое-то гребаное сочувствие. Будто понимает черт, насколько в этот раз разгоняется мое блядское сердце. – Только я человек дотошный. Просил проверить досконально. Чувствовал, что что-то не так. Ты прости, но я вслепую в странные дела не лезу. Мне нужно знать все. Вплоть до того, что человек, с которым я впрягаюсь в общую упряжку, предпочитает есть на завтрак, – поясняет он, а у меня уже так шкалит давление, что кажется, выдыхаю огонь. – Девчонка, которая исполняет роль Юли Гаврилиной в Москве, живя ее жизнью, действительно очень похожа. Она же из органов, да?
Порыв вцепиться Титову в шею и выдавить из него весь воздух настолько сильный, что приходится полностью оцепенеть, чтобы остановить подъем рук и тормознуть требуемое для этого перемещение ног.
Естественное стремление защитить Юлю не впервые за считанные секунды превращает меня в психопата. Но я стараюсь держать всю эту бурю в себе и грузить мозг работой на перспективу.
– Типа того, – машинально выдыхаю, пристально наблюдая за реакциями Титова.
И он, следует отдать должное, спокойно выдерживает мой взгляд.
– Знаешь, что бросилось в глаза первым делом? По чему я понял, что это не Юлия?
– И по чему же?
– Я просмотрел фотографии настоящей Гаврилиной до переезда в столицу и снимки, которые мне передали из Москвы сейчас, – выдав это, цокает языком. – Этой девушке не хватает улыбки. Угрюмая, как солдат-срочник без увольнительных после гауптвахты. А Юлия Гаврилина улыбается. Даже сейчас. В Париже. На всех фотографиях сияет.
И снова у меня по коже озноб летит.
Знаю, что у нее все хорошо. В прошлом месяце к ней отправлял мать, в позапрошлом – Полторацкого. Да и Анжела Максимовна, старуха-соседка, которую я выслал из страны в компании с этим рыжим мохнатым монстром следом за Юлей, регулярно докладывает о том, как живется им втроем в французской столице. Любительница смайлов не щадит моих блядских чувств – пару дней назад расписывала, что у Юли... У моей, мать вашу, Гаврилина... У нее появился ебаный поклонник.
Я, конечно, предполагал, что это когда-нибудь случится. Но не думал, что так скоро.
Мадам Анжела: Гаспар живет в соседнем доме. И теперь завтракает только в нашем кафе. Активно зовет мою девочку на свидание. Она пока не дает четкий ответ. А я говорю ей соглашаться. Все-таки Юлии нужно налаживать свою личную жизнь. Не хочу, чтоб она осталась одна, как я. Вы же не против, Даня? Как ваша семья?
Даниил Милохин: Скиньте мне полные данные этого Гаспара. Я должен его проверить.
Мадам Анжела: Конечно. Будем ждать вашего решения.
Вспоминаю об этом, и за грудиной заламывает, лишая на мгновение возможности дышать. Но я игнорирую это и подношу ко рту сигарету. Заставляя себя сделать тягу, давлюсь никотином, как чадом.
– Я стар, – вновь повторяет Титов, пока я прокашливаюсь. – А еще, как бы это дико ни звучало, безудержно сентиментален и бесстыдно романтичен. Мне уже неинтересны новые мощности. Хватает моря. Но я впрягусь в вашу команду по покупке «Южного региона». Исключительно в память о своей собственной войне, ради любви.
Я сглатываю. Медленно перевожу дыхание.
– Значит, по рукам? – уточняю, вглядываясь в морщинистое лицо Адама Терентьевича.
Отвечая на мой вопрос, он просто протягивает мне ладонь.
Скрепляем договоренность.
Больше не задерживаемся. Желаем друг другу приятного вечера и расходимся по машинам. Разница лишь в том, что Титов едет к любимой жене, а я – к той, которую с трудом выношу.
Даниил Милохин: Титов с нами. Завтра начнем юридическое оформление.
Закинув сообщение в чат «пятерки», сосредотачиваю взгляд на дороге.
Стараюсь не думать о ней. Привычно гоню все мысли, которые связаны с прошлым и будущим. Иначе не хватит ресурса на настоящее.
Даниил Милохин: С Гаспаром порядок. Парень чист. С моей стороны претензий нет. В остальном, как решит Солнышко.
Заставляю себя написать это сообщение. Казалось бы, что такого... А будто сам себе вырываю душу. Мука поглощает весь организм. И хоть внешне, судя по отражению в зеркале, не меняюсь, внутри я пылаю. Загибаюсь адски, не имея понятия, где в обычном человеческом теле берутся эти киловатты боли.
Мадам Анжела: Спасибо, Данечка.
Спасибо... Едва не давлюсь этой благодарностью.
Но что еще я могу сделать? Ни хрена!
Жизнь тупо лупит меня под дых. Раз за разом опрокидывает. И с каким-то алчным интересом наблюдает за тем, как я поднимаюсь. Чтобы, едва я поймаю равновесие, нанести новый удар.
За своими мыслями и контролем за дорогой не сразу замечаю, как оживает общий чат.
Big Big Man: Аллилуйя!
Влад *Лева* Левский: Наконец-то! Молоток, Даня!
Mr Бойка: Не прошло и года... Поздравляю нас всех! Не строчите много, мы с кисой спать собираемся. Нюта болеет. Пока сбили температуру, надо откинуться.
Твой идол: Значит, завтра собираемся? В котором часу?
После этого шквала на душе, как обычно, теплеет. Может, я, как этот старый черт, становлюсь сентиментальным? Вот меня уже друганы на эмоции выставляют. Неосознанно ухмыляюсь, сообщаю время и прощаюсь.
Набирая скорость, разбиваю влажную дорожную грязь. Пока преодолеваю последние километры, сердце входит в привычный рабочий режим.
Открываю с пульта ворота Гончаровых. Залетаю во двор, насрав на то, что гребаного тестя бесит агрессивная езда перед домом. Знаю, что он не посмеет открыть свое табло и сделать мне замечание. Максимум оторвется на дочери. А это меня, естественно, не ебет.
– Даник! – восклицает Лиза, подскакивая с дивана, едва я вхожу в дом.
Пока скидываю и прячу пальто, подбирается сзади и обхватывает мой торс руками. Не шибко церемонясь, раздраженно высвобождаюсь из ненавистных объятий.
– От тебя снова несет, – замечаю тупо по факту.
В целом меня не заботит ее участившаяся привычка ужираться в хлам.
– У меня траур и психологическая травма! Моя мать утонула на моей свадьбе! – огрызается заплетающимся языком.
Качнувшись, неуклюже оступается. Задевает напольный торшер и едва не валится вместе с ним на пол. Машинально ловлю за руку чуть выше локтя и не без отвращения придерживаю.
– Прошло целых два месяца. Достаточно, чтобы оправиться. Но ты предпочитаешь тонуть в своей бочке с вином.
– Всего два месяца, Даник!
– Не визжи, – бросив это, не скрывая брезгливости, отстраняюсь. – Иди спать, Лиза.
Поднимаюсь наверх. Проходя мимо кабинета тестя, отмечаю полоску света под дверью. Смотрю на циферблат наручных часов. Прикидываю, сколько еще он будет там находиться. Понимаю, что успеваю не только принять душ, но и изучить часть бумаг, копии которых снимал прошлой ночью, ускоряю шаг.
К несчастью, Лиза, несмотря на свое убитое состояние, тащится следом и, шатаясь, вваливается в комнату.
– Куда ты, блядь, лезешь? Пропив последние мозги, забыла про правила? – приглушенно рявкаю я. – В мою комнату без приглашения никто не входит.
Дернув за локоть, выволакиваю «жену» обратно в коридор. Она шатается и практически падает. Шумно выдыхая, принимаю необходимость поднять ее на руки. По пути в ее спальню осознаю и то, что должен переключиться и сменить тактику.
– Даник...
Задерживаю дыхание, когда чувствую ее губы на своей шее.
– Почему ты такой злой?
Когда в ход идут руки, я чудом не разжимаю свои, чтобы уронить ее, на хрен, посреди коридора.
– Трудности на работе? Ты устал? Я тоже... Очень... Давай вместе расслабимся...
В этот момент я как раз толкаю ногой дверь спальни и, свалив ее на кровать, не удерживаюсь от хохота.
Все-таки проще относиться к ней как к бестолковому созданию, чем как к разумному человеку, осознающему все свои действия. Включая то, что она «наныла» у папеньки казнь Юли.
– Почему ты смеешься?? – свирепеет Лиза, меняясь в лице.
– Потому что если не ржать над тобой, я рискую тебя придушить, – легко толкаю правду, не переставая ухмыляться.
– Что? – не догоняет она. И даже не пытается. Приподнимаясь, обвивает мою шею руками, присасывается к шее ртом. – Ну же... Я хочу тебя... Почему ты не трахаешь меня? Как раньше... Я согласна жестко... Хочу так... Хочу...
Перехватывая ее ладонь на своем притворяющемся мертвым члене, снова ржу.
– У меня не стоит, ты же видишь... – так смешно, пиздец. – Соррян...
– Ну почему??? Что говорит твой врач? Когда это пройдет?
– Никогда, Лиза.
– Но как...
– В горе и в радости, Гончарова.
– Ты прикалываешься? Это что... Из-за того, что я оставила фамилию отца???
– Да хуй там. Я счастлив, что ты ее оставила.
– Я тебя не понимаю!
– Прекращай бухать, – дернув ящик тумбочки, достаю таблетки, которые ей назначил психиатр после нашей, как сказал Гера, блядоебской свадьбы. Заставляю Лизу выпить и, когда она наконец-то обмякает, встаю с кровати и направляюсь к двери. Бью по выключателю. – Спокойной ночи, – бросаю, не оборачиваясь, и покидаю спальню.
Пару часов спустя, когда весь дом спит, копаясь в компьютере тестя, прихожу к пониманию, что самый крупный архив в одиночку вскрыть не смогу.
Даниил Милохин: Мне нужна помощь с одной папкой. Фильфиневич, аларм. Кажется, это твой профиль.
Твой идол: Скидывай.
Даниил Милохин: Не могу. Не дает скопировать.
Твой идол: Что предлагаешь?
Даниил Милохин: Послезавтра Гончаров уедет. В доме останется только Лиза. Ну и охрана, само собой. Приглашаю после полуночи на очередной фейерверк пиздеца.
Твой идол: Ок.
Big Big Man: Я с вами.
Уже у себя в спальне, упорядочив данные, скидываю одну часть Полторацкому, а вторую – сотруднику местных органов полиции, с которым работаю через Градского. Просматриваю еще несколько документов из фирмы, которая мне досталась в довесок к Лизе. Разбираю, фиксирую, комплектую и снова рассылаю по нужным адресам.
И только когда в глазах от усталости появляется резь, закрываю все и поднимаюсь. Иду на балкон, чтобы покурить перед сном. На второй тяге замечаю в глубине сада знакомую тень.
Он стоит у одной из сосен и беспалевно смотрит прямо на меня. Я отвечаю той же гребаной невозмутимостью, хотя сердцебиение резко достигает максимальных высот.
«Давай, поднимайся, ты, сука, чертов кусок дерьма», – призываю эту тварь мысленно.
Но он, как и все предыдущие дни, этот посыл не принимает.
Разворачиваясь, уносится прочь со двора.
Я докуриваю. Возвращаюсь в спальню. Ложусь в постель. Прикрываю веки. И, будто в темную холодную воду, погружаюсь в события проклятой свадебной ночи.