Верь мне

По времени эта ночь выдается какой-то бракованной. Нереально быстро уплывает. Только крадется рассвет, а я уже проклинаю весь день. Ведь сегодня мой Милохин снова уедет.

Вроде как не питала иллюзий, заставляла себя помнить про краткосрочность нашего единения, и все равно... К сердцу будто гири привязали. Тянут ко дну, вызывая сумасшедшую боль, стоит лишь пропустить одну-единственную мысль, что скоро все закончится. Зачем он только опять явился? В который раз душу разбередил. Не успокоить теперь.

- Что делаешь? — хрипит Милохин, незаметно подбираясь со спины. Не слышала, когда он покинул
ванную и вошел в кухню.

— Просто смотрю в окно...

Позволяю себе крошечный тягостный вздох, когда он обнимает несколько странным образом: крест-накрест поверх моих плеч, словно бы пытаясь поглотить своим большим телом. Мне тотчас становится тепло и хорошо. Вновь я отмечаю чувство непробиваемой
защищенности, которое дарит только Даня.

Он нагло скользит ладонью в вырез халата, который я накинула на голое тело после крайнего посещения ванной. Сжимая грудь, перебирает пальцами мой сосок, но именно сейчас делает подобное без похоти. Чувствуется в этом жесте какое-то сытое собственничество. Мне оно нравится. Очень-очень сильно нравится.

- Сама говорила: «Не думай», - припоминает мою недавнюю просьбу. - Тебя это тоже касается.

Киваю в знак согласия и с новым
вздохом накрываю его руки своими ладонями. Бездумно поглаживая, прочесываю пальцами короткие жесткие волоски на сильных, увитых венами предплечьях.

«Он мой... Сейчас он мой...» - эта
уверенность расталкивает все остальные мысли.
И я с ощутимым довольством перевожу дыхание.
Даня сжимает меня крепче и касается губами виска. Так и застываем, глядя через окно кухни на разливающееся оранжевыми лучами по небу солнце.

- Пойдем в спальню, - зазывает Милохин чуть позже, наполняя голос какими-то дико интимными и безумно сексуальными нотками. - Хочу тебя. Бесконечно.

Это приглушенное и вместе с тем шумное, на потоке густого дыхания, заявление окутывает меня жаром пронизывает острыми иголками трепетного волнения.

- Мм-м... Чуть позже, Дань.

Отказываю, потому что физически уже ноет все тело. Даже спазмы возбуждения вызывают внизу живота и в промежности боль.

- Почему позже? Дай долюбить, Юль.

Невозможный нахал.

Но...

Заставляет улыбаться.

- Дай отдышаться, Дань, - пытаюсь отразить ему в тон, но голос слишком явно звенит переполнившим душу счастьем. — Ты и так уже слизал с меня кожу... Про остальные места молчу!

- Почему молчишь? М? Что я с ними сделал?

- Милохин! - возмущаюсь задушено. И ерзаю, когда ощущаю, что его член, упирающийся мне в поясницу, снова абсолютно, черт его дери, твердый. Сжимающая мою грудь ладонь так же меняет характер движения.

- Давай... Чаю попьем... - нахожу решение, чтобы выскользнуть из его объятий. Даня неохотно, но все же
выпускает. А едва я подхожу к чайнику, выдает:

- Кстати, я голоден.

- Начинается... - протягиваю и цокаю языком, будто это что-то реально раздражающее.

Проверив уровень воды, жму на
кнопку и оборачиваюсь.

Милохин смотрит на меня. Смотрит в упор. Я и раньше нередко стеснялась столь пристального внимания с его стороны, но сейчас это вообще что-то запредельное. И дело даже не в том, что он повзрослел за короткий период времени и стал каким-то суровым брутальным мужиком. Порой ведь ведет себя как безбашенный мальчишка. А все равно при любых раскладах подавляет своей какой-то совершенно неуемной мужской энергетикой, заставляет меня чувствовать себя маленькой и безвольной.

Это пугает, конечно. И вместе с тем усиливает трепет.

Черт...

- Когда у вас начинает работать доставка еды?
Его голос так же вибрирует от напряжения. Не знаю, как он умудряется еще и о еде думать. Излучает совсем другой голод.

Флюиды похоти забивают пространство и вытесняют из воздуха живительный кислород.

- Половина пятого, Дань, - бормочу я, надеясь, что звучу хоть сколько-нибудь серьезно. По собственным ощущениям, не покидает чувство, словно мы разыгрываем глупую эротическую сцену из фильма. -
Доставка из общепита начинается не раньше девяти, думаю... Или даже десяти... - дышу слишком тяжело и часто, как ни пытаюсь выровнять эту функцию. Завожу руки за спину и вцепляюсь пальцами в столешницу. - Ночью нормальные люди спят. Отвожу взгляд, когда он усмехается.

- Тогда пойдем к твоей соседке. Колядовать будем.
Врубает того самого мальчишку, который, например, способен ворваться в ванную, когда я там, чтобы сдернуть штаны и без какого-либо стеснения облегчиться.

По мне, так это слишком...
Слишком... Просто перебор!

Боже... Зачем я это вспомнила?
Щеки молниеносно загораются.

- Половина пятого, Дань! - напоминаю я уже сердито. Хотя эта злость не столько на него, сколько на себя саму направлена. - Я сделаю тебе очень сладкий чай! Или... - иду к холодильнику. Открываю, смотрю.
Наслаждаюсь ударившей в пылающее лицо свежестью. - Есть яйца. Приготовь себе омлет.

Пауза.

Не дождавшись Даниной реакции, рискую посмотреть ему в лицо. Он же... Таращится на меня так, словно я предложила ему поджечь квартиру.

- Что значит «приготовь себе омлет»?

Закрываю холодильник и, всплеснув
руками, выпаливаю:

- Гос-по-ди! Я забыла, какой ты принц!

Сейчас это реально оскорбительно звучит. Просто я устала. Чувствую себя так, словно вот-вот от эмоционального напряжения взорвусь. Милохин стискивает челюсти. Играя желваками, жестко тянет ноздрями кислород. Но никак не отвечает на мое незапланированное ехидство.

- Сигареты закончились, - сипит поражающе ровно. - Спущусь к машине. И сразу же покидает кухню.

Мгновение спустя входная дверь хлопает. Я продолжаю неподвижно стоять. На самом деле буквально силой себя держу.

Обиделся? И зачем я так? Тем более жалко его... Голодный... В кафе не помню, чтобы что-то ел... Пять часов из Питера... И там тоже неизвестно, когда последний раз принимал пищу... Может, ну их, эти правила?.. Это же просто яйца... Разбить, взболтать, посолить... Это даже не считается за готовку!
Боже... Нет... Я не буду ему готовить! Облезет! Пусть Лиза старается! Да кто угодно! Мне-то что?!
Мне вообще все равно!

Это всего лишь омлет, Юля...

Ненавижу себя и все равно не могу игнорировать какие-то глубинные чувства. Не могу оставить Даню ГОЛОДНЫМ! Две минуты внутренней борьбы, и я уже взбиваю чертовы яйца.

Пока ставлю сковороду на плиту, прибегает Абрикос. При взгляде на него злость стихает. В конце концов, Милохин кормил моего кота, когда увидел, что тот голоден. Это огромный плюсик ему в карму. За это можно и приготовить омлет.

Подсаливаю яйца уже спокойнее. Отправляю на разогретую сковородку, убавляю огонь и сразу же накрываю крышкой. Пока прожаривается, достаю из холодильника сыр и помидоры.
Тонко все это нарезаю. Абрикос мяукает, и я даю ему несколько кусочков томата. Он его просто обожает. Со смехом наблюдаю, с каким зверским аппетитом набрасывается. Возвращаясь готовке, переворачиваю омлетный блин, выкладываю на одну половину подготовленную начинку, а второй спустя пару минут накрываю. Когда выключаю плиту и выкладываю еду на тарелку, входная дверь хлопает. Я тут же забываю о пойманном мгновение назад дзене. Начинаю суетиться, не зная вдруг, куда приткнуть горячую сковороду.

- Там хлебный ларек как раз открыли, - оповещает Георгиев с порога. - Я подождал выгрузку. Свежих булок накупил.

- Не помню, чтобы ты булки любил... - бормочу машинально.

- Я голодный, Юль, - оглашает Даня выразительно. - Блядь... А чем это тут так пахнет?

Опускаю, наконец, сковороду в раковину. Открываю кран и неблагоразумно сую под струю руки. Вода, попав на поверхность раскаленной сковороды, конечно же, сходу вызывает шипение и поднимает горячий пар, который обжигает мне кожу. Взвизгнув, отскакиваю.

- Тихо, тихо... - Милохин ловит мои плечи руками и разворачивает. - Дай посмотреть.

Мне мало того, что очень больно...
Еще и стыд душит... Не только за то, что готовила для него... Вот зачем?! Но и за то, что выгляжу сейчас перед ним как какая-то неумеха! Просто одно на одно, и я... Едва взглянув с Милохиным вместе на свои краснеющие ладони, с трудом справляюсь с накатывающей резко и неожиданно пугающей по своей силе истерикой.

Всхлипнув, закусываю губы и прекращаю дышать. Дрожу дико, невообразимо странно. Когда приходится сделать вдох, на выдохе, не прекращая трястись, скулю.

- Блядь, Юля... - толкает Даня. Из-за стоящей в глазах влаги не вижу его, но слышу по низкому и отрывистому голосу сдерживаемую им самим панику. — Так сильно больно?

Я ответить не могу. Потому что если начну говорить, просто закричу. Больно так, что аж страшно. Но только не от пара, который обжег руки. Он лишь катализатор. Внутри что-то лопается. Какой-то нерв, который последние месяцы держал в режиме целостной работы весь организм. Даня это, видимо, понимает. И просто обнимает меня, прижимая к груди. Я вцепляюсь в него, зажмуриваюсь, делаю самый долгий, самый тяжелый и самый отчаянный вдох в своей жизни. Секунда, две, три... И мне удается справиться с эмоциями, не расплескав ничего вовне.

Слышу, как колотится Данино сердце. Понимаю, что он тоже испугался того, что могло случиться. А может... Напротив, ждал, чтобы я взорвалась. Боялся и ждал. Не знаю... Не знаю... Ни о чем думать не хочу!
Трудно предположить, сколько мы стоим посреди кухни, покачиваясь. Но омлет Дане приходится есть холодным. И все равно он сияет от счастья. Не улыбается, но будто бы светится изнутри при каждом взгляде на меня! И дело не в голоде, который я позаботилась утолить. Мы оба это понимаем, хоть и не комментируем. Он, черт возьми, с восторгом того самого шального мальчишки смотрит на свою тарелку как на летательное средство инопланетян.

Утро уже наступило. Даня скоро соберется в дорогу. Я просто обязана снизить зашкаливший у нас обоих уровень дофамина, иначе будет передоз. А потом... Потом будет страшная и мучительная ломка.

Дождавшись, когда он доест, я подтягиваю ноги на табуретку, обхватываю их руками и сосредотачиваю взгляд на верхушках деревьев, которые виднеются в окне.

- Знаешь... В марте я обнаружила, что действие контрацептивной инъекции закончилось, а месячные так и не пришли, - шепчу сухим безэмоциональным голосом. — Я едва не ополоумела, сутками размышляя, что делать с ребенком... А может, и ополоумела...

- Кхм... - прочищает горло Милохин. - Что, блядь? - хрипит так, будто перед этим час кричал и сорвал голос. - Еще раз! Юля, блядь! Повтори еще раз! Почему я не узнал об этом в тот же, сука, день, что и ты?! А?!

Не смотрю на Даню, но слышу злость. Злость, на которую он не имеет никакого права.

- У нас был договор. После которого ты для меня умер, - напоминаю я, не меняя своего столь же мертвого тона. - А значит, проблема была только моей.

- Это... - вибрирует жесткими нотками. Подскакивает на ноги, становится напротив меня, угрожающе наклоняется и, упершись ладонями в края моей табуретки, прямо мне в лицо рявкает: - Это ебаный пиздец, Юль! Ебаный, мать твою, пиздец!!!

От этого крика все внутри меня содрогается и, пульсируя, начинает сжиматься в какие-то жесткие комочки нервов.

Мне не нравится, как блестят Данины глаза. Не нравится, как сокращаются какими-то нервными спазмами его лицевые мускулы. Не А нравятся волны тех сумасшедших эмоций, которые он высвобождает в меня, словно обойму того самого проклятого пистолета.

Я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда поверил в мое предательство... Как он смотрел, когда ударил... Как смотрел, когда собирался нажать на курок...
Мне страшно до ужаса. И все равно я чувствую облегчение.

- Ты сделала аборт? - этот глухой мрачный выдох такой яростной волной по моему телу проносится, что буквально срывает с него кожу.

- Я тебе всегда говорила, что не хочу детей. Хорошо, что ты женишься сейчас на Лизе, и у тебя будет возможность создать с ней нормальную семью.

- Что ты несешь?! — вновь срывается на крик Милохин. Дыхание, которое он выдает прямо мне в лицо, едва ли не касаясь моего лба своим, такое горячее, что разит сильнее того самого пара, о который я обожгла руки. — При чем тут Лиза? При чем тут семья? При чем тут какие-то возможности? Я тебя, блядь, просто спрашиваю: ты сделала аборт? Сделала?! Ответь мне!

- Кстати... - я стойко держу один уровень тона, хоть голос давно безбожно дрожит. - Расскажи мне о своей Лизе. Как вы начали встречаться? Где впервые поцеловались? Каким был ваш первый секс? Что ты чувствовал, пока трахал ее? Что говорил? Куда кончил? Это было так же приятно, как со мной? Ты делал ей куни? А она тебе сосала? Ты смотришь на нее, когда она сверху? А она... Следит за тобой через зеркальный потолок, когда сверху ты? - эти слова льются без какого-либо контроля и подготовки. Чистое гнилое подсознание. Разверзнувшийся в моей душе ад. Я чувствую, как из глаз выскальзывают слезы, но упорно продолжаю бомбить: - Рассказывай, Дань... Все рассказывай!

- Рассказывать, Юль?! - выдыхает надсадно и крайне жутко усмехается. - Слушай!