81
Целую неделю Бритва - мой единственный компаньон. Он и защитник, и нянька, и охранник. Я проголодаюсь - он приносит еду. Мне больно - он облегчает боль. Я грязная - он меня моет. Он всегда рядом. Он не бросит. Он здесь, когда я бодрствую, он здесь, когда я сплю. Я ни разу не видела, чтобы он спал. Он постоянен, а вот мой сон - нет. Я просыпаюсь по несколько раз за ночь, и он неизменно наблюдает за мной со своего места у двери. Парень, который легко заставил меня поверить ему, поверить в него, теперь все время молчит, он мрачен, и кажется, его что-то беспокоит. Как будто я могу сбежать. Он-то знает, что могу, но не сбегу, потому что я в плену обещания, которое держит меня крепче тысячи цепей.
На шестой день Бритва обвязывает платком рот и нос и поднимается по лестнице на третий уровень. Спускается он с тележкой, в которую погрузил труп. Вывозит труп во двор. Возвращается и снова поднимается туда же. Кажется, что с пустой тележкой ему идти не легче, чем с нагруженной. Он спускает второй труп. Потом третий. Я сбиваюсь со счета на сто двадцать третьем. Бритва очищает склад от мертвых тел, сооружает из них пирамиду во дворе и поджигает. Тела мумифицировались, поэтому огонь занимается легко и горит ярко. Этот погребальный костер виден издалека - если бы только в округе был хоть кто-то, кто мог бы увидеть. Свет костра проникает на склад и превращает бетонный пол в золотистое морское дно. Бритва располагается на пороге и смотрит на огонь. Удлиненная тень, похожая на лунное затмение. Он снимает куртку, потом рубашку и закатывает рукав футболки. Я вижу, как в желтых отсветах блестит лезвие его ножа. Он вырезает какие-то знаки у себя на плече.
Наступает ночь, костер постепенно гаснет. Мое сердце ноет от тоски, я вспоминаю летние лагеря, и как ловила светляков, и как на августовском небе загорались звезды. Вспоминаю запахи пустыни и протяжный вздох ветра, который долетал со стороны гор, и то, как солнце ныряло за горизонт.
Бритва зажигает керосиновую лампу и подходит ко мне. Он пахнет дымом и немного смертью.
- Почему ты это сделал? - спрашиваю я.
Глаза над повязкой из платка застланы слезами. Я не знаю, это слезы от дыма или от чего-то еще.
- Приказ, - говорит он.
Бритва вынимает иголку капельницы у меня из вены и наматывает трубку на стойку.
- Не верю, - говорю я.
- Я просто в шоке.
Это практически все, что он произнес с тех пор, как ушел Вош. Удивительно, но мне становится легче, когда я слышу его голос. Он осматривает рану у меня на лбу. Свет тусклый, и Бритва наклоняется очень близко.
- Чашка, - шепчу я.
- А ты как думаешь? - раздраженно спрашивает он.
- Она жива. Только через нее он может на меня повлиять.
- Тогда да - она жива.
Он смазывает порез антибактериальной мазью. Неусовершенствованному человеку пришлось бы наложить несколько швов, а в моем случае через пару дней даже шрама не останется.
- Он блефует, - говорю я. - Разве он может сейчас убить ее?
Бритва пожимает плечами:
- Потому что ему плевать на жизнь одной девочки, когда на карту поставлен весь мир? Попробуй угадать.
- После всего, что случилось, после всего, что услышал и увидел, ты все еще веришь ему?
Он смотрит на меня сверху вниз, и лицо такое, будто ему даже жаль меня.
- Я должен верить ему, Рингер. Как только перестану, мне конец. Я - это они. - Он кивает в сторону двора с дымящимися черными костями.
Потом садится на соседнюю койку. Лампа стоит на полу у него в ногах, она подсвечивает снизу его окаменевшее лицо, глазницы заполнены мглой.
- Теперь слишком поздно, - говорю я.
- Верно. Мы уже мертвы. Поэтому и нет никакого рычага влияния, понятно? Убей меня, Рингер. Убей прямо сейчас и беги. Беги, Рингер.
Я могу сорваться с койки, он и глазом моргнуть не успеет. Один удар в грудь, и сломанное ребро пронзит сердце. А потом я бы ушла, ушла на свободу, где могла бы прятаться годами, десятилетиями, до самой старости, до тех пор, пока двенадцатая система не перестанет поддерживать во мне жизнь. Я могу пережить всех. Я могу проснуться однажды утром, и окажется, что я последний человек на Земле.
А потом... Потом?..
Он, наверное, замерз. Сидит в одной футболке. Я вижу у него на бицепсе засохшую полоску крови.
- Что ты сделал со своей рукой? - спрашиваю я.
Он задирает рукав футболки. Буквы вырезаны неровно, они крупные и квадратные, так пишут дети свои первые буквы.
VQP.
- Это латынь, - шепотом говорит он. - «Vincit qui partitur». Это значит...
- Я в курсе, что это значит, - шепчу я в ответ.
Он качает головой:
- Вообще-то, я не думаю, что ты в курсе.
Непохоже, что злится. Голос у него печальный.
Алекс поворачивается к двери, там пепел мертвых поднимается к безразличному небу.
Алекс.
- Алекс - твое настоящее имя?
Он снова смотрит на меня, и я вижу легкую улыбку. И снова, как с голосом, я удивляюсь: до чего же мне ее не хватало.
- Я ни в чем таком тебя не обманывал. Врал только по-крупному.
- И у твоей бабушки была собачка, которую звали Флабби?
Он тихо смеется:
- Да.
- Это хорошо.
- Почему это хорошо?
- Я хотела, чтобы эта часть истории была правдой.
- Потому что ты любишь злых карманных собачонок?
- Потому что мне нравится, что когда-то давно была такая карманная собачка по кличке Флабби. Это хорошо. Это стоит помнить.
Он срывается с койки - я даже глазом моргнуть не успеваю - и целует меня, а я погружаюсь в него, и там больше нет потайных мест. Теперь он открыт. Тот, кто вы́ходил меня, а потом предал, тот, кто вернул меня к жизни, а потом отправил на смерть. Ярость - не ответ, нет, и ненависть тоже не ответ. Один слой за другим, все, что нас разделяет, уходит, и я дотягиваюсь до центра безымянной области, до беззащитной крепости; я чувствую его извечную боль, бесконечное, невыразимое одиночество его уникальной души, не испорченной ни временем, ни опытом.
И я там вместе с ним, я уже там. Внутри его.
- Это не может быть правдой, - шепчу я.
В центре всего, там, где нет ничего, я нахожу себя в его объятиях.
- Я не верю в тот бред, который ты несешь, - бормочет он. - Но в одном ты права: некоторые вещи, самые маленькие и незначительные, ценнее суммы всех вещей.
Снаружи пылает горький урожай. Внутри - он откидывает простыни. Эти руки удерживали меня, мыли, кормили и поднимали, когда я не могла встать. Он отдавал меня смерти и возвращал к жизни. Вот почему он убрал всех мертвых с верхнего уровня. Он изгнал их, предал огню, но не для того, чтобы осквернить их, а для того, чтобы очистить нас.
Тень борется со светом. Холод противостоит огню. Это война, сказал он мне однажды, и мы - завоеватели неизведанных земель, остров посреди бесконечного кровавого моря.
Пронизывающий холод. Обжигающая жара. Его губы скользят по моей шее, мои пальцы прикасаются к шраму на его щеке, к шраму, который я ему оставила, и к шрамам, которые он нанес себе. VQP. Потом мои руки скользят по его спине.
«Не оставляй меня. Прошу, не оставляй меня».
Запах жевательной резинки, запах дыма и запах его крови. То, как его тело скользит по моему телу, как его душа врезается в мою. Бритва. Биение наших сердец, ритм нашего дыхания, звезды, скользящие по небосклону, которых мы не видим, отсчитывают время, отмеряют сокращающиеся отрезки, пока не кончимся мы, пока не закончится все.
Мир - часы, они отсчитывают оставшееся время, и ход их не имеет к этому никакого отношения. Мир всегда был часами. Даже звезды будут гаснуть одна за другой, и там не останется ни света, ни холода. И это - война, бесконечная война без надежды на победу, война против обрушившихся на нас тьмы, холода и пустоты.
Он раскрывает ладонь у меня за спиной и прижимает меня к себе. Между нами ничего не остается. Нет точки, где заканчивается он и начинаюсь я. Пустота заполнена, ее больше нет.