глава 15.
Под старыми дубами, у длинной изглоданной коновязи, где вытоптанный копытами гравий свидетельствовал о множестве побывавших здесь лошадей, Маша увидела кобылу гнедой, вернее, золотисто-коричневой масти. В косых лучах солнца, падавших под навес из листьев, её холеная шерсть отливала атласным блеском. Всё её существо, казалось, было полно огня и жизни. Сложением она напоминала жеребца, а бежавшая вдоль спинного хребта узенькая темная полоска, говорила о многих поколениях. Маша пробыла на этой усадьбе уже полтора года, как бы тяжело не было смириться с уездом, она старалась держаться бодро: узнавала множество фактов о лошадях, породнилась с родственниками Кащея и стала им, кажется обликом дочери, которую они потеряли.
— Ну, как сегодня настроение у Фурии? — спросила девушка, снимая с её шеи уздечку. Амир обучал Машу обходиться с лошадями, что очень ей нравилось. Фурия — единственная кобыла, которая давала девушке объезжать себя, все остальные же фыркали и скидывали девушку с себя. Лошадь же, заложила назад свои ушки, самые маленькие, какие только могут быть у лошади, показавшие,что она — дитя любви горячих чистокровных жеребцов и диких кобылиц, и сердито оскалила зубы, сверкая злыми глазами.
Когда Маша вскочила в седло, она метнулась в сторону и попыталась сбросить седока, а потом заплясала по усыпанной гравием дорожке. Вероятно, ей удалось бы стать на дыбы, если бы не маргинал, — этот ремень удерживал лошадь от слишком резких движений и вместе с тем предохранял от слишком резких движений и вместе с тем предохранял нос девушки от сердитых взмахов её головы.
Маша настолько привыкла к этой кобыле, что почти не замечала её выходок. То чуть прикасаясь поводьями к её выгнутой шее, то слегка щекоча её бока шпорами или нажимая шенкелем, она почти бессознательно заставляла её идти в нужном направлении. Один раз, когда опять завертелась и заплясала, девушка на миг увидела огромную усадьбу, в которой она провела уже большой отрезок времени. Дом был велик, но благодаря своей архитектуре казался больше, чем на самом деле. Он вытянулся по фасаду на 30 метров в длину, однако в нем немало места занимали галереи с бетонными стенами и черепичными крышами, соединявшие между собой отдельные части здания. Там были внутренние дворики, крытые ходы и выходы, и вся постройка, со своими стенами, прямоугольными выступами и нишами как бы вырастала из гущи зелени и цветов.
Усадьба была просторна, но не сурова, красива, но не претенциозна — таково было общее впечатление, которое она производила. Про себя, Маша называла усадьбу — «Большой дом», так было даже лучше, ведь она ещё терялась в этих маленьких и больших комнатах и коридорах.
Длинные горизонтальные линии дома, прерываемые лишь вертикальными линиями выступов и ниш, всегда прямоугольных, придавали ему почти монастырскую простоту; и только ломаная линия крыши оживляла некоторое его однообразие.
Однако эта низкая, словно расползшаяся постройка не казалась приземистой: множество нагроможденных друг на друга квадратных башен и башенок делали её в достаточной мере высокой, хотя и не устремлённой ввысь.
В тот миг, когда горячая лошадь заплясали под ней и Маша охватила одним взглядом всю усадьбу, её глаза озабочено задержались на длинном флигеле по ту сторону двора, он казался розовым в лучах утреннего солнца, а спущенные шторы на окнах спальни под ним показывали, что её закадычная подруга — вторая дочь хозяев, ещё спит.
Вокруг усадьбы с трёх сторон тянулись низкие, покатые, мягко очерченные холмы с короткой травой и оградами: там были пастбища. Холмы постепенно переходили в более высокие с покрытыми лесом склонами.
Фурия под Машей захрапела. Она сжала ей шенкелями бока и заставила отойти к самому краю дороги, так как навстречу ей, топоча копытцами по гравию, текла река серебристо поблескивающего шелка. Она сразу узнала стадо хозяевских коз, у каждой из которых была своя родословная и характеристика. Их было около двухсот.
Благодаря тому, что этих породистых коз осенью не стригли, их сверкающая шерсть, ниспадавшая волной даже с самых молодых животных, была тоньше, чем волосы новорожденного дитя, белее, чем волосы человеческого альбиноса, и длиннее обычных тридцати сантиметров, а шерсть лучших из них, доходившая до пятидесяти сантиметров, красилась в различные цвета и служила преимущественно для женских париков, за которое платили баснословные деньги..
Машу пленяла красота идущего стада, она так привыкла к этой природе, животным, что и вовсе позабыла о всех невзгодах своего прошлого. Дорога казалась лентой жидкого серебра, и в нем драгоценными камнями блестели похожие на глаза кошек жёлтые козьи глаза, следившие с боязливым любопытством за ней и её нервной лошадью.
Лошадь опять заплясала и завертелась под ней; она слегка натянула повод и тронула её шпорами, все ещё не в силах оторвать взгляд от этих четвероногих клубков шелка, заливавших дорогу серебристым потоком. Маша знала, почему они появились возле усадьбы: наступало время окота, когда их уводили с пастбищ и помещали в особые загоны, где их ждал обильный корм и заботливый уход.
Девушка поехала дальше. Со всех сторон раздавалось жужжание машин, разбрасывающих удобрение. Вдали, на отлогих низких холмах, виднелось множество упряжек, парных и троечных, — это хозяйские ширские кобылы пахали и перепахивали плугами зелёный дерн склонов, обнажая тёмно-коричневый, богатый перегноем, жирный чернозем, настолько рыхлый и полный животворных сил, что она как бы сам рассыпался на частицы мелкой, точно просеянной земли, готовой принять в себя семена. Эта земля была предназначена для посева кукурузы, немного дальше посеянный раньше ячмень, уже доходил до колен. Все эти поля, большие и малые, были обработаны так тщательно и целесообразно, что порадовали бы сердце самого придирчивого знатока. Ограды и заборы были настолько плотны и высоки, что являлись надёжное защитой и от свиней и от рогатого скота, а в их тени не попало никаких сорных трав.
————————————
За полтора года, в Казани поменялись лишь составы группировок, множество распались, многих посадили на значительные сроки, но у Универсама всё становилось будто, только лучше. Ребят становилось всё больше: от малых до взрослых.
Кащей обрёл жену и ребенка, что не отрывало его от дел группировки. Он все так же строил ребят, но большая часть власти в подготовке отдавалась суперам, которые заменили Суворова старшего, который попал на войну в Афганистане. Получая от него письма Марат переживал за него, ведь война это не игрушки группировщиков, которые бесцельно дерутся за асфальт и власть над территорией.
«Война: Грань между Человечеством и Трагедией
Война - это не просто конфликт между нациями, не просто столкновение интересов или борьба за власть. Война - это состояние, когда человеческая душа сталкивается с самой собой, когда весь спектр человеческих эмоций, от ненависти до сострадания, пронизывает сознание каждого индивида, участвующего в этом бесчеловечном спектакле.
Война - это не только физическое разрушение, но и духовное. Она разрывает связи между людьми, оставляя за собой лишь разрушенные семьи, сломанные сердца и потерянные мечты. Война заставляет человека столкнуться с самим собой, с его моралью, с его верой в человечество.
Несмотря на все ужасы, сопровождающие войну, в ней также присутствует нечто загадочное, что заставляет людей продолжать бороться. Может быть, это иллюзия славы, идея о защите родины или вера в справедливость своей причины. Но в конечном итоге, война - это искаженное отражение человеческого стремления к чему-то большему, чем просто существование.
Философы веками пытались понять природу войны и ее место в жизни человечества. Одни видят в ней неизбежность, следствие человеческой природы, вечный конфликт интересов. Другие считают войну аномалией, проявлением человеческой слабости и недостатка мудрости.
Может быть, ответ лежит где-то посередине. Война, быть может, неизбежна, но это не значит, что мы должны принимать ее как нечто естественное. Мы должны стремиться к миру, к гармонии, к пониманию друг друга. Война - это не решение проблем, это их усугубление.
И все же, несмотря на все усилия, чтобы избежать войны, она продолжает существовать. Мы можем изучать ее, анализировать, философствовать о ней, но никогда полностью не понять. Война - это темный угол в душе человечества, который мы стараемся скрыть, но который всегда будет там, напоминая нам о нашей хрупкости и нашей способности к разрушению.
Война - это не просто геополитическое явление, это глубокое погружение в самые глубины человеческой природы. Это вызов, который мы должны принять, чтобы понять себя и свое место в этом мире. Война - это зеркало, в котором мы видим отражение наших самых темных и самых светлых сторон.»
Марат присоединился к группировке полгода назад, он последовал по стопам старшего брата, который всегда говорил, что стоит держаться пацанов и не отступать, когда станет трудно. Пацанские кодексы, законы, то чем сопровождался мальчишка все эти полгода. Он слушался старших и старался не выкидывать своих внутренне сидящих бесов. Получал как и все: за курение, которое стало неотъемлемой частью его жизни со времён вступления в другую среду жизни. Конечно, вступил он в Универсам не только из-за наставлений брата, но и отношения с родителями вынудили Марата к вступлению в не лучшее будущее.
Кащей же в свою очередь, став добросовестным семьянином, довольно быстро переключался со своими пацанскими понятиями на дочь и жену, которых он очень уж любил. Не смотря на то, что до прекрасной женщины Люды, он вел разгульный образ жизни, направо и налево меняя женщин, с которыми проводил вечера, он действительно осознанно сделал свой выбор, чтобы построить с ней будущее.
О Маше, он упоминал крайне редко, лишь оставаясь сам с собой, вспоминал весь этот кошмар, как прошедшее прошлое, ведь когда она находится за версту от Казани, можно не бояться. Он писал ей письма, на которые не получил ни единого ответа, что было очень больно. Он понимал, что сделал это для её же благополучия, влез в конфликты с Хади Такташ, но мастерски выбрался из них, но видимо для Маши это было за зонной досягаемости.
————————————
Маша просыпалась в поту, сердце бешено колотилось, а умом овладевал кошмарный образ – она убивала людей. Ее сон был пропитан запахом крови, она видела окровавленные тела и чувствовала ужасное, но одновременно исступленное удовольствие. Каждая ночь приносила новые мучительные видения, и она начинала бояться даже засыпать.
Днем Маша пыталась забыть кошмары, но они преследовали ее, будто поджидали в тени, чтобы напасть на нее снова, когда она потеряет бдительность. Она стала избегать сна, отказываясь засыпать до полного изнеможения, но даже тогда кошмары обретали ее, захватывая в свои кровавые объятия.
Девушка начала терять чувство реальности. Она испытывала иллюзии, будто видела те же убитые тела в повседневной жизни – на улице, в магазине, в парке. Запах крови преследовал ее повсюду, и она начала сомневаться в своем рассудке. Страх овладевал ею, будто темная тень, которая не отпускала ее ни на миг.
Каждый день девушка чувствовала, как ее разум ускользает от нее, будто водоворот тянул ее вниз. Она не могла больше отличить реальность от кошмара, и даже когда была наяву, чувствовала себя в плену собственного ума. Страх и отчаяние стали ее постоянными спутниками, и она боялась, что скоро потеряет свое последнее призрачное чувство нормальности.
Маша понимала, что нуждается в помощи, но страх парализовал ее. Она боялась рассказать кому-либо о своих кошмарах, боялась, что ее обвинят или отправят в психиатрическую клинику.
Даже в одиночестве кошмары не оставляли ее. Они проникали в ее разум, будто кислота, выжигая все здравомыслие и рассудок. Девушка чувствовала, как теряет контроль над собой, и боялась, что скоро станет просто марионеткой в руках своих кошмаров.
Маша была на грани краха. Ее сознание пронизывали мучительные видения, и она не могла найти утешения или выхода из этого кошмара. Ее жизнь стала мрачной тенью того, что она когда-то была, и она не видела ни малейшей надежды на изменение.
Лишь стараясь отвлекаться на хозяйство, на младшую дочь Натальи и Амира, девушка видела какое-то спасение. Она боялась вернуться в то состояние, боялась желать крови, что с каждым днём становилось всё тяжелее утихомирить. Аня — ребенок, буквально олицетворение солнца, манил и дурманил разум. Маша могла неосознанно приносить ей вред, за что после этого долго вымаливала прощение. Она понимала, что может не сдержаться и убить её. Состояние было схоже с сумасшедшим помешательством на смертях. Периодами забираясь на чердак, Маша рисовала портрет ребенка, который выходил очень схожим с самой девочкой, ей было больно и нетерпимо от своей же зависимости.
Наталья и Амир наблюдали за дуэтом этих двух, что очень их умиляло. Ведь девушка относилась к ней и вправду, как к младшей сестре. Не раз они ездили вдвоем в Адлер, чтобы побывать на детском празднике, в клубе «Металлист», Маша доставала билеты на двоих, чтобы порадовать Аню. Они вместе объезжали лошадей, что очень их сплотило и дало возможность узнать друг друга поближе. Не смотря на разницу в возрасте, в четыре года, они и вправду были закадычными подружками.
В один из вечеров, девочки остались одни. Вычёсывали коней и громко смеялись, но напряжение Маши было скрыть довольно тяжело, присев на деревянный лакированный стул рядом с загоном, где Аня вычесывала Горца — черного с белыми пятнышками жеребца, которого чаще всего она и объезжала. Она называла его — своей лошадью, ведь он и вправду был так спокоен, когда та обходилась с ним.
Помещаясь в свои мысли, Маша понимала, что они заполнены младшей, мысли буквально кишили воспоминаниями, всплывали картинки мертвых тел, которые она оставляла на месте преступления. Пятна крови на одежде напоминали те злополучные дни.
— «Нет, нет, я так не могу», — думала девушка, а руки бессознательно тянулись к ножу, которым они разрезали яблоки и морковь, чтобы покормить лошадь. Наблюдая за резвыми движениями Ани, девушка просто не могла остановить себя, чтобы не прокручивать картинки, как она может лежать здесь в крови, все должно быть запятнано ней.. Лошадь, которая упряпила на Машу свой взгляд, будто всё понимая, лишь тихо фыркала.
— Что же ты фыркаешь, Горец, я как обычно с тобой обхожусь. Маш, видишь, какой он нахальный? — пречитала девочка, она не понимала, почему подруга не отвечает на её фразы и выходя из загона, встретилась с непонятной картиной: Маша с ножом в руках, буквально поникшая наблюдает за ней, она просто молчит и с обликом агрессии в глазах наблюдает..Тревожность сразу окутывает Аню, ведь не похоже это на то, что старшая захотела яблок нарезать, но и сдвинуться с места ребенок боялся, но решил подойти поближе, чтобы успокоить подругу. — Маш, ты чего? Что-то случилось?
Мгновение и ребенок, оказывается на полу, поваленный резким ударом ноги в бок. Аня свернулась калачиком, придерживая руками бок, который больно пульсировал, она не могла кричать, лишь издавала какие-то звуки в пустоту. Следующий удар пришелся куда-то в лёгкие, что перебило её дыхание полностью, она могла бы умереть лишь от избиения, но Маше этого было мало, она жаждала крови. Преподнося острие ножа, к глазами девочки, она легонько убирала ним пряди, которые мешали ей глядеть прямо в глаза. Она желала видеть страх в невинных глазах Ани. Когда же она перебралась через черту, чтобы убивать невинных детей? Когда убила Карима, на инвалидной коляске. Он стал первым в её зависимости от взгляда, переполненным страхом.
— Машенька, я тебя прошу, Маша, мы же дружили, ты чего..— кашляя и запинаясь, молвила девочка. Она старалась образумить старшую, чтобы та прекратила и пришла в себя, но сумасшедшая улыбка, говорила всё сама о себе, она не собиралась останавливаться. Склоки, всхлипы и мольбы о пощаде наоборот заряжали её энтузиазмом, она была готова потратить все силы, чтобы сделать ей как можно больнее.
Вспоминая о рассказах Ани, что её обижали в школе, били и делали все, чтобы выжить из коллектива — Маша решила избавить её от извечного страха быть не принятой обществом.
Первый удар ножом пришелся на грудь, лезвие застряло между рёбрами, что только подогревало интерес девушки. Она буквально изучала анатомию, которая так была не интересна ей в школе. Проводя кончиком пальца по белоснежной коже, усеянной маленькими родинками, Маша чувствовала власть, чувствовала насколько ей подвластно тело этого ребенка.
Следующий удар ножом пришелся на шею, из которой фонтаном хлынула кровь, она буквально разливалась струями, окрашивая сено, которое находилось в нескольких сантиметрах.
Маша испытывала удовольствие, при виде жесточайшего убийства ребенка, она расплывалась в улыбке, которую сложно было назвать адекватной. Порез шеи, казалось уже лептой каждого её убийства.
Напоследок, она оставила крест, который был характерен её шраму на брюшной полости Ани, оставлять портрет на месте преступления было бы безумием, ведь как такового серийного убийцу-художника её знали в Казани, а не здесь.
— ты больше не будешь чувствовать боль, не переживай, — закрывая глаза ребенка, которые запечатлели страх, девушка отходит от неё, наблюдая за своим сотворением. Ей нравится это бездыханное тело, которое буквально пронизано собственной кровью. Этот запах, уже не приносит такого страха, как впервые, но удовольствие окутывает девушку и Маша не может отвести от неё взгляд..
[тгк: fglwupg]