Этому злодею нужен выходной!

Он проснулся — не в пламени, не в крови, не в дыму обрушенных городов, не в сырой земле, впитавшей боль прежних жизней, не в храме, где его встречали с заклятиями и страхом, не в круге, черчённом для его перерождения. Он проснулся в мягком, тёплом свете, таком нежном, что казалось — этот свет никогда не знал ни войны, ни магии, ни проклятий. Прохладный воздух скользил по коже, чуть щекоча щёку, и в этом прикосновении не было боли, не было угрозы, не было печати чужой воли — только лёгкость, чистая, как первый вздох.

Где-то, не слишком близко, не слишком далеко, пели утренние птицы, их голоса были простыми, настоящими, обыденными, и, может быть, впервые за все жизни этот звук не казался ему далёким. Он не был знаком, но он был тёплым. Мир не давил на него. Мир не звал. Мир просто был. Без особой цели. Без таинственного механизма, в который его снова и снова вплетали. Небо за окном было бледно-серым, как свежее молоко, не полыхающим, не предвещающим бури, не рвущимся окраситься в багрянец войны — просто тихим, медленным, обычным утром, которое, казалось, не ждёт ничего и не требует ответа.

Он не сразу понял, что дышит легко. Что тело — живое. Что сердце бьётся — не с грохотом, не в панике, не в ритме чужого голоса, а просто — бьётся. Своим ходом. Своим временем. Своим ритмом.

Он лежал, слушая этот мир, и впервые... не знал, где он. Но в этом незнании не было страха. Только странная, хрупкая, новая тишина.

Он открыл глаза и первое, что увидел — незнакомый потолок. Деревянный, чистый, без следов копоти или времени, с тонкими, почти ювелирными резьбами по углам, такими лёгкими, что казалось — мастера оставили их просто для красоты, не закладывая в них ни магии, ни тайного смысла, просто потому, что могли. Он долго смотрел, позволяя глазам привыкнуть к свету, позволяя себе поверить, что это действительно он смотрит, что это действительно его взгляд. И только потом — медленно, осторожно — он опустил глаза и увидел свои руки.

Сильные. Мужские. Руки, которые не дрожали, не искривлялись под тяжестью чужих заклятий, не несли на себе ни проклятий, ни магических печатей. Шрамы — да. Шрамы на пальцах, грубые, сбитые костяшки, следы давней работы, следы жизни. Но кожа была плотной, ладони — уверенными, запястья — широкими и крепкими, как будто они помнили годы тяжёлого труда, но не помнили боевых печатей, не помнили ритуалов разрушения, не помнили крови на амулетах.

Он — взрослый. Не мальчик, не призрак, не забытая часть чужой воли. Взрослый. С телом, в котором чувствовалась сила. Он сел. Почувствовал, как мышцы откликаются на движение, ощутил вес собственных рук, прочную опору под ногами. Ощутил тяжесть тела — не ломкую, не болезненную, не чужую. Это было его тело. Живое. Настоящее. С каждым вдохом, с каждым выдохом, он чувствовал его всё отчётливее, всё ближе, всё правильнее.

Движения были уверенные. Точные. Как будто он всегда жил в этом теле. Как будто это не было чужой оболочкой, не было временным сосудом. В груди билось сердце. Но не лихорадочно, не в ритме беглеца, не с давящей тяжестью страха. Спокойно. Ритмично. Без паники. Без криков. Без эха голоса, который когда-то шептал в глубине.

Тишина вокруг была простой. Мир — обыденным. И Инхао дышал.

Он подошёл к зеркалу медленно, почти робко, словно боясь увидеть там нечто чуждое, нечто, что разрушит хрупкий покой, который он только что начал ощущать. Но когда его взгляд встретил отражение, оно оказалось одновременно незнакомым и странно родным. Лицо, что смотрело на него из зеркала, было чужим — не тем, что он помнил, не тем, что видел в своих снах и воспоминаниях, измученных и искажённых бесконечными жизнями. Оно было иное, но удивительно правильное, словно завершённая мозаика, которую собирали веками, по мелким осколкам разбитой души.

Высокие скулы придавали лицу благородство и чёткость, как у тех, кто носит груз ответственности и тайны. Ровные губы были плотно сжаты, будто скрывая слова, которые ещё не пришли, но уже ждут своего часа. Чёрные волосы, собранные аккуратным кольцом у затылка, напоминали о строгом порядке и дисциплине, о контроле над собой и своим прошлым. Взгляд же — глаза — были глубокими, тёмными, как бездонные колодцы, в которых отражались все тени, все утраты и все надежды. Они казались усталыми, словно пронесшими через себя тяжесть множества лет и множества судеб, но в них всё же горел слабый огонёк живости, как искра, которая, несмотря ни на что, не хочет угасать.

Это отражение не было просто лицом — это было лицо, собранное из всех частей, что он был, и, возможно, того, кем он мог стать.

Инхао тяжело вздохнул, и этот вздох казался ему одновременно и освобождением, и признанием поражения. Цикл, который казался бесконечным, снова сделал свой круг, снова замкнулся, словно время решило повторить пройденный путь, вернув всё на исходную точку. Он не знал, сколько прошло — дни растягивались в вечность, годы сливались в туман забытья. Десять лет? Сто? Может, ещё больше? Эти цифры теперь потеряли смысл, растворились в бескрайних просторах памяти и забвения.

Он не чувствовал мира вокруг себя — ни ветра, ни запахов, ни звуков. Мир казался далёким, как сон, как мираж, как воспоминание, которое уже не тревожит, но и не радует. Мир был где-то там, за стеклом, за стенами, за тканью реальности, которую он едва мог прикоснуться мыслями.

Но он чувствовал своё тело. Чувствовал плоть, кости, сердце, бьющееся в груди. Тяжесть рук и ног, тепло крови, которая текла по венам. Это было настоящее — не иллюзия, не отзвук далёких голосов, не часть какого-то вечного замысла. Тело было здесь. Живое. Настоящее. И в этом ощущении, в этом факте существования, было что-то новое, что-то, что он мог держать, что мог понять и принять. Снова.

И имя, что всплыло само собой, словно тихий шёпот из глубины души, растворилось в сознании без усилий и сопротивления.

Сюань Си.

Не Инхао — того, кто скитался сквозь века, запутанный в цепях прошлого и судьбы. Не Хао Синь — призрак из другого мира, отражение потерянного. Не бог, чья сила и воля рвали мир на части и сжимали души в кулаке.

Просто Сюань Си — новое имя, новое начало, чистое и простое, как первый вздох после долгой зимы. Имя без оков, без истории, без проклятий, имя, что давало надежду быть самим собой, без масок и цепей. Имя, которое было его — настоящим, живым, свободным.

— Господин Сюань, — тихий, но уверенный голос раздался у двери. Постучали, едва касаясь древесины, словно боялись потревожить покой, но в то же время требовали внимания. — Вас ждут на площади. Советники уже прибыли.

Он не ответил сразу. Внутри словно всё застыло, как будто этот простой зов из внешнего мира был настолько далёким и непривычным, что казался странным эхом из другой жизни. Медленно, почти бесшумно он выдохнул — выдох, который был не просто воздухом, а признанием новой ответственности, нового пути.

— Сейчас буду, — произнёс он тихо, но с твёрдостью в голосе, которая больше не была знакома Инхао или Хао Синю. Это был голос Сюань Си — человека, который только начал свой путь, не обременённый тяжестью прошлых судеб.

Он вышел во двор, и сразу почувствовал на лице резкий снежный ветер — терпкий, холодный, настоящий, без жалости и компромиссов. Этот ветер, как будто выстуженный самой природой, бил в щеки, щипал кожу и будил чувства, которые долго спали внутри. Он стоял на краю скалистой платформы, возвышаясь над миром, как страж, как хранитель границы между тишиной и бурей.

Под ним простиралась его провинция — суровая и северная, суровая и неприветливая, словно сама земля здесь выковала характер своих людей и закалила их дух. Крутые крыши домов сливались в пёструю мозаику, ветвистые подступы лесов казались тёмными живыми стенами, а острые пики гор вздымались ввысь, острые и неприступные, как символы вечной защиты. Этот край не знал слабости и не терпел жалости.

Он... управлял этим. В его руках была власть — не просто титул или громкие слова, а реальная сила, реальная ответственность за жизнь и смерть, за покой и бурю, за судьбы тысяч. У него было имя — теперь не призрачное и забытое, а звучное, уверенное, принадлежавшее живому человеку. Имя, связанное с землёй, с народом, с историей. Имя, которое несли с уважением и страхом. Он был господином северной границы, оплотом и щитом, тем, кто решал, кто живёт, а кто падает.

И никто в далёкой столице, среди золотых дворцов и шелковых занавесок, даже не догадывался, кем он был раньше — каким призраком, какой легендой, какой тайной, которая теперь оставалась только в забытых снах и в глубинах сердца.

Сюань Си держал всё в порядке. Его дни были наполнены делами, заботами и строгим распорядком, как у человека, который знает цену ответственности и не позволяет себе ни минуты слабости. Он не поклонялся богам — не нуждался в их милости или наказании, не искал ответов в молитвах или заклинаниях. Не звал умерших — не пытался вернуть то, что ушло без возврата, не тянулся к теням прошлого, не позволял им затмевать свет настоящего. Не прикасался к амулетам — этим куском магии и памяти, которые когда-то связывали его с другим миром, с другой жизнью, с бесконечным круговоротом боли и надежды. Он жил.

Тихо. Просто. Без лишних слов и ожиданий. Его жизнь была словно струна, натянутая точно и ровно, чтобы не дрогнуть под натиском ветра, но не настолько тугая, чтобы порваться. Он не искал большего, не стремился к великим делам — он просто жил. В каждом движении, в каждом взгляде, в каждом вздохе.

Но где-то глубоко внутри, там, где не добраться свету и времени, когда всё вокруг затихало, когда город погружался в ночь и шумы мира утихали, он всё ещё слышал пепел — тихий шёпот сгоревших дней, эхо разрушенных судеб, боль тех, кто ушёл без ответа. Он видел след своей руки на горящем дереве — то палящее воспоминание, которое невозможно стереть, каким бы чистым ни казался его новый путь.

Словно он был не совсем воскресшим, не полностью освобождённым от прошлого. Как будто он не просто жил сейчас, а был выдохом из прошлого — последним вздохом древней трагедии, который не давал ему уйти полностью, не позволял забыть, что когда-то всё было иначе. И эта тень всегда жила в нём, тихо напоминая, что некоторые огни не гаснут полностью.

И он ждал. Ждал без надежды и без отчаяния — просто потому, что так должно было быть. В глубине груди, в самом сердце, бился ритм, похожий на дыхание, на пульс жизни, на зов, который невозможно было игнорировать. Сердце билось так, словно где-то там, за горизонтом времени и пространства, кто-то однажды обязательно придёт. Неважно когда, неважно как — но придёт.

И этот кто-то задаст один вопрос. Вопрос, который будет важнее всего на свете. Вопрос, от которого зависят все ответы, вся судьба, вся боль и вся надежда.

— Ты меня помнишь? — прозвучит тихо, но отчётливо, словно зовущая нота в пустоте.

И он, Сюань Си, уставший от вечных циклов и пустых воспоминаний, ответит без колебаний, без страха и сомнений:

— Всю дорогу. Даже когда был никем. Даже когда казалось, что всё потеряно, что я забыл и забыт. Я помнил. Всю дорогу.

Сюань Си быстро понял: эпоха изменилась. Не просто сменился год или династия, не просто обновился порядок вещей — всё стало другим, словно мир сам переродился, словно под ногами исчезла привычная земля и открылся новый, неизведанный путь. Карта мира изменилась, контуры земель сместились, появились новые города и исчезли старые крепости. Имена кланов, что когда-то звучали гордо и властно, теперь стали забытыми легендами или лишь шепотом в тенях. Даже устройство ци — та невидимая сила, что пронизывала всё живое, — изменилось, словно потеряло прежнюю ясность и силу.

Но он помнил. Всё помнил, несмотря на перемены. В памяти жгли острые, как лезвие, образы, звуки и запахи, что связывали его с прошлыми жизнями. Каждую смерть, что он пережил, каждое горе и радость, что сопровождали его путь. Каждое имя, произнесённое с любовью и с ненавистью, каждое слово, что скрепляло судьбы и разделяло сердца. Каждое падение, когда он терял всё, что любил, и каждый раз, когда держал в руках тело Ливея — мёртвое, холодное, ускользающее, словно тень, скользящая между пальцами.

Он помнил, как сжёг столицу — пламя, что пожирало всё вокруг, оставляя только пепел и тишину. Как разорвал свою душу на части, пытаясь вырваться из бесконечного круга страданий. Как выбрал не вечность — не бессмертие и бездну — а тишину, покой, забвение, в котором мог наконец обрести покой.

А потом... проснулся здесь. В новом теле, в новом времени, на новой земле. Среди новых людей, новых правил и новых испытаний. И эта память, тяжёлая и горькая, стала его путеводной звездой и бременем одновременно.

Новое имя — Сюань Си. Новая жизнь — суровая и ответственная, где каждый день — борьба за порядок и стабильность в северной провинции. Новая плоть — крепкая, выносливая, обретённая, словно выкованная из стали и ветра, тело, в котором бьётся сердце, живущее в настоящем времени. Но всё внутри — было прежним, глубоко запрятанным, словно несломленный стержень, что выдержал века и испытания.

Он не растерян. Не потерян в этом новом мире, не сбит с пути. Он спокоен — спокойствие не пустое, а наполненное твёрдой уверенностью, знанием и силой, что приходит с опытом. Потому что он знает: это не начало, не пустая страница, не чистый лист, на котором всё только предстоит написать. Это — пауза. Мгновение затишья в буре, остановка, чтобы набраться сил перед новым шагом.

Мир ещё не закончил с ним. Ещё не пришло время падать, ещё не наступил час забвения. Ещё есть битва, ещё есть судьба, которая ждёт, чтобы быть исполненной. И он готов встретить её — с именем Сюань Си, с сердцем, что помнит, и с волей, что не сломать.

Он изучал эпоху методично, словно ученый, исследующий забытый свиток, шаг за шагом раскрывая тайны нового мира. Читал хроники, тщательно сличал даты, чтобы понять, как течет время здесь, как переплетаются судьбы и события, как меняется история. Разбирался в законах — не только тех, что записаны на пергаментах, но и в невидимых правилах, что управляли обществом, в привычках людей, в их мелочах и ритуалах. Внимательно наблюдал за манерой речи — ее звучанием, темпом, оттенками значений, потому что каждое слово могло рассказать больше, чем кажется на первый взгляд.

Люди думали, что он умён от рождения, что у него есть какой-то природный такт, врожденное чутьё и непостижимая мудрость. Они восхищались его способностью быстро ориентироваться, принимать верные решения и понимать сложные ситуации. Но на самом деле он просто уже был здесь. Не в этом мире — но в похожем, где всё казалось знакомым, где линии судеб пересекались снова и снова, где эхо прошлого звучало под ногами настоящего.

Он возвращался сюда снова и снова — в новых телах, новых жизнях, новых обстоятельствах. И теперь, вооружённый памятью и опытом множества эпох, он шел дальше, тщательно плетя свою нить судьбы в узор вечности.

Он правил провинцией Бэйтан — суровой, снежной землёй, где зимы были долгими и жестокими, где ветер с северных гор проникал в самые кости, а земля казалась неприветливой и холодной не только по погоде, но и по духу. Здесь правители быстро старели, слабыми становились те, кто не выдерживал бремени власти, и редко кто доживал до старости, теряя себя в бесконечных интригах, войнах и одиночестве.

Но он держался. Крепко, твёрдо, не позволяя себе сгибаться под давлением и испытаниями. Потому что в нём теперь не было страха — того самого, что когда-то терзал его душу и заставлял бежать или прятаться. Он прошёл страх. Он встретил его лицом к лицу и не отступил. Он прошёл любовь — с её светом и тенью, с её надеждами и разочарованиями, с её силой и болью. Он прошёл предательство — горькое, холодное, неожиданное, оставившее шрамы, что не стирались временем. Он прошёл одиночество — глубокое и тягучее, словно бездна, в которую невозможно было взглянуть без страха. И он прошёл самоуничтожение — тот крайний предел, когда казалось, что нет выхода, что всё кончено.

Теперь он просто наблюдал. Без спешки и без страха, словно старый мудрец, что знает цену каждому мгновению. Иногда он смотрел на реку, что лениво текла мимо, отражая в своей глади небо и облака, тихо унося свои тайны и истории куда-то вдаль. Иногда его взгляд задерживался на движении облаков, которые меняли форму, медленно плыли по небу, словно напоминая о том, что всё меняется, всё уходит и приходит заново.

Иногда он наблюдал за чужими лицами — за прохожими, за жителями своей провинции, за теми, кто жил своей жизнью, не зная о тех глубинах и шрамах, что скрывались внутри него. Он искал в их жестах, взглядах, интонациях что-то знакомое, что-то, что могло бы пробудить в нём давно забытое. Вдруг мелькнёт что-то — едва уловимый взгляд, небольшой жест, оттенок голоса — и внутри всё сжимается, сердце бьётся быстрее, разум обостряется.

А вдруг? — задаётся он вопросом каждый раз. А вдруг это — он? А вдруг именно этот миг — ключ, что откроет забытые двери? Но каждый раз — не он. Каждый раз — чужое лицо, чужая жизнь, чужая тень. И всё возвращается к молчанию, к пустоте.

Иногда, оставаясь наедине с тишиной и холодом своей комнаты, Сюань Си медленно и сосредоточенно выводил на бумаге знакомые знаки — изящные, точные, словно отпечатки давних воспоминаний. Он делал это не чтобы произнести заклинание, не ради того, чтобы призвать силу или изменить что-то вокруг. Нет, это было не ради магии или власти. Он рисовал, чтобы... помнить. Чтобы удержать себя в этом мире, чтобы доказать себе самому, что он настоящий, что он существует, что он не растворился в бесконечном потоке прошлых жизней и судьбоносных циклов.

Память была для него одновременно даром и проклятием. Даром — потому что она сохраняла целостность души, давала знания и понимание, силу противостоять бурям. Проклятием — потому что в каждом воспоминании жил и страх, и боль, и потеря, и тоска. Он не забыл ни одного крика, который звучал в ночи, когда мир рушился вокруг. Ни одного взгляда Ливея — живого, мёртвого, полного любви или пустоты. Ни одного шага, ведущего его в бездну отчаяния, одиночества и бессилия.

И в эти моменты, когда руки выводили на бумаге символы и руны, а сердце билось тяжело, он тихо говорил себе:

— Если я здесь — значит, ещё не конец. Значит, ещё есть надежда. Значит, судьба ещё не написана до конца. И я всё ещё могу выбрать свой путь.

В одну из долгих, тихих ночей, когда луна пробивалась сквозь занавески, освещая комнату холодным серебристым светом, он открыл свой дневник. Медленно, будто взвешивая каждое слово, Сюань Си написал на пожелтевших страницах:
«Я — Сюань Си.
Я был Инхао.
Я был Хао Синем.
Я сжёг города.
Я воскресал мёртвых.
Я любил.
Я предавал.
Я умирал.
И я снова здесь.
Значит, где-то там он тоже есть.
И когда я его найду...
...я не допущу, чтобы всё повторилось.»

Слова ложились тяжело, словно камни, но в них звучала решимость, тихая, но непоколебимая. Он знал, что за каждым из этих имен, за каждым из этих поступков — судьба, которую можно изменить, если только не опустить руки. В тот момент, когда перо отрывалось от бумаги, в его душе зажёгся огонь надежды, новый свет, который обещал быть сильнее тьмы прошлого.

Зимнее солнце стояло низко, лениво разливаясь тусклым золотом по заснеженным холмам, окрашивая снег в бледные оттенки янтаря и серебра. Холодный воздух казался прозрачным и острым, каждый вдох приносил легкую боль в легкие, но Сюань Си не обращал внимания на мороз — его внимание было полностью поглощено окружающим миром. В сопровождении немногих стражей он неспешно ехал по узкой снежной дороге, ведущей к одной из пограничных деревень, где недавно рухнул старый мост — важный путь для жителей, связывающий их с остальной частью провинции.

Деревня встретила их приглушенным гулом голосов и скрипом лошадей, ветхий поселок, полузаснеженный, но живой, с домами, покрытыми снежными шапками и тонкими дымками из труб. Староста, человек с суровым, выветренным лицом, который нес на себе груз многих зим и трудностей, вышел навстречу. Он говорил спокойно и обстоятельно, каждое слово взвешивал, отдавая отчёт своей важности.

Сюань Си слушал его внимательно, сдержанно, глаза холодно и точно фиксировали каждую деталь, каждое беспокойство и просьбу. Его слова — как отточенные стрелы, острые, меткие, лишённые излишних украшений и пустой мягкости, но и не холодные, а наполненные тихой силой, которая внушала уважение и уверенность. Ни лишнего — чтобы не отвлекать, ни мягкости — чтобы не давать ложных надежд. Он был здесь не для того, чтобы жалеть, а чтобы действовать, и это было ясно каждому, кто стоял рядом.

Так было всегда. С тех пор, как он стал Сюань Си — человеком с прошлым, которое никто не мог понять, и памятью, что навсегда осталась его тайной, он носил в себе груз множества жизней, но не делился этим с окружающими. Память была его одиночеством и силой одновременно, тайной, которую он не мог разделить ни с кем.

Он вышел из повозки, тихо ступая по замёрзшей земле, ощущая каждый звук вокруг, каждое движение ветра. Осмотрел разрушенный переход через реку — деревянный мост, который когда-то связывал две части деревни, теперь превратился в развалины. Пальцы его легко и точно ощупали поверхность бревна, проверяя прочность, оценивая степень разрушения. Пальцы скользнули по подпоркам, которые слабо держали конструкцию, и взгляд его скользнул вдоль мха, покрывающего старые доски.

Он заметил: мох растёт не с той стороны, что было признаком давно начинающегося гниения и ослабления. Это означало, что мост шатался не вчерашним ветром или недавним дождём, а давно, постепенно. Это была безответственность, отсутствие заботы и внимания.

— Это не вчерашний ветер его снёс, — сказал он хмуро, голос был спокоен, но в нём звучала твердость и решительность. — Вы не следили. Теперь у вас есть ровно неделя, чтобы исправить это. Чтобы восстановить переход и вернуть людям дорогу, которая была им нужна. Иначе последствия будут серьёзнее, чем просто сломанный мост.

Его слова звучали как приговор и одновременно — как вызов. Никто не осмелился спорить. Это было не просьбой, а приказом — безжалостным, точным и справедливым. Таков был Сюань Си, правитель и человек, который не позволял себе слабостей, но и не забывал, что за каждым его решением стоят судьбы простых людей.

И в этот самый момент из-за груды разбросанных досок неожиданно вынырнул человек — молодой, крепкий, с ведром в руках и косынкой, забелённой снегом, которая едва держалась на голове. Его заплатанный халат был изрядно испачкан глиной и грязью, свидетельствуя о тяжёлой работе и долгих часах, проведённых на морозе. Он взглянул на Сюань Си с лёгкой насмешкой и вызовом в глазах, голос его прозвучал звонко, даже немного дерзко:

— Неделя? — переспросил он, с явным пренебрежением к установленному сроку. — Мы тут всего вчетвером, господин. Хотите, я вам к утру золотой мост построю?

В его словах слышалась не столько угроза, сколько уверенность и вызов — мол, дела идут своим ходом, и он не склонен подчиняться каким-то жестким временным рамкам. Было в этом тоне и лёгкая насмешка над тем, кто пытается командовать, будто испытывая, насколько далеко он может зайти.

Сюань Си медленно повернулся, его взгляд устремился на парня, стоявшего перед ним. Тот стоял неловко, слегка наклонив ведро, из которого холодная вода неспешно капала прямо на замерзшие ноги. Но юноша казался совершенно невнимательным к этому — словно вода не доставляла ни малейшего дискомфорта. Его лицо освещала дерзкая, но светлая улыбка, искренняя и доброжелательная. В его взгляде не было ни страха, ни подчинения, хотя перед ним стоял правитель провинции — человек с властью и силой.

Словно они были не просто незнакомцами, разделёнными статусом и расстояниями, а соседями, давно знакомыми, или даже старым другом, перед которым не нужно притворяться. Это мгновение, наполненное простотой и человеческой теплотой, казалось таким редким и непривычным в суровом мире ответственности и холодной власти. В его улыбке было что-то живое, настоящее, что-то, чего Сюань Си давно не видел.

— И кто ты? — тихо спросил Сюань Си, взгляд его сузился, будто пытаясь прочесть в юноше больше, чем просто имя. Его голос был ровным, спокойным, но таил в себе скрытую силу — власть человека, привыкшего контролировать всё вокруг.

— Гуан, — ответил парень, не теряя уверенности, словно в этом имени заключалась вся его история. — Жули Гуан, сын тётки, которая лепёшки печёт. А что?

Сюань Си замер на мгновение. В его груди будто что-то защемило, как от внезапного удара. Он медленно выдохнул, пытаясь совладать с внутренним волнением, но голос юноши — звонкий, прозрачный, наполненный искренним смехом — звучал в ушах как эхо из далёкого прошлого. Смех был живым, тёплым, дерзким, словно солнечный луч в холодном, сером мире.

Он казался знакомым, таким родным и одновременно чужим. Как будто Сюань Си уже слышал его не раз, не два, а сотни раз — но не здесь, не сейчас, а когда-то давно, в другой жизни, в другом времени, когда всё было иначе. Этот смех отзывался внутри, вызывая одновременно тепло и горечь, пробуждая воспоминания, о которых хотелось забыть, но которые были неотделимы от самого существа.

Он смотрел на этого паренька — невысокого, худощавого, с лёгкой небрежностью в осанке, словно тот не пытался казаться важным или значимым, а просто был собой. Мягкая линия губ придавала его лицу удивительную теплоту и открытость, а маленькая ямочка в щеке добавляла очарования и живости. Но самое необычное — это были глаза. Глаза, которые словно принадлежали кому-то особому, уникальному, и в то же время, казалось, они не могли принадлежать никому другому. В них пряталась целая история, сотни непрожитых жизней, целый океан эмоций, в которых свет и тьма переплетались в вечном танце.

Жули Гуан бросил ведро на землю с лёгким звоном, и оно упало на камни, не разбившись, словно его упускали специально, чтобы показать непринуждённость. Он сделал шаг вперёд, приблизился к Сюань Си без малейшего намёка на страх или уважение, просто как человек, который уверен в себе и в том, что перед ним — ровня.

Улыбка на его лице была мягкой и в то же время дерзкой, наполненной скрытым вызовом и доброжелательностью одновременно. Его голос прозвучал легко, с оттенком иронии, но без капли грубости:

— Простите, я вас не узнал. Господин правитель, да?

Сюань Си едва заметно кивнул, а парень продолжил, словно отвечая самому себе на мысли, которые крутились в воздухе:

— Обычно вы куда мрачнее на слух.

Эти слова прозвучали почти как комплимент, как признание того, что за суровой репутацией и властью скрывается что-то более человеческое, живое и непредсказуемое.

Сюань Си не ответил. Его губы остались сомкнутыми, дыхание замерло на мгновение, словно время вокруг остановилось. Внутри него всё застыло, словно вода, покрывшаяся льдом в самую лютую стужу. Сердце билось — громко, почти невыносимо, разрывая тишину вокруг. Это не был страх, не тревога перед неизвестным. Это было узнавание — глубокое, древнее, уходящее корнями в самые потаённые уголки души. Не разум принимал решение, не логика, а внутренний звук — будто самый сокровенный аккорд, звучавший сквозь века и жизни. Он слышал его отчётливо, ясно, без тени сомнения.

Это был он. Не просто человек, не чужак, а именно тот, кого он так долго искал в тенях забвения и забытия. Он мог бы ошибиться — сбиться с пути, отвернуться от этого чувства, спрятаться от желания, которое казалось опасным и невыносимым. Он мог бы испугаться собственной надежды, потому что надежда — это всегда риск, это всегда боль.

Но отклик внутри был слишком точным, слишком сильным, чтобы игнорировать его. Это был зов, который нельзя было заглушить, зов, который пробуждался из самых глубин. Он чувствовал, как что-то внутри трещит и оживает, как забытый пламень разгорается заново.

«Ты снова здесь. Ты вернулся».

И он понял: никакая магия, никакие самые древние и могущественные заклинания не смогли разорвать этот замкнутый круг, который тянулся через бесчисленные жизни и миры, через радости и страдания, через пламя и тишину. Никакое пепелище, никакая катастрофа, никакое отчаяние не стерло ту невидимую нить, что связывала его с тем, кто приходил вновь и вновь. Пока он жив — пока его сердце бьётся в груди, пока его душа ещё не растворилась в вечности — он будет ждать. Он будет приходить. Как тень прошлого, как шепот забытой памяти, как обещание, не высказанное вслух, но никогда не утраченное.

Сюань Си опустил взгляд, его глаза стали темнее, сосредоточеннее, будто он заглядывал внутрь себя, в те самые глубины, где скрываются страхи и надежды. Его голос прозвучал тихо, но в каждом слове была сила, приобретённая годами борьбы и одиночества:

— Осторожнее со словами, Жули Гуан. Не у всех терпение — как у меня.

Юноша приподнял бровь, с лёгкой улыбкой посмотрел на правителя, словно проверяя, насколько серьёзно тот настроен. Затем спросил, слегка насмешливо, но без злобы:

— А у вас есть терпение?

Сюань Си улыбнулся, но это была не радость — скорее, горькое признание:

— Было. Когда-то. Сейчас — проверяю остатки.

В ответ Жули засмеялся. Смех его был громким, искренним, живым — таким, какой не слышал давно сам Сюань Си, забывший, как звучит настоящая радость и лёгкость. Этот смех, казалось, рассеял тяжесть времени и пространства, растворил паутину забвения и одиночества. И именно в этот момент Сюань Си понял, что мир снова начинает крутиться, что время делает очередной шаг, что жизнь продолжает свой бесконечный танец.

Мир оживает. И он снова в игре.

Сюань Си остался. Он объяснил своим людям, что хочет лично проследить за восстановлением моста и проверить запасы в зимнем амбаре — важные задачи, которые нельзя было поручить никому другому. Никто не осмелился спросить, почему именно он решил остаться здесь так надолго, ведь за годы правления правитель редко задерживался за пределами столицы. Все понимали — это решение серьёзное, и задавать лишние вопросы было не принято.

Он остался на ночь, а потом и на следующую, словно растворяясь в этом суровом, непростом месте, где жизнь шла своим неспешным ходом, где время, казалось, текло медленнее. Ему выделили комнату в доме старосты — простую, с низким потолком и тесными окнами, которые едва пропускали свет. В воздухе висел запах дыма от камина, смешанный с ароматом старого дерева и соломы, пропитанной влагой. Эта комната была далека от роскоши и удобств дворцовых залов, но именно здесь он чувствовал себя ближе к жизни, ближе к людям и к тем чувствам, которые старались ускользнуть от него.

Жули Гуан приходил каждый день. Сначала — по делам: приносил гвозди и другие инструменты, помогал держать доски, спорил с плотником о том, как лучше укрепить балки, чтобы мост простоял не один год. Его голос был живым, энергичным, искренним, и даже самые серьёзные разговоры звучали в его исполнении с оттенком лёгкой насмешки и дружеской иронии.

Но вскоре его визиты перестали быть формальными. Он начал приходить просто так — без причины и повода. Приносил хлеб, вяленое мясо, свежие яблоки из своего сада, рассказывая шутки и смешные истории, которые разряжали атмосферу. Его смех разносился по дому старосты, наполняя комнаты светом и теплом, словно солнце, пробивающееся сквозь зимнюю мглу. Он рассказывал байки о соседской козе, которая сбежала в лес и неожиданно вернулась с волчьим щенком, о старом пастухе, который однажды перепутал овец с лошадьми и до сих пор отказывается признавать ошибку.

Эти простые радости, эти разговоры, казалось, постепенно проникали сквозь ледяную корку, покрывавшую сердце Сюань Си. Каждый день Жули приносил не только дары и смех, но и частичку своей души, делился своей простотой и честностью, не давая забыть, что жизнь продолжается, что есть место свету даже в самых мрачных тенях прошлого.

Сюань Си молчал больше, чем говорил, но слушал. Его взгляд часто задерживался на Жули, изучая каждое движение, каждую мелочь, которую тот, возможно, не замечал сам. Он наблюдал, как парень ловко обращается с инструментами, как уверенно держит гвозди, как пальцы плавно скользят по древесине, будто в их движениях была своя музыка — простая и живущая. Он смотрел на руки Жули — сильные, немного мозолистые, с едва заметными шрамами, которые рассказывали о давно забытых трудовых буднях.

Его внимание переключалось на выражение лица юноши — на то, как он слегка хмурит брови, когда сосредоточен, и как расслабляется, когда работа завершена. Особенно Сюань Си запоминал моменты, когда Жули запрокидывал голову назад, беззаботно смеясь, и звук этого смеха, казалось, резонировал где-то глубоко внутри. Это было не точной копией тех чувств и эмоций, что когда-то были, но что-то в этом было мучительно близко, почти ощутимо, словно в зеркале, искажённом временем, но всё ещё хранящем отражение.

Каждое маленькое движение, каждый жест — все складывалось в живую картину, которая то напоминала, то отличалась от прошлого. И чем больше он наблюдал, тем острее ощущал этот разрыв — между тем, что было и тем, что есть сейчас. Между воспоминаниями, которые терзали душу, и реальностью, в которой ему пришлось жить. Эта близость причиняла боль, но вместе с тем давала надежду, заставляя верить, что прошлое не исчезло навсегда, что оно ждет своего часа, чтобы снова стать целым.

Они сидели у пруда, где лёд уже начал схватываться по краям, тонкая корка холодного стекла растягивалась по поверхности, словно хрупкая граница между прошлым и настоящим. Вокруг тишина, лишь изредка прерываемая щелчками, когда лёд поддавливался под ветром или трескал под лапами случайных птиц. Жули жевал сушёную сливу, медленно смакуя вкус, а Сюань Си молча смотрел в воду, словно пытаясь найти там ответы на вопросы, которые не решалось задать вслух.

— Вы всегда такой, господин? — вдруг спросил Жули, прерывая долгую паузу, — Холодный, как будто вас кто-то выточил из камня?

Голос его был лёгким, с нотками иронии, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное, словно он пытался понять, что скрывается за этим каменным фасадом.

— Нет, — ответил Сюань Си тихо, не отрывая взгляда от мутной воды. — Раньше был горячим. Обжигал.

Его слова звучали с едва заметной горечью, словно воспоминание о старой ране, которая всё ещё жжет при каждом касании.

— А теперь? — настаивал Жули, не позволяя молчанию заполнить пространство между ними.

— Теперь боюсь даже тепла, — вздохнул Сюань Си, наконец повернув голову к юноше, его глаза казались глубже и тяжелее. — Потому что тепло привязывает. А привязанность — это слабость.

В его голосе звучала усталость, как будто он несколько жизней пытался защититься от чего-то, что однажды его сожгло дотла.

Жули усмехнулся, лёгкая улыбка скользнула по его лицу, придавая облику живость и простоту.

— Глупости, — сказал он спокойно, но с уверенностью, — Привязанность — это когда ты помнишь, куда идти, когда всё рушится.

В его словах чувствовалась неоспоримая правда, и, несмотря на их простоту, они словно раздвигали тугие стены, которыми Сюань Си огородился от мира. Именно эта привязанность давала смысл, точку опоры — тот самый якорь, без которого корабль тонет в бушующем море.

Сюань Си обернулся к Жули, и в его взгляде мелькнула какая-то непривычная слабость, словно долго скрываемая рана вдруг начала кровоточить. В этом моменте было что-то очень человечное — уязвимость, которую он редко позволял себе показать.

— Кто тебя этому научил? — спросил он тихо, словно боясь услышать ответ.

Жули пожал плечами, словно слабо понимая, что именно значит эта мысль, но искренне в ней веря.

— Не знаю, — сказал он просто. — Просто... чувствуется правильно. Его голос был мягок, чуть дрожащ, как будто он говорил о чем-то глубоко личном, даже сокровенном.

Пауза растянулась, воздух наполнился невысказанными словами, которые висели между ними как тонкая пелена.

— Иногда мне кажется, что я кого-то потерял, — тихо произнёс Жули, чуть приглушив голос. — Кого-то очень важного. Но я не помню, кто это был. И где.

Сюань Си закрыл глаза, и дыхание его стало неровным, будто в груди сжимался тяжёлый ком воспоминаний и боли, которые он так долго пытался заглушить.

— Может, тебе просто снится прошлое, — тихо сказал он. — Иногда оно находит нас даже там, где не должно.

Жули смотрел на него с интересом, в глазах мелькнула искра сочувствия.

— А вам снится? — спросил он осторожно, словно опасаясь потревожить ещё более болезненные воспоминания.

Сюань Си молчал, глаза всё ещё закрыты, он будто боролся с чем-то внутри себя.

— Мне снится огонь, — наконец прошептал он. — И человек, которого я любил.

Жули замер, почувствовав тяжесть этих слов.

— Он погиб? — спросил он, не скрывая тревоги.

— Я погубил его сам, — ответил Сюань Си, голос дрогнул, и в нем прозвучала вся глубина боли и вины, которую он нёс с собой. Эта правда лежала на сердце тяжким грузом, и каждый раз, произнося её, он словно заново проживал ту страшную потерю.

Жули замер, будто время вокруг на мгновение остановилось. Его рука медленно поднялась, словно по собственной воле, не требуя разрешения, неся в себе простое желание быть ближе. Пальцы его коснулись кожи Сюань Си — лёгкое, почти невесомое прикосновение, едва ощутимое, словно капля росы на поверхности зеркала. В этом касании было что-то трогательное и искреннее, как невысказанное обещание, что он не уйдёт, что не оставит.

Сюань Си не отдёрнулся, не замер. Он просто позволил этому прикосновению быть, принял его как знак того, что между ними снова появляется связь — хрупкая, неокрепшая, но настоящая. Его взгляд встретился с тёмными глазами Жули, глазами, в которых горел живой свет, какой-то зовущий и знакомый, заставляющий сердце биться чуть быстрее.

В этом взгляде была целая вселенная — миры, пережитые вместе, боли, надежды, воспоминания, которые ещё не рассеялись полностью. И даже если он ещё не до конца понимал, кем теперь был, кто он — в этот момент он чувствовал, что вновь возвращается туда, где всё начиналось. Там, где есть он, и есть тот, кто смог дотронуться до его души.

Сюань Си не сразу понял, когда именно что-то начало меняться внутри него. Был ли это тот самый момент, когда Жули Гуан задержался у дома старосты допоздна, разговаривая обо всём и ни о чём, а перед уходом вдруг бросил свою простую, но очень точную фразу: «Эй, вы не забудьте поесть. А то у вас такой вид, как будто вы питаетесь сожалениями и упрямством. Это не сытно, поверьте.» Эти слова прозвучали легко, почти шутливо, но за ними сквозила правда, которую трудно было игнорировать.

И в тот миг, когда Сюань Си услышал их, что-то внутри дрогнуло. Он усмехнулся — не просто поверхностно, а по-настоящему, коротко, но искренне. Так, что даже самому себе не смог соврать, будто эта улыбка была лишь маской, а не настоящим чувством. Он почувствовал тепло, которое давно не испытывал — не жаркое, пылающее, а тихое и мягкое, как солнечный свет в пасмурный день.

С того момента он перестал пытаться отдаляться от Жули. Больше не убегал в тишину своего одиночества, не прятался за холодным равнодушием и безразличием. Но и подпускать близко тоже не спешил — словно боялся, что если впустить слишком много света, он снова потеряет себя, растворится в чувствах и воспоминаниях, которые давно казались запретными.

Так они шли рядом — на грани, не совсем близко, но и не далеко друг от друга. Сюань Си начал замечать, что теперь его дни стали немного легче, а вечера — чуть менее пустыми. Он всё ещё носил в себе тяжесть прошлого, но в тех немногих моментах, когда смотрел на Жули, видел не только отражение боли, но и возможность новой жизни.

Жули приходил почти каждый день — сначала под разными предлогами. Вначале он появлялся как помощник старосты, выполняя мелкие поручения: то гвозди принесёт, то доски подержит, то поможет со сметой для ремонта моста. Его движения были лёгкими и уверенными, будто он давно привык к такой работе, но глаза — живые, любопытные, всегда внимательно следили за Сюань Си.

Постепенно встречи стали происходить без особых причин. Жули просто заходил, неся что-нибудь: то жареную лепёшку, свежую и хрустящую, что он сам испек или купил у тётки, то ароматный чай из сушёной сливы, пахнущий сладостью и теплом, то молодого козлёнка, который по какой-то непонятной причине сбежал от пастуха и теперь, как будто знал, что найдёт здесь приют. Всё это казалось случайным, но Сюань Си чувствовал — за каждым подарком стоит желание быть рядом, разделить момент, хоть и молча.

Жули рассказывал простые истории — про деревенскую жизнь, про соседей, про маленькие радости и тревоги, которые казались незначительными на фоне суровой северной зимы, но становились живыми и настоящими в их разговорах. Его смех был звонким и искренним, а слова — лёгкими, как летний ветерок, который, кажется, мог прогнать всю тяжесть, нависшую над провинцией и над сердцем Сюань Си.

С каждым днём эта простая близость становилась всё важнее. Даже если Сюань Си молчал, даже если он не отвечал словами, присутствие Жули было словно свет в окне в долгую, холодную ночь — тихое, но неизменно греющее.

— Поищите-ка лучше благодарного чиновника, — смеялся Жули, с доброй насмешкой играя словами. — Я вот честно не понимаю, что вы делаете в такой глуши. Вам бы в столицу. На трибуне стоять, речи читать, людей пугать своими указами и силой власти. Там вас бы услышали. Там бы вас боялись. А здесь... кто вас заметит?

Сюань Си молчал, не торопился отвечать. В его взгляде читалась глубина, которую не всегда просто понять с первого взгляда. Он не пугал никого — не людей, не соседей, не стражей. Он не хотел внушать страх или держать власть железным кулаком. Он защищал себя от неизбежного, от теней прошлого, которые преследовали его даже здесь, в этом отдалённом уголке мира. Каждое решение, каждый поступок были отражением внутренней борьбы, попыткой сохранить хотя бы крохотный островок спокойствия среди бушующих ветров судьбы.

Он знал, что власть — это не громкие слова и угрожающие взгляды. Это тяжёлое бремя ответственности и постоянная битва с самим собой. И пока он защищал этот маленький мир, он защищал и себя. От того, что могло поглотить его целиком, от того, что жило в глубинах души и шептало голосами прошлого.

Но Гуан оказался живучей зацепкой. Он не был навязчивым, не пытался проламывать стены, которые Сюань Си строил вокруг себя годами. Не пытался задавать неудобных вопросов или вытягивать из него тайны, которые тот так тщательно скрывал. Не нарушал границ, даже тогда, когда казалось, что к ним можно приблизиться хоть на шаг, он тихо оставался на безопасном расстоянии.

Просто был рядом. Как свет в тени, который не ослепляет и не вырывает взгляд, а нежно льётся, заполняя пустоту. Как смех, пробивающийся сквозь глухую тишину — лёгкий и тёплый, без лишних слов и ожиданий. Как дуновение воздуха там, где всё казалось задохнувшимся, и казалось, что дышать невозможно. Он был той самой маленькой трещиной в закрытом пространстве, через которую могла проникнуть жизнь.

Гуан не торопился, не требовал мгновенного доверия или откровенности. Он понимал — чтобы проникнуть в глубины души человека, нужно время, терпение и уважение к его страхам. Его присутствие было словно тихая музыка на заднем плане, что заставляла сердце биться чуть ровнее, а стены, возведённые вокруг боли и одиночества, начинали мерцать едва заметными трещинами.

Он приносил с собой что-то простое, но ценное: тепло и заботу без лишних слов. Его поступки были как мелкие капли дождя, что постепенно, не спеша, наполняли сухую почву. Это не было потрясением или бурей — это была тихая, постоянная поддержка, которую трудно заметить, пока не оглянешься назад и не поймёшь, что именно она помогла не утонуть в бездне.

Сюань Си наблюдал за Гуаном издали, не вмешиваясь, просто впитывая каждое движение, каждое мгновение. Он видел, как парень словно растворяется в детской радости, словно снова становится частью чего-то настоящего и простого. Деревенские дети окружали его, их глаза светились от восторга, когда Жули ловко перебрасывал мяч или рассказывал забавные истории. Его смех был искренним и беззаботным, поднимаясь лёгкими кольцами пара из горячего супа, который он угощал малышей. Эти кольца медленно взмывали в холодный воздух, играя на солнце мягкими бликами, словно маленькие огоньки, символы тепла и жизни.

Гуан разговаривал с лошадьми, его голос был низким и спокойным, он словно понимал их мысли и чувства, будто между ними была невидимая связь, тайный язык, понятный лишь им двоим. Он ласково гладил их гриву, подбирал сухой лист с земли, чтобы дать в качестве лакомства, а лошади отвечали ему лёгким покачиванием головы и мягким ржанием. Это было так естественно, как будто он всегда жил среди этих животных, знал их повадки и души.

Иногда он брал в руки самодельную цитру — инструмент из простых досок и натянутых струн, сделанный, наверное, кем-то из деревенских мастеров. Его пальцы ловко перебирали струны, извлекая старые мелодии, что звучали нежно и проникновенно. Эти песни были словно эхо прошлого, переносили в другое время, другое место, наполняя воздух лёгкой грустью и светлой надеждой. Гуан пел тихо, не для публики, а словно для самого себя, для тех воспоминаний, что хранил в сердце.

И Сюань Си смотрел на всё это — на живую, настоящую жизнь, которую, казалось, невозможно вернуть, но которая медленно проникала в его собственное сердце, наполняя его чем-то светлым и новым.

И в каждом жесте, в каждом мельчайшем движении, даже в том, как он неуверенно гладил края рубашки, словно боясь показать себя полностью, — всё говорило о том, кто он есть на самом деле. В каждом взгляде, наполненном искренней радостью и лёгкой растерянностью, была та самая глубина, которую Сюань Си так хорошо знал. В каждом чуть-чуть неловком движении рук — будь то поправить волосы, зачесать невзначай челку или мягко коснуться стены — ощущалась знакомая тонкая грань между силой и уязвимостью, которая всегда принадлежала Ливею.

Голос, хотя и звучал иначе — более приземлённо, более просто — всё равно был тем же, что он слышал когда-то. Тот же тёплый, живой, немного дерзкий голос, полный жизни и света, который запечатлелся в памяти навсегда. Смех, столь знакомый и любимый, который Сюань Си помнил, как звучащий рядом, когда он крепко держал Ливея в объятиях, в те мгновения, когда мир ещё не рухнул вокруг них. Смех, который был их спасением и болью одновременно.

Даже способ, каким Гуан щурил глаза на солнце — небрежно, с лёгкой гримасой, словно пытаясь выжать из яркого света максимум комфорта — был именно тем, что мог распознать только тот, кто любил его по-настоящему. Эти детали, мелочи, которые невозможно было подделать или забыть — всё говорило о том, что перед ним не просто парень из деревни, а Ливей, воскресший, живой, здесь и сейчас, и снова рядом.

И потому Сюань Си молчал, словно пряча в глубине души тяжесть, которую не смог бы вынести и самый стойкий человек. Он не признавался ни себе, ни Жули Гуану, не позволяя себе приблизиться, не осмеливался сделать шаг навстречу, потому что страх разбитого сердца был слишком велик, и боль, как острая рана, жгла внутри невыносимо. Он знал, что каждое прикосновение, каждое слово, каждая улыбка могут стать источником нестерпимого страдания, которое он давно пытался забыть, но которое всё ещё жило в его груди.

Каждый раз, когда он ловил этот знакомый взгляд, полный жизни и тепла, он чувствовал, как в его душе просыпается давно затухающая боль, как будто острый холодный нож вонзался в сердце. Каждый раз, когда слышал тот смех — чистый, искренний, свободный от воспоминаний и страха — Сюань Си ощущал одновременно радость и невыносимую пустоту. Потому что он знал — этот смех принадлежит другому времени, другому человеку, которого он когда-то потерял.

Он думал: «Ты не помнишь, потому что заново рождаешься. Ты снова чист, как белый лист, свободен от бремени прошлого. Ты снова жив, и в этом твоё счастье. Но ты больше не мой. Ты не принадлежишь мне». Это горькое осознание, эта невозможность вернуть прошлое, делать шаг навстречу новому, нести память и любовь, которые остались внутри, — делали его молчание тяжёлым и глубоким, как бездонная пропасть между двумя мирами. И всё же, несмотря на это, он хранил это молчание как тихий обет — потому что любить значит иногда отпустить, даже если это кажется невозможным.

Сюань Си не мог произнести эти слова — не мог сказать вслух, даже самому себе. «Ты умер у меня на руках» — эти слова были тяжёлым грузом, который давил на душу так сильно, что казалось, вот-вот раздавит. Он боялся, что если произнесёт их, то воспоминания станут слишком реальными, слишком болезненными, и эта рана разорвётся заново, без шанса на заживление. А ещё страшнее было думать: а вдруг, услышав это, тот исчезнет навсегда? Что если правда станет последним гвоздём в их общей судьбе?

Он не мог сказать: «Ты предал и умер, а потом простил, а потом снова исчез». Эти слова словно нарушали тонкую нить, связывавшую их, нить, которую он ещё пытался беречь, как единственную надежду на возвращение. Если он раскроет всю боль, всю измену, всю потерю — не останется ли между ними уже ничего? Не развалится ли этот хрупкий мост, который мог бы привести их друг к другу?

В его сердце жила надежда, маленькая и хрупкая, как искра в темноте, что, может быть, если он промолчит, если он будет терпеть и ждать, то однажды всё изменится. Что однажды этот человек, чьё имя он теперь не мог произносить без боли, снова будет рядом, и тогда не понадобятся слова — всё будет понятно без них. Но пока он молчал, в его душе жила страшная тишина — тишина, которая кричала громче любых слов.

И поэтому Сюань Си улыбался — почти. Не открываясь полностью, словно щит, скрывающий его внутреннюю рану. Он слушал — всегда, даже когда казалось, что в ответ — только молчание. Смотрел — жадно, украдкой, пытаясь запомнить каждую мелочь, каждую черту, каждую тень на лице Жули, словно это был последний пазл, который мог собрать их судьбы. И каждую ночь, когда город утихал и звёзды загорались на небе, он ложился в темноте и вслушивался в тишину — ту густую, плотную, что заполняла пустоту вокруг, — и в ней вновь начинал говорить голос.

Не тот древний, холодный и властный, что звал к воссоединению, заставляя сердце сжиматься от страха и обречённости. Нет, это был его собственный голос — тихий, мучительный, наполненный сомнением и болью. Голос, который шептал ему о борьбе внутри, о желании и страхе одновременно, о том, как сложно быть человеком после того, как был богом.

"Ты хочешь быть рядом, — звучало в голове, — но боишься, что это снова конец. Ты был богом. Теперь ты — человек. И потому ты не знаешь, как жить".

Эти слова резали душу, заставляя сердце биться быстрее, сбиваться, но вместе с тем они давали осознание — он не один.

Он не знал, что ждёт впереди, какие дороги откроются перед ним, какие испытания принесёт новый день. Но жить хотел. Хоть чуть-чуть, хоть совсем немного — просто жить, дышать, видеть, слышать. Хоть бы рядом с ним, хоть в тени, в самом углу мира, где никого не видно, но где можно существовать без постоянного страха быть уничтоженным, забытым, растворённым. Потому что иначе он бы снова сгорел — сгорел бы не как прежде, когда пламя прогорало, оставляя место для возрождения, а на этот раз сгорел бы насмерть, без шансов на новое начало, без огня, который мог бы зажечь его сердце снова. И эта мысль, пугающая и одновременно манящая, заставляла его цепляться за каждую секунду, за каждую возможность просто быть — и быть собой.

Инхао больше не мог чётко разделить границы между сном и явью. Реальность сливалась с видениями, словно туман, что медленно окутывает землю в рассветные часы, расплываясь по краям сознания. Он закрывал глаза всего на миг — чтобы унять бурю мыслей, унять тяжесть бумажных дел и нескончаемых переговоров с советниками, чьи лица становились всё более строгими и требовательными. Но в этот короткий момент тьма за веками веков уносила его далеко — на то изломанное поле памяти, словно забытый участок земли, покрытый рваными клочьями пепла и разбросанными словами, которые так и не успели стать прощанием.

Там, среди теней, всегда стоял Ливей — живой и одновременно призрачный. Иногда он был юным, с наивным взглядом, полным надежды и света, иногда взрослым, уставшим и отчаянным, в глазах которого пылали несбывшиеся мечты и обжигающая боль. Иногда его глаза казались пустыми, словно замурованными магическими печатями, что скрывали истинную суть и прятали чувства под толстым слоем запретов и страха. А порой Ливей оживал таким, каким был в первые годы их совместного пути — мягким, нежным, трепетным, словно нежданный рассвет после долгой ночи.

Но чаще всего, словно вспышка молнии в темном небе, он вдруг улыбался — и эта улыбка была не просто знаком радости, а живым отражением души, полной озорства, жизни, непокорности судьбе. Она была такой же, как у Гуана — того парня из деревни, с которым Сюань Си теперь проводил дни. Та улыбка несла тепло, свет и свободу, как будто никакие бесконечные циклы перерождений, никакие древние проклятия и узы не могли прикоснуться к его душе.

И каждый раз, когда Ливей улыбался так, Инхао просыпался. Просыпался с комом в горле, с тяжёлым, затаённым чувством, которое сдавливало сердце, заставляя его биться так, будто в груди жил вор — вор, пойманный на краже. Вор крал у самого себя право верить, что вот теперь всё иначе, что это действительно он — не просто отражение, не осколок, а настоящий, живой человек, который может любить и быть любимым, свободным от цепей прошлого.

Но в этот момент, проснувшись, он понимал — всё ещё идёт борьба. Борьба между надеждой и страхом, между прошлым, что держит, и будущим, которое хочет вырваться наружу. И этот внутренний разлад раздирал его душу не меньше, чем любые внешние опасности, с которыми он сталкивался каждый день.

Он даже не хотел признаваться себе, насколько сильно стал зависим от Жули. От его голоса — того тёплого, живого звучания, которое могло разрезать мрак его собственных мыслей. От смеха — лёгкого, звонкого, искреннего, как капли дождя, падающие на хрупкие листья. От случайных, едва ощутимых прикосновений — когда Гуан протягивал ему миску с горячей едой и случайно касался плеча, будто напоминал: «Ты не один». От его привычки говорить ни о чём, словно просто заполнял тишину, не думая о том, что за их спинами лежат пепелища городов, разбитые мечты и загубленные жизни.

Жули был живым. Настоящим. Ярким, как солнце, пробивающееся сквозь тучи. Не призраком из воспоминаний, не холодным сосудом чужой воли — а человеком, с плотью и кровью, с мечтами и страхами, с ошибками и радостями. И Инхао жадно ловил каждую его эмоцию, как будто от неё зависело его собственное существование. Он видел, как Гуан злится, когда стражники ленятся и не выполняют свои обязанности — как морщится, хмурит брови, стучит кулаком по столу. Видел, как тот обижается, если забывают принести обещанную лепёшку, как губы немного поджимаются, а глаза на мгновение становятся чуть печальнее, словно маленький ребёнок, которого оставили одного.

Он наблюдал, как Гуан радуется первому снегу — с широко раскрытыми глазами, с искренним удивлением и восторгом, как будто видел его впервые. Как с восторгом ловит снежинку на язык, как смеётся, подбрасывая снежки в воздух. И, наоборот, как внезапно может замолчать, глядя на луну, которая висела над деревней, холодная и ясная, словно зеркало для воспоминаний. Тогда в его взгляде появлялась лёгкая тень, будто он пытался вспомнить что-то очень важное, но что-то, что ускользало, оставляя лишь отголоски — как тёплый свет, мерцающий на краю сознания.

Инхао не мог оторваться от этого наблюдения, хотя с каждым днём всё отчётливее понимал: эта зависимость — больше, чем просто привязанность. Это была необходимая ниточка, которая связывала его с настоящим, с жизнью. С каждым смехом, каждым взглядом, каждым молчаливым мгновением Гуан становился для него не просто человеком рядом — он становился смыслом, опорой, светом в бескрайней тьме, где он так долго блуждал. И даже если этот свет был хрупким и неясным, он уже не хотел терять его ни за что.

Инхао боялся этих моментов — тех редких, но пронизывающих секунд, когда живость Жули Гуана вдруг становилась слишком ощутимой, слишком настоящей. Потому что в прошлой жизни Ливей был другим — безэмоциональным, словно вычеркнутым из мира чувств и желаний. Не потому, что он сам так хотел, а потому, что его разорвали на части, переплавили до неузнаваемости. Он стал теневой оболочкой, пустой и холодной, как сломанный сосуд, в котором больше не осталось ничего живого.

Инхао тогда думал, что сможет всё вернуть — память, чувства, всё то, что было утрачено во время тех жутких превращений и трагедий. Он бился, цеплялся за этот призрак, за эту тень, которую называл любовью и надеждой. Но он не понимал, что самое ценное уже не вернуть — оно исчезло навсегда, безвозвратно, словно песок, просыпающийся сквозь пальцы. Что пытаясь вернуть былое, он лишь удерживал иллюзию, тень прошлого, которая с каждым разом становилась всё тоньше и холоднее.

И вот теперь, глядя на Жули Гуана — на его живые глаза, на искреннюю улыбку, на ту искру, что так сильно отличалась от пустоты Ливея — Инхао чувствовал и боль, и страх одновременно. Боль от осознания, что прошлое нельзя изменить, и страх потерять это настоящее, которое может оказаться ещё хрупче теней, что когда-то стали их судьбой. Он боялся, что если слишком близко подпустит Гуана, если слишком сильно захочет вернуть что-то утраченное — то и это вновь ускользнёт, оставив после себя только холод и пустоту.

Теперь Инхао не смел даже шептать о прошлом — как будто слова могли разорвать хрупкую нить, связывающую его с настоящим. Он молчал, пряча боль за холодной маской, и просто смотрел. Смотрел, как Гуан живёт — как дышит, смеётся, злится, мечтает, ошибается и радуется — и сгорал внутри, медленно и мучительно. Потому что знал: если всё это исчезнет, если свет, что сейчас горит в глазах Жули, погаснет, он не переживёт ещё одного конца.

Он будет стоять на краю пропасти, наблюдая, как уходит то, что он так боялся потерять, словно пьян от этого сияния, вдыхая каждое тепло, каждую искру жизни, пока она ещё есть. Даже если он не вспомнит — даже если воспоминания рассеются, как туман над рекой. Даже если это снова уйдёт, растворится, исчезнет — он будет держаться за это, потому что, несмотря ни на что, это — всё равно конец. Но это будет их конец. Их последний миг света перед тем, как наступит тьма.

Инхао не мог точно вспомнить, в какой именно день всё изменилось. Возможно, это был тот самый дождливый вечер, когда Гуан пришёл к нему с миской горячей еды, пряча её под собственной рубашкой, словно оберегая сокровище. Дождь бил по плечам, струился по волосам, но Гуан шёл, не обращая внимания на холод и сырость, и когда наконец поставил миску на стол, капли воды ещё блестели на его ресницах, а пальцы, едва согреваемые теплом, слегка дрожали. Тогда, увидев его влажный, промокший вид, Инхао впервые почувствовал что-то иное — что-то между жалостью и теплом, растопившее лёд в его душе.

А может, всё началось в тот день, когда они вместе ремонтировали загон для скота. Гуан, неуклюже переступая через лужи и разбросанные доски, нечаянно опрокинул ведро с грязной водой, облив Инхао с головы до ног. Тот промолчал, а Гуан, смутившись, мрачно подмёл весь двор, как будто искупая свою вину. Весь вечер он ходил по двору с веником, чуть согнувшись, глядя в пол, словно боясь, что одно неверное слово разрушит ту тонкую связь, что между ними уже начала пробиваться.

И когда Инхао, наконец, подошёл и тихо, но с явной улыбкой сказал: «Ты хуже дождевого духа — такой же шумный, и точно так же везде лезешь», Гуан взорвался искренним, открытым смехом. Его смех был настолько заразительным и светлым, что даже птицы в ближайших деревьях, казалось, замерли, слушая его. В тот момент в воздухе словно повисла лёгкость, которая долго не появлялась в жизни Инхао, а сердце впервые за долгое время начало биться чуть свободнее — чуть теплее.

Этот день стал началом чего-то нового — невидимой, но прочной нити, которая связывала их двоих, медленно переплетая судьбы и обещая, что даже если прошлое пыталось разрушить их, настоящее ещё может стать светлым.

Они стали проводить больше времени вместе — сначала это были лишь случайные встречи, дела, которые требовали совместного решения, и тихие моменты между ними казались просто необходимой паузой в суете. Но постепенно, почти незаметно для самих себя, эти встречи превращались в привычку — в рутину, которую никто из них не хотел прерывать.

Сначала Инхао брал Гуана с собой на рабочие поездки по провинции. Он говорил советникам, что молодой человек отлично справляется с разговорами с местными жителями — умело слушает, не спешит с ответами и умеет сгладить даже самые острые вопросы. Гуан лишь скромно кивал в ответ, не произнося лишних слов, но его глаза сияли живым интересом к окружающему миру.

Когда они ехали в повозке или верхом на лошадях, Гуан всегда садился рядом с Инхао. Он сжимал поводья крепко, порой нервно, и время от времени бросал на правителя провинции взгляды, полные того, что Инхао боялся прочесть: это было что-то большее, чем просто уважение или дружеская привязанность — в этих глазах горел тихий огонь надежды и доверия, который проникал глубоко внутрь.

Инхао никогда не позволял себе задерживать взгляд на этих моментах слишком долго. Он учился прятать в себе растущее тепло, будто боялся, что, если оно вырвется наружу, они оба окажутся слишком уязвимы. И всё же, в те минуты, когда Гуан улыбался ему, небрежно обмахивая лицо рукой или шутливо подталкивая локтем, Инхао ощущал, как внутри начинает распускаться что-то новое — незримая, но сильная связь, которая обещала, что прошлое можно оставить позади.

Вечера, проведённые вместе, тоже стали привычкой. Они сидели у очага в доме Сюань Си, разделяя простую еду и рассказы о жизни в деревне, о предстоящих планах, о том, что их окружает. Гуан легко и непринуждённо рассказывал байки, смеяясь и перебивая самого себя, а Инхао слушал и чувствовал, как постепенно уходит тяжесть одиночества. Иногда молчание между ними было настолько густым, что казалось, оно само говорило больше всяких слов.

Так, день за днём, они строили мост между двумя мирами — между прошлым и настоящим, между страхами и надеждами.

Он говорил с ним иначе, чем с кем бы то ни было раньше — спокойно, без масок, без принуждения. Его слова были мягче, не требовали ответа, но при этом звенели искренностью. Сюань Си слушал каждое слово Гуана, даже когда тот говорил о мелочах — о погоде, о смешных случаях в деревне, о том, как местные дети пытались поймать лису. Эти рассказы были просты, но для Инхао в них было что-то настоящее, живое, чего так давно не хватало.

Когда он был рядом с Гуаном, время словно растекалось, теряло привычную тяжесть и мерцало светлыми мгновениями — как солнечные блики на воде. Они сидели у очага, и мир вокруг будто замедлял свой ход, позволяя им наслаждаться тишиной и присутствием друг друга.

Инхао не раз замечал, как Гуан засыпает на его кровати, укрывшись чужим плащом, который казался слишком большим для тонких плеч юноши. Тусклый свет свечи рисовал мягкие тени на его спине — изгибы шеи, пряди светлых волос, ровное, почти беззвучное дыхание, которое казалось самым хрупким и важным в мире.

Каждый раз, когда Инхао смотрел на него, в груди что-то сжималось от чувства, будто он держит в руках хрупкий сосуд — стоит только дотронуться, и всё может рассыпаться. Он боялся сделать этот шаг, боялся разрушить то, что было едва начавшимся, поэтому не тянул руку к нему.

Он просто лежал рядом, погружённый в тишину, которая говорила больше слов, чем любые признания. Смотреть на него было актом любви и страха одновременно — страхом потерять то, что, казалось, только что вернулось к жизни. И в этот тихий, почти священный момент они были вместе — двое, связанных не прошлым, а настоящим, не обязанностями, а нежностью.

А однажды, глубокой ночью, когда весь дом погрузился в тишину и только редкие вздохи и шелест ветра за окнами наполняли пространство, Гуан вдруг повернулся во сне. Его движение было мягким, почти неощутимым, но в тот момент сердце Инхао замерло. Голова Гуана опустилась на его плечо, и даже во сне он казался невероятно уязвимым, словно доверял без остатка.

Сквозь сон, тихо и неясно, Гуан пробормотал слова, которые разбили все защитные стены Инхао:

— Ты больше не холодный. Это хорошо.

Эти простые, почти незаметные слова были как тепло, что растаяло внутри долгой зимы души.

Инхао сжал глаза, позволяя себе почувствовать это тепло — тепло живого человека рядом, не бога, не носителя проклятого цикла, а просто человека, который устал бороться, устал скрываться и жаждал простого покоя и любви. В эту ночь он впервые позволил себе поверить, что достоин быть любимым — таким, какой он есть, со всеми ранами, страхами и надеждами.

Он почувствовал, как в груди сжимается то, что можно назвать надеждой, едва рождающейся, но несломленной. И, лежа с головой, которой коснулся сонный Гуан, Инхао понял: иногда просто быть рядом — уже победа.

Они стали ближе — почти незаметно, но неотвратимо. Гуан начал дотрагиваться до Сюань Си всё чаще, и эти прикосновения были лёгкими, словно дуновение ветерка, едва ощутимыми, но глубоко запоминающимися. Казалось, он будто заранее знал: его не оттолкнут, не отвергнут. Это не было навязчивостью или навязчивым вниманием — скорее мягкой уверенностью, спокойствием, которое приносили только самые близкие.

Он клал руку на его плечо, когда смеялся над своими шутками, касался ладоней, когда помогал Сюань Си завязывать ремни на одежде или усмирять пряди волос, убегающие на лицо. Иногда Гуан мягко касался щеки собеседника, словно случайно, но пальцы задерживались на коже на долю секунды дольше, чем это требовалось — и этого было достаточно, чтобы сердце Сюань Си пропускало удар.

Сюань Си не отводил глаз. Не отстранялся. Впервые за долгое время он позволял себе ощущать это — присутствие, которое пульсировало внутри, заставляя каждую клетку замирать в ожидании. Страх был — он жил в глубине, прятался в темных уголках сознания, но его сила меркла рядом с этим теплом, с этим светом, который тихо разгорался в его душе.

Его внутренняя тьма перестала шептать угрозы и проклятия, стала тихой и безмолвной, словно понимала: пока он здесь, пока этот человек рядом — всё не так страшно, и можно позволить себе жить, дышать, чувствовать.

Они не говорили об этом вслух. Не произносили слов, которые могли бы разрушить хрупкую ткань их нового мира. Не давали обещаний, не строили планов — всё было слишком свежим, слишком ранимым, чтобы открываться полностью. Их молчание было наполнено тайной, непроизнесённой надеждой и осторожностью.

Но однажды, когда солнце уже клонилось к закату, а небо плавно переходило из золотистого в глубокий синий оттенок, тёплый вечер наполнял воздух особенной тишиной. Они сидели на небольшом пятачке у края деревни — где ветер ласково колыхал листья, а вдалеке слышался тихий шум леса. Гуан, не поднимая глаз, с лёгкой робостью в голосе спросил:

— А если я останусь рядом, ты не выгонишь?

Сюань Си остался неподвижен. Его взгляд был устремлён вдаль, словно он пытался увидеть сквозь пространство и время, попытаться понять, насколько далеко они готовы пойти вместе. Мгновения растягивались, наполняясь невысказанным страхом и надеждой.

Только после долгого, выстраданного молчания он тихо, почти шёпотом выдохнул:

— Нет.

Больше он не сказал ни слова, но не нужно было. Жули Гуан осторожно, но твёрдо взял его за руку. Это касание было простым, без лишних слов — но в нём заключалась вся сила их молчаливого согласия. В его руке было тепло, которое Сюань Си не знал, как долго искал, но уже не хотел отпускать.

Этот момент — тихий, почти незаметный для внешнего мира — стал для них обоих началом чего-то нового. Без страхов и иллюзий. Просто присутствие. Просто жизнь. Просто взаимная опора в мире, где всё когда-то рушилось.

Сначала это были лишь обрывки — как крохотные осколки разбитого зеркала, отражающие кусочки чужой боли. Сухая трава под ногами, будто проклятая и пропитанная кровью, слипалась в комки, хрустит под ногами, словно поминальный хруст. Небо — багровое, раскалённое, как открытая рана, не закрывающаяся веками, словно весь мир разрывали изнутри и выставили наружу на всеобщее обозрение.

Шум не был голосами — это был безумный гул тысяч шагов, которые неслись к краю мира, к пропасти, с которой уже не было возврата. Звуки казались далёкими и одновременно близкими — эхом старой катастрофы, которую невозможно было забыть.

Гуан просыпался внезапно, словно его буквально выталкивало из глубокой темноты сна — холодный пот стекал по лбу, а руки дрожали, будто от долгого забвения вернулся страх, который невозможно сбросить. Он резким взглядом осматривал комнату — крыша оставалась на месте, стены знакомы, знакомы и звуки зимы за окном, и запах риса с кухни, что проникал сквозь трещины в двери.

Всё было привычно, словно мир остался прежним, всё было спокойно, но внутри — зияла дыра, наполненная жуткой дрожью и тревогой. Будто его вытряхнули из прошлого, которое он никогда не жил, но которое теперь жило в нём — чужое, но неотъемлемое. Прошлое, что тянулось, как цепь, сковывая душу и не давая дышать. И каждый раз, просыпаясь, он ощущал эту боль заново — болезненную, живую, не отпускающую.

Потом пришёл мавзолей — внушительный и холодный, словно белый исполин, высеченный из самого мрамора вечности. Его стены блистали под слабым светом, отражая пустоту, которая казалась бездонной. Внутри — абсолютная тишина, словно время остановилось, а пространство замерло в ожидании чего-то невозможного.

Там, в центре, лежал он сам — но не такой, каким был сейчас, с растрёпанными светлыми волосами и следами грязи на локтях, а другой — моложе, с бледной кожей, безжизненным, словно сдувшийся, но всё ещё сохранивший тонкий отблеск былого света. Его лицо было спокойно, но пусто, словно застывшее в моменте между жизнью и смертью.

И рядом — стоял кто-то в чёрном, фигура окутанная мраком и печалью. Его глаза были наполнены такой глубокой и невыносимой болью, что от одного взгляда хотелось сжаться, скрыться, спрятаться от этого безысходного чувства. Этот взгляд не требовал слов — он говорил о любви, но не о той, что согревает и вдохновляет, а о любви, из которой уже ушла жизнь, оставив после себя лишь холодную тень смерти.

Гуан не слышал слов, но чувствовал каждое вздох, каждое движение этой безмолвной сцены, как если бы сердце его разрывалось вместе с этой древней болью. Это была любовь, столь глубокая и трагичная, что в ней не осталось места ни для надежды, ни для света — лишь бесконечное, безмолвное прощание.

Он просыпался в холодном поту, тело дрожало, а дыхание резало лёгкие, словно острый нож. Долго сидел, прижавшись спиной к грубой каменной стене комнаты, в которой не было ни тепла, ни покоя. Глаза жгло воспоминание, будто тень того человека всё ещё нависала над ним, не давая дышать.

Он пытался выстроить цепочку — кто этот человек? Откуда это мучительное чувство тоски, сжатия в груди, которое появлялось, едва он вспоминал взгляд, полных боли и неизбывной любви? Но ответ ускользал — словно пелена густого тумана окутывала память, не позволяя ясности войти в сознание.

Этот взгляд преследовал его и днём, и ночью. В тишине пустой комнаты, в шуме шагов на улице, в шелесте ветра. Он ощущал, как сердце будто сжимается в кулак, заставляя забыть о тепле, о настоящем, чтобы вновь погрузиться в холод давно ушедших мгновений. Каждый раз, когда глаза закрывались, в мыслях всплывал тот человек — с болью, которой не было конца, и любовью, потерянной между мирами.

Он не рассказывал Сюань Си. Не знал, как начать, да и стоило ли? Какие слова смогут передать ту горечь и страх, что сжимают грудь каждый раз, когда тени прошлого наворачиваются в голове? Как объяснить, что он видит — не просто воспоминания, а будто заново переживает всё: огонь, разрывающий дома, крики, разрывающие тишину, и эту безумную беспомощность, когда сердце медленно наполняется кровью и одновременно опустошается.

Он боялся, что если расскажет — мир, который пытается построить сейчас, рухнет в прах. Что тот, кого он так осторожно впускает в свою жизнь, исчезнет, словно призрак, оставив только холод и пустоту.

Каждый раз, когда Сюань Си смотрел на него с вопросом в глазах, он только молчал, опуская взгляд, словно боялся, что слова застрянут в горле, а правда ранит сильнее, чем пламя, которое он пытался забыть. Потому что как можно объяснить — что кто-то кричит твоё имя в дыму, а ты не можешь повернуть голову? Что это имя — последнее, что связывает тебя с жизнью, но ты обречён смотреть только в пустоту?

Но внутри всё сильнее крепло ощущение: он уже знал Сюань Си. Уже любил. Уже умирал ради него. Эти чувства не были новыми — они словно прожитые страницы из другой жизни, где каждая боль и радость оставили глубокий след в душе. Они звучали как тихий эхо, которое всё громче звучало в его сердце, наполняя его теплом и одновременно трепетом.

И теперь, когда тот рядом — тишиной, взглядом, тёплой чашей риса, молчаливым присутствием — внутри всё дрожало от желания остаться. Каждый момент, проведённый вместе, казался бесценным даром, светлым островком в море сомнений и страхов. Это была нежная магия, не нуждающаяся в словах, но сильнее любого заклинания.

Он ловил каждое движение Сюань Си, как будто это был последний миг, чтобы впитать тепло его присутствия. Сердце билось быстрее, а мысли путались, потому что оставаться рядом — значило бороться с прошлым, со страхами, с неизбежностью, но именно это желание стало для него якорем в бушующем океане. Он больше не хотел убегать. Хотел только быть. Хотел, чтобы этот момент длился вечно — чтобы наконец перестать терять и начать жить.

Он смотрел, как Сюань Си спит на боку, спокойно, впервые без боли на лице — без той тяжести, что раньше скребла в его глазах, оставляя следы усталости и горечи. В этом тихом, незаметном дыхании он видел что-то большее, чем просто сон — видел надежду, редкую и хрупкую, словно лёд, который ещё не тронуло весеннее солнце.

И думал: «Если ты тот, кого я терял, я больше не отпущу». Эти слова звучали в голове как тихий обет — обещание, сложенное из множества утрат и мучительных воспоминаний. Даже если память пуста, даже если прошлое скрыто под завесой забвения, даже если мир вокруг кажется зыбким и нечётким — он чувствовал в глубине души неоспоримую истину.

«Даже если сам не помню, за что ты сжигал мир. Даже если всё это неправда». Здесь не было места сомнениям — только чистое ощущение, которое не требует доказательств. Потому что чувство — было настоящим. Искренним и необъяснимым, как дыхание ветра или тепло, пробивающееся сквозь холод.

И этого было достаточно. Достаточно, чтобы продолжать идти вперёд, чтобы оставаться рядом, чтобы не отпускать. Пусть даже завтра начнётся новая борьба, пусть даже прошлое вновь придёт с бурей — сейчас, в этот момент, они были вместе. И это было главное.

Снег давно сошёл, растаяв в утреннем солнце, оставив за собой влажные следы и легкий запах земли, который заполнял воздух над северными холмами. Трава поднималась зелёными, яркими перьями, медленно расправлялась после долгой зимней спячки, и даже ветер стал мягче, не такой резкий и колкий, а словно дышал вместе с миром, готовясь к пробуждению.

Гуан всё ещё жил рядом — его шаги были привычным звуком в доме и дворе, лёгким эхом жизни, которая постепенно возвращалась. Он ловко лазил по крыше, помогая чинить старые, потрескавшиеся доски, ставя новые гвозди и укладывая свежую солому. Его руки были покрыты мелкими царапинами и заусенцами, но взгляд оставался весёлым и сосредоточенным. Сюань Си замечал, как в работе Гуана просыпалась та самая живая энергия, которая казалась такой далёкой во времена зимней стужи и одиночества.

Ворота к усадьбе тоже обрели новый вид — крепкие бревна, аккуратно отполированные и скреплённые железными скобами, что стали надежным барьером не только от непогоды, но и от тревог, что прежде нависали над их домом. Гуан нёс материалы, поднимал тяжёлые балки, и иногда, смущённо улыбаясь, замечал, как лепёшки у него снова падают по дороге с базара. Эти забавные мелочи вызывали у Сюань Си лёгкую улыбку — такая простая, почти детская радость, которую он не чувствовал уже долгое время.

По вечерам Гуан всё чаще садился рядом с Сюань Си, словно так и должно было быть с самого начала. Они сидели на старой скамье у дома, смотрели на потухший горизонт, где небо смешивалось с темнеющей травой, и молчали — но это молчание было наполнено смыслом. Было ощущение, что так они читали друг друга без слов, понимая, что за годы разлуки и потерь им снова дано быть вместе, и этого достаточно.

Иногда Гуан тихо рассказывал о деревенских новостях, шутил, поднимая настроение, и даже когда просто сидел рядом, он излучал тепло, которое растапливало лёд внутри Сюань Си. И хотя слова не всегда были нужными, эти моменты стали для них обоих маленьким островком спокойствия в мире, который всё ещё оставался полон шрамов и теней прошлого.

Иногда он молчал, погружённый в свои мысли, словно пытался унять внутри бурю, которая не давала покоя. Его глаза становились задумчивыми, взгляд терялся где-то вдали, и в эти моменты казалось, что весь мир сжимается до одного тихого вздоха, наполненного невысказанным. А иногда он болтал без умолку, слова лились быстро и непрерывно — о мелочах, о детях, о деревне, о шутках, о ветре, что носил запахи весны. Эти разговоры казались случайными, но, может, именно в них прятались те самые мосты, что соединяли их души.

Но были и другие моменты — самые острые, самые тревожные. Тогда он задавал вопросы, от которых у Инхао сжималось дыхание, будто ледяная рука сжимала горло и не давала вздохнуть. Эти вопросы прорывались сквозь долгую тишину, проникали в самые глубины, будили призраков прошлого, которые Инхао так старательно прятал.

Однажды, когда день выдался особенно тихим, и солнечные лучи мягко рассеивались по карте земель, разбросанной на столе, Сюань Си сидел, тщательно изучая линии и метки, пытаясь выстроить планы на будущее. Вдруг сзади раздался лёгкий звук — кто-то подошёл и прислонился плечом к стене. Это был Гуан. Он стоял спокойно, расслабленно, но в его голосе сквозила лёгкая неуверенность, словно он собирался сказать что-то важное, но боялся.

— А ты веришь в... реинкарнацию? — тихо, едва слышно, произнёс он, будто боясь нарушить хрупкое спокойствие момента.

Сюань Си не сразу обернулся. Внутри его будто ударила рябь — внезапный холод, который пробежал по коже и спустился в самое сердце. Медленно отложив кисть, он вздохнул, чувствуя, как каждый мускул напряжён, как старые раны затаили боль. Он встретил взгляд Гуана, который был полон тревоги и ожидания.

— С чего ты вдруг? — тихо спросил он, стараясь не выдавать волнения.

В комнате повисла пауза — словно весь мир задержал дыхание. Гуан опустил глаза, потом снова посмотрел на Сюань Си, и в его взгляде промелькнула глубина, будто он пытался найти ответы на вопросы, которые давно не давали ему покоя.

Эти слова — простые, но наполненные смыслом — всколыхнули в обоих что-то древнее и неизбывное. Вопрос о реинкарнации был не просто философским — он был о них, о прошлом, о том, что связывало их души через время и пространство, через жизни и смерти. И в этот момент, сидя рядом, они поняли, что уже не могут бежать от того, что между ними есть.

— Да так, — пожал плечами Гуан, стараясь говорить легко, хотя в голосе проскальзывало напряжение и неуверенность. Он смотрел в пол, словно пытаясь найти правильные слова, чтобы не испугать собеседника и в то же время рассказать всё, что не давало ему покоя. — Просто... мне снятся вещи. Очень странные. Места, где я никогда не был, люди, которых никогда не встречал, — всё кажется настолько живым и ярким, что кажется, будто это не сон, а воспоминание. Иногда я даже запахи ощущаю. Запах крови, пылающего огня, влажных каменных стен, которые будто впитали тысячи тайн и горя. Особенно часто снится мавзолей — огромный, белый, холодный, такой, что кажется, что в нём погребено не только тело, но и душа.

Он сделал паузу, глядя на Сюань Си, словно пытаясь прочесть в его лице ответ. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине и редкими ударами ветра за окнами. Ждал — ждала и душа, и разум.

Сюань Си медленно выпрямился, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от карты на столе. Его голос был спокоен, но в нем звучала внутренняя сталь, накопленная годами борьбы с самим собой.

— И?

Гуан задержал дыхание, словно боясь, что слишком громкий звук может разрушить хрупкую нить, связывающую их в этот момент.

— И иногда... — его голос стал едва слышимым, как будто он шептал, чтобы не отпугнуть воспоминания, — я вижу тебя. В этих снах, в этих местах. Но не таким, как сейчас. Другим. Тяжёлым. Ближе. И больнее.

Он замолчал, не в силах продолжать, потому что слова тяжело ложились на язык. Это было признание, которое ломало стены молчания между ними, вскрывая раны, которые ещё не зажили.

Тишина повисла в комнате, словно густой туман, который невозможно было разогнать ни словами, ни движением. Она была тяжёлой и вязкой, словно мед, который прилипал к каждой мысли, к каждому вдоху. Время словно остановилось — или растянулось, вытягиваясь в бесконечное мгновение, наполненное безмолвным напряжением.

Сюань Си медленно повернулся, и их взгляды встретились. В этих глазах — глубоких, тёмных, одновременно усталых и живых — читалась вся история, вся боль и вся надежда, накопленные за бесчисленные циклы их жизней. Они были как два зеркала, отражающие друг друга, одновременно знакомые и загадочные, словно увиденные впервые.

В тот короткий миг — слишком короткий, чтобы поймать его словами, но слишком важный, чтобы забыть — Инхао ощутил, как внутри него разгорается тихий, но неукротимый огонь. Желание вырваться наружу, выговорить всё, что копилось внутри, — всё, что было слишком больно, чтобы молчать.

«Ты — Ливей. Я — Инхао. Мы снова здесь. И, может быть, теперь у нас есть шанс.»

Но слова остались невысказанными. Лишь лёгкая дрожь пробежала по губам, едва заметная искра в глубине души.

Но Сюань Си отвернулся, будто пряча в себе бурю, которую боялся выпустить наружу. Его голос прозвучал ровно, слишком спокойно, словно он пытался убедить не только Гуана, но и самого себя:

— Не стоит придавать значение снам, — произнёс он тихо, но твердо. — Ум устал — вот и рисует чепуху.

В комнате повисла пауза, тяжелая и холодная. Гуан внимательно смотрел на него, словно пытаясь заглянуть за маску спокойствия, которая казалась слишком натянутой.

— Даже если это не чепуха? — осторожно спросил он, почти шёпотом, словно боясь разбить то хрупкое пространство между ними.

Сюань Си сделал глубокий, медленный вдох, в котором было больше горечи, чем спокойствия.

— Даже если, — ответил он холодно, почти безэмоционально. — Реинкарнации — красивые сказки. Они украшают нашу жизнь надеждой, но они не делают нас теми, кем мы были. Мы не возвращаемся назад. Мы — другие.

Его голос стал тише, он словно разговаривал с кем-то, кто далеко и не в этом мире.

— Ты не он. И я — не тот, кем был раньше.

Слова висели в воздухе, словно холодный ветер, проходящий сквозь щели старого дома. Гуан молчал. Он смотрел на Сюань Си долго — глазами, полными сожаления и понимания, которые нельзя было выразить словами.

Наконец он тихо кивнул, принимая безоговорочно то, что услышал.

— Ясно, — произнёс он едва слышно.

И не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл, оставив за собой тишину, в которой не было привычной шутки, не было лёгкости, которой он обычно прикрывался. Был лишь холодный отзвук уходящего шага.

А Сюань Си остался один в комнате, стоял у старинной карты, развёрнутой на массивном дубовом столе. Его глаза были устремлены на линии границ и горы, но мысли давно ушли далеко за пределы бумаги. Ладони сжались в кулаки так крепко, что в пальцах застучали костяшки, словно отчаянно цепляясь за что-то невидимое.

Он солгал. И сделал это не из страха быть раскрытым, не из боязни потерять контроль или показать слабость. Нет — он солгал из глубокой, подлинной боязни повторить прошлое, которое приносило лишь боль. Из страха вновь пройти через те же мучения, те же утраты, те же безжалостные циклы, от которых он уже устал до предела.

Он знал: если откроется правда, если Гуан узнает, кем он был раньше, история может повториться. И он не был уверен, что выдержит ещё одну потерю. Боль разлуки, мучительные воспоминания, ощущение провала — всё это заставляло его сердце сжиматься, как будто каждый раз кто-то заново пытался вырвать его из жизни.

И потому он решил — пусть Гуан останется просто Гуаном. Тем молодым человеком с озорной улыбкой, с яркими глазами, с теплым смехом, который умел приносить свет в самые мрачные уголки провинции. Пусть он останется тем, кто живёт настоящим, кто смеётся, кто заботится, кто прост и искренен.

Пусть не знает ни о тенях прошлого, ни о тяготах души, которые давят на Сюань Си. Пусть его мир будет светлым и живым — без темных шрамов и без тяжёлого бремени забытой любви.

Он выдохнул, медленно отпуская кулаки, и впервые за долгое время почувствовал, как нечто холодное и жестокое начинает таять внутри. Но страх остался. Страх, что однажды правда всё равно всплывёт — и тогда ничто уже не сможет остановить поток боли.

Пока же — лучше пусть всё остаётся так. Пусть Гуан смеётся. Пусть живёт. И пусть эта простая радость станет для них обоих маленьким спасением в мире, где прошлое не даёт покоя, а будущее — ещё не написано.