Глава 27
Фунбао.
Стоит.
Ни шагу. Ни жеста. Ни тени движения.
Он не поднимает руку. Не активирует защиту. Не зовёт на помощь.
Он просто смотрит. Спокойно. Выжидающе. Слишком ровно для того, кто оказался между двумя заклинателями, между тьмой и смертью, между той гранью, за которой всё рушится.
Хао Синь чувствует, как в нём поднимается не страх. Не паника. Не ужас.
А ярость. Чистая. Резкая, как хлыст. Горячая, как лава. Она вспыхивает в груди, будто бы в ответ на то, что он не хотел увидеть — но увидел.
Он смотрит на Фунбао.
В глаза. В эти глаза, которые он знал. Доверял. Искал.
И вдруг — впервые — по-настоящему видит.
Не слугу. Не союзника. Не того, кто шепчет под покровом ночи и держит руку на клинке ради общей цели.
Он видит человека.
Холодного.
Сдержанного.
Невозмутимо спокойного — как будто всё, что происходит сейчас, не удивляет его вовсе.
Фунбао не шевелится.
Не прячет взгляда. Не делает и попытки притвориться.
Он просто стоит.
Как будто всё это — ловушка. Как будто всё — было решено заранее.
Как будто так и должно было быть.
И в ту секунду Хао Синь понимает: его обманули.
Не враги.
Свой.
Двадцать шестой удар. И всё замирает.
Колокол отзвучал гулко, будто жалобно — последний раз. Волна звука скользнула по воздуху, разрезала тишину и растворилась. На помосте — ни одного слова, ни движения. Всё будто остановилось. Тела не двигались, лица — выдохлись. Воздух застыл. Маг мёртв. Щит — цел. Император жив. А Инхао — один.
Он стоял, пошатываясь, сжимая кинжал, покрытый кровью до рукояти. Она стекала по пальцам, капала на пол, впитывалась в доски, оставляя липкую тень. Дыхание было рваным, горло — пересохшим. Он чувствовал, как трясутся руки, но не отпускал. Хотя уже знал: всё. Клинок больше ничего не решает. Его цель не пала. Его мир не изменился. Он остался там же — в клетке, только без ключа.
Император Лан Шуйсян поднялся. Без страха, без спешки. Он ступал спокойно, будто вышел прогуляться по саду, а не пережил покушение. Лицо его было безмятежным, почти скучающим. Голос — мягким.
— Глупо, — сказал он. — Ты ведь знал, что это не сработает.
Он сделал ещё один шаг, подошёл ближе. Его взгляд скользнул по телу убитого мага, по изломанным линиям магического круга, по трещинам, что едва коснулись защитного барьера. Всё это — зря.
— Так тщательно готовиться... — он качнул головой, как отец, упрекающий упрямого сына. — И не просчитать самое простое.
Он повернулся, медленно, почти лениво. Взгляд его упал вниз, к краю лестницы. Там стоял Фунбао. Тот же человек, что держал свечу в тени. Тот, кто знал пароль, знал знак, знал время. Тот, на кого Инхао смотрел с верой, как на брата.
Император улыбнулся. Не холодно. Не зло. Просто как знал.
— Верен до последнего. Молодец. Даже я не знал, кого ты предашь первым — его или себя.
Фунбао молчал. Он не опускал глаз, но и не поднимал голову с вызовом. В его лице не было ни торжества, ни раскаяния — только тусклая, серая пустота, как будто все эмоции давно ушли, оставив тело работать по памяти. Он стоял, будто не в зале, а где-то внутри себя, в той точке, где уже не ждут прощения.
— Он сам всё сделал, — сказал он наконец. Голос был хриплым, сдавленным. — Я только был рядом.
Инхао не пошевелился. Он стоял, как вкопанный, будто даже дыхание удерживалось в горле. Руки дрожали. Клинок в пальцах остыл. Он смотрел на них обоих. На Императора — и видел не человека, а стену. Символ того, чего не сломать, что не изменить. Он был как трон, на котором сидела судьба. Не добрее, не злее — просто непобедимая.
А потом он посмотрел на Фунбао. И увидел не соратника, не врага — тень, осколок, отблеск. Как будто память дала трещину, и сквозь неё он увидел не лицо предателя, а — его. Ливея. Не того, которого он знал здесь, сейчас, а другого. Из прошлой жизни. Того, что смеялся, бежал по траве, держал его руку в темноте.
Он не сказал ни слова. Потому что внутри уже не было слов. Всё, что можно было прокричать, он прокричал раньше — во сне, в крови, в той долине, где впервые ощутил, что теряет себя.
И только одна мысль вспыхнула — тусклая, как уголь в пепле. Это Ливей. Это он. Это ты, Ливей. Ты, забывший. Ты, переродившийся. Ты, предавший дважды. Ты... всё ещё жив.
Где-то глубоко в сердце эта мысль забилась. Её было почти не слышно. Но она осталась. Не как надежда. Не как ненависть. Просто как факт. Как рана, которая не закрывается.
Император повернулся обратно к нему. В его движении не было спешки, только холодное, выверенное спокойствие человека, который всё знал заранее. Он посмотрел на Инхао, как смотрят на неполадку в часах — не с гневом, а с усталой неизбежностью.
Скорбно покачал головой, будто не выносил того, что ему, великому правителю, приходится делать такие вещи.
— Инхао, племянник Империи, мастер, воин, заклинатель, — начал он, словно произносил список заслуг перед приговором. — Обвиняется в попытке государственного переворота, заговоре, убийстве при исполнении и использовании запрещённой магии.
Пауза. Глубокая, выверенная. Как в театре, перед последним актом. И потом — лёгкая, почти добрая улыбка.
— Казнить. До заката.
Он махнул рукой, будто развеивая пыль, и уже обратился к охране:
— Немедленно. Без лишних слов.
Фунбао стоял чуть в стороне. Но теперь шагнул вбок, будто освобождая дорогу. Не преградил, не помог. Просто отступил. И этого оказалось достаточно, чтобы всё стало ясно.
Инхао опустил кинжал. Не бросил — просто отпустил. Лезвие с глухим звуком ударилось о камень, и замерло. Он не смотрел ни на Императора, ни на Фунбао. Только вперёд. Куда-то, где уже не было будущего.
Когда стража схватила его за руки, он не сопротивлялся. Он позволил им делать с собой всё, что требовалось, словно тело больше ему не принадлежало. Только губы шевельнулись. Тихо. Без ярости. Без горечи.
— Спасибо, что не солгали в конце.
Никто не ответил. Но, возможно, в этом и была правда. Этого было достаточно.
Его уводили — через колоннаду, мимо арок, где резной камень блестел от солнечного жара, через толпу, сквозь шелест тканей, сбившееся дыхание и крики потрясённых жрецов, что стояли на коленях, не зная, кому теперь молиться.
Стража держала его крепко, но не жёстко, будто и они чувствовали: не стоит прикасаться больше, чем нужно, к тому, кто уже не принадлежит живым.
А он шёл. Шёл с прямой спиной, но пустым взглядом. Словно шагал не по плитам дворца, а по узкому мосту, перекинутому через пропасть. Словно всё уже случилось. Словно он давно за чертой — и просто догоняет свою смерть.
Он не смотрел по сторонам. Не искал лиц. Не звал никого.
Он знал.
Он знал, что Фунбао — это он. Дважды предатель.
Он — тот, кто когда-то умер, а потом вернулся. Тот, кто держал за руку, смеялся у огня, учил амулеты, шептал "всё будет хорошо". Он был Ливеем. А теперь стал этим.
Фунбао не делал ни шагу. Не обернулся. Не посмотрел. И именно это было хуже любых слов.
Инхао не чувствовал гнева. Уже нет. Только ледяное знание, которое расправилось внутри, как тень с крыльями: тот, кто спас его тогда — теперь привёл к плахе.
И всё-таки... он не жалел. Потому что любовь — это не всегда путь к спасению. Иногда это дорога к краю.
Темница была низкой, сырой, с потолка сочилась вода. Каменные стены давно обросли мхом, а пол хлюпал под босыми ногами, будто впитал в себя сотни лет одиночества. Запах плесени вперемешку с горечью пепельной печати душил — он въелся в дыхание, в кожу, в память. Свет падал сквозь решётку в потолке, узкими, чёткими линиями. Он будто чертил по полу карту — сеть, в которую сам Инхао когда-то добровольно вошёл. Теперь выбраться из неё было невозможно.
Он сидел у стены, прислонившись плечом к шершавому камню. Руки лежали на коленях. Дыхание было ровным. Слишком ровным. Как у человека, который давно перестал надеяться. Его взгляд был устремлён в пустоту. Он не спал. Не ел. Он просто ждал. Без злости. Без мольбы. С молчаливым принятием. Он знал, что час близок.
Когда зазвенели ключи и скрипнула дверь, он не вздрогнул. Не поднял голову. Не потребовалось — он уже знал, кто это. Он знал по дыханию. По пустоте за порогом. По внутреннему звону, пробежавшему по костям.
— Ты пришёл, — сказал он.
Голос прозвучал спокойно. Почти приветливо. Как будто между ними не было предательства, не было крови, не было двадцати шести ударов колокола. Только ночь. Только двое. Только старая история, в которую они оба не поверили бы, увидев на бумаге.
Фунбао вошёл медленно. Закрыл дверь за собой. Движения были неуверенными. Он остановился в середине камеры — не подошёл ближе, не сел, не потянулся рукой. Просто стоял, будто боялся потревожить. Или — будто уже знал, что прощения не будет.
Инхао поднял взгляд. Его глаза были тусклыми, но в этой тусклости жила память. Он смотрел долго. Молча. Будто пробирался сквозь лицо перед ним — вглубь, в толщу времени, в ту жизнь, где человек напротив звался иначе. Где он улыбался иначе. Где не знал, как предавать.
— Ты ведь даже не вспомнил меня, — сказал он наконец. Голос был ровным, почти мягким. — Но всё равно снова меня убил.
Фунбао сжал пальцы. Он не отвёл взгляда. Он не отвёл взгляда, и в этом было всё — и мука, и растерянность, и вина. На лице не было гнева. Только тень боли. Такой, которая прорастает изнутри, медленно, годами. Такой, которую не видно до тех пор, пока не становится поздно.
Он хотел что-то сказать. Слово начало рваться с губ, но не долетело. Осталось в горле. Умерло. Он просто выдохнул:
— Я...
И не смог продолжить.
Инхао покачал головой. Не резко. Почти ласково — как человек, который больше не ждёт объяснений. Который уже всё понял.
— Не надо, — тихо сказал он. — Я всё понял. Уже тогда, на помосте.
Он опустил глаза. В угол камеры, где играла пыль в солнечных пятнах. Губы едва дрогнули.
— Это не ты предал. Это ты... стал другим.
Он посмотрел в сторону, на стену.
— А я всё ещё ищу в тебе того, кто меня держал за руку, пока мы шли в столицу.
Инхао говорил спокойно, будто рассказывая что-то давнее, забылось-как-бы, но всё ещё живущее в нём. Его голос не обвинял, не дрожал, он просто шел изнутри — такой же тёплый, как воспоминания, и такой же горький.
— Того, кто смеялся, когда я оживлял бумажных птиц. Кто падал со скамейки в пруд и вытаскивал меня за собой. Кто говорил, что боится высоты, но карабкался на крышу, лишь бы я увидел восход.
Он замолчал. Слишком много всего не хотелось произносить вслух. Потому что каждое слово рвало. Потому что он знал — тому, кого он зовёт, больше нет.
Тишина повисла между ними, как заклятие.
— Знаешь, — продолжил он, чуть тише, — я всю жизнь думал, что предательство — это выбор.
Он говорил и сам себе, и Фунбао, и прошлому, которое теперь не вернётся.
— А теперь понимаю: предательство — это когда ты просто перестаёшь быть тем, кого я любил.
Фунбао опустил глаза. Его лицо словно застыло, но в этом спокойствии чувствовалась трещина — глубокая, искрящаяся внутри. Он хотел ответить. Он хотел сказать: «Прости».
Но не мог.
Он не знал, за что. Он не знал, кем был в той жизни, которую Инхао хранил, как святыню. Он чувствовал, что где-то был виноват, но вины не понимал. Он не помнил ни бумажных птиц, ни скамеек у пруда. Только боль, которая прорывалась из глаз этого человека. И которая внезапно стала его собственной.
Он сделал шаг назад. Словно между ними разом выросла пропасть.
— Я не знаю, кто ты, — прошептал он. — Но когда ты смотришь на меня так...
Он запнулся. Ресницы дрогнули.
— Мне становится стыдно.
Инхао кивнул. Без злорадства. Без торжества. Просто... принял.
— Значит, что-то всё же осталось.
Фунбао отвернулся. Он не мог больше стоять в этом свете, не мог больше видеть отражение в чужих глазах. Потому что это отражение было слишком живым. Слишком настоящим. Слишком... не его.
Он развернулся, открыл дверь.
Шагнул наружу, не сказав больше ни слова.
Шёл быстро, как от боли. Как от исповеди. Как от себя.
Дверь за ним захлопнулась.
Глухо. Окончательно.
И Инхао остался один. В последний раз. Темница снова наполнилась звуками — каплями, падающими с потолка, шелестом цепей, скрипом дерева за стеной. Но всё это звучало приглушённо, как будто он был не здесь, а где-то глубже, под землёй, где нет времени. Он сидел, не двигаясь, и чувствовал, как по телу постепенно растекается странное, неожиданное облегчение. Не радость, не покой — а именно облегчение. Как после долгой пытки, когда боль наконец отступает, не потому что исцелилась, а потому что исчез её источник. Боль предательства, изматывающая, пульсирующая под кожей, как кровь, исчезла. А с ней исчезло и ожидание — что он вернётся, что вспомнит, что скажет. Он больше не надеялся. Не тянулся душой к лицу, в котором не было того, кого он любил. И в этой тишине, выстраданной, выжженной, тяжелой — стало легче. Потому что тишина лучше. Лучше, чем пустая надежда. Надежда рвёт. Тишина — просто дышит.
Фунбао не спал. После темницы он вернулся в казармы. Всё вокруг было на своих местах: меч висел у стены — ровно там, где он всегда висел, бумаги лежали ровными стопками на столе, доспехи сияли в углу, как будто их только что отполировали. Он сам складывал их с утра. Всё было правильно, всё — по уставу. Только внутри было пусто.
Он прошёлся по комнате, не зная зачем. Встал, сел. Поднялся снова. Остановился у стены, провёл ладонью по рукояти меча, как будто тот мог ответить. Но клинок молчал. Как и всё остальное. И как он сам.
Что это было? Что случилось в темнице? Почему, глядя на этого человека, на Хао Синя, он чувствовал не просто жалость, не просто вину, а нечто такое, чему нельзя было подобрать имя? Словно он смотрел не на врага, не на осуждённого, а на... на кого-то, кого потерял. Давным-давно. Или — ещё раньше.
Эти слова. Этот взгляд. Эта тишина, давящая, как горечь несбывшегося. Он зажмурился. Лоб вспотел, будто от жара, но в комнате было прохладно.
— Это всё нелепо, — выдохнул он. — Сбои в памяти. Эмоции. Слишком долго рядом, слишком близко. Я не верю в реинкарнации.
Он сказал это почти с убеждением, но сердце билось, не соглашаясь. Где-то под ребром, в глубине, оно стучало, будто хотело спросить: «А если?.. Всё-таки?..» Он не знал, что хуже — признать это или продолжать отрицать. Он влюбился. Он знал это. Не с первого взгляда. Не с прикосновения. А тогда, когда увидел, как тот молчит. Как держит боль в себе и никому не показывает. Как будто его душа — древнее всего, что здесь есть. Он влюбился в Хао Синя. В этого молчаливого, упрямого, обречённого мужчину.
И именно за это теперь ненавидел себя.
Потому что всё, что он сделал — шаг за шагом — вело только к одному: он сам толкает его к смерти. Не кто-то другой. Не Император. Он. Своими руками. Своими решениями. И, может быть, это уже случалось. Может, он уже однажды это сделал. Уже однажды его предал. Уже однажды увидел, как он уходит — и больше не вернулся.
Он сел. Опустил голову. Закрыл лицо руками.
— Почему, — прошептал он, — почему, когда я смотрю в твои глаза, мне кажется, что я уже однажды потерял тебя?
Ответа не было. Только шорох бумаги на ветру и глухой удар сердца, которого никто не слышал, кроме него.
Темница была тише, чем мёртвый сад. Здесь не слышно было даже капель — только собственное дыхание, глухое биение сердца и где-то глубоко — шепот умирающей ци, что пульсировала под кожей, как затухающая искра. Инхао лежал на спине, не двигаясь. Камень под ним был холоден, как лезвие, но он его не чувствовал. Всё его тело будто отдалось на милость воспоминаниям, которых он не звал — они сами пришли.
В глазах — пламя. Оно не угасало, даже если он закрывал веки. Жгло изнутри, как память, как боль, как истина, которую невозможно забыть. Потому что он помнил всё. Не обрывками — ясно, отчётливо, до последней детали.
Он помнил, как Ливей стоял рядом с ним, когда всё рушилось. Помнил, как сжал его руку и не отпустил — даже когда стало ясно, что они окружены. Он не звал на помощь. Не просил пощады. Он не сопротивлялся.
— Я все еще... — только и сказал тогда. — Любою тебя.
А потом его столкнули. Просто оттащили и столкнули в самую гущу. В толпу оживших, искажённых мертвецов, что вырывались из расщелины, дышали гнилью и смертью. Инхао рванулся за ним, но было поздно. Он видел, как те тела сомкнулись вокруг Ливея, как исчез его силуэт, как вспыхнула кровь и раздался крик, уже не человеческий.
Он помнил. Как Ливей погиб. Без борьбы — но с достоинством. Он выбрал умереть за него.
И потом — пламя. Оно вспыхнуло, рвануло из его груди, как крик, который нельзя было сдержать. Ци вышла из-под контроля, разорвав всё вокруг. Он горел изнутри, и с ним горел мир. Он знал, что в тот момент впервые стал тем, кого теперь называли тёмным.
Он помнил, как умер. Он помнил, как любил.
Инхао открыл глаза. Каменные стены не изменились. Свет сквозь решётку остался прежним. Но по вискам катились слёзы. Тихо. Беззвучно. Как будто тело плакало само, без его воли. Он шевельнул губами, едва слышно прошептав в полумраке:
— Ты снова здесь. И ты снова... меня убиваешь.
Слова растворились в тишине, не встретив ответа. Он знал, что не услышит ничего. Но даже зная это — зная конец, зная боль, зная, что всё уже предрешено — он всё равно бы выбрал любить его. Снова. Без колебаний.