loss
Саске сидел в тишине у подножия старого храма, куда они вернулись после миссии с Боруто. Тишина ночи казалась густой и тяжёлой. Его мысли возвращались к услышанному — к тем обрывкам разговора Итачи и Киёми, к её спокойным, но холодным словам, к признанию, которое он так долго ждал и в то же время боялся услышать.
Он прикрыл глаза. Если бы я тогда узнал, — подумал он, — я бы возненавидел их обоих. Итачи, Киёми… я бы обвинил их в том, что они лишили меня всего. Я бы не смог понять, не смог простить. Я бы бросился в пропасть ненависти ещё быстрее.
Но теперь он был взрослым. Путешествия, бои, долгие годы, потеря и поиск смысла — всё это сделало его другим. Теперь он видел иначе. Видел глубину решений, которые в юности казались ему лишь предательством.
Вспомнилась Киёми, её мягкая улыбка, когда она тренировалась с Сарадой, как будто она была обычной наставницей, заботливой тётей. И Саске невольно сжал кулаки. В груди было тяжело.
— Ты молчала всё это время… — прошептал он, будто обращаясь к пустоте. — И даже теперь, когда я знаю, ты продолжаешь улыбаться, как будто ничего не произошло.
Но он понимал — Киёми действительно стала тем, кто вёл его. Пусть незаметно, пусть скрывая правду, но именно она направляла его, как когда-то Итачи. Она держала его на пути, где у него оставалась цель, а не лишь бездонная ненависть.
И от этого становилось ещё обиднее.
Они оба скрывали от меня. Итачи и Киёми. Они разделили между собой вину и тайну, а я жил в неведении…
Саске глубоко вдохнул ночной воздух, пытаясь проглотить ком, вставший в горле. Но несмотря на обиду, ненависть не приходила. Он слишком вырос, чтобы позволить себе снова утонуть в ней.
— Если бы я узнал это раньше, — прошептал он, глядя в небо, — я бы ненавидел тебя, Киёми. Ненавидел бы так же, как ненавидел Итачи. Но теперь… теперь я понимаю. Ты защищала меня. Ты вела меня.
Он закрыл глаза и на секунду увидел рядом Итачи — как в ту ночь, когда встретился с ним после долгих лет ненависти. И где-то за его плечом, словно тень, стояла Киёми: уставшая, но спокойная, как будто всегда готовая принять удар, лишь бы Саске остался жив.
Саске поднялся и прошептал:
— Я не прощаю. Но и не ненавижу. Вы сделали то, что должны были. И я всё равно пойду дальше.
Тишина ночи не дала ответа. Но в душе впервые за долгие годы он почувствовал не только тяжесть, но и лёгкое тепло.
Вечер в Конохе был тёплым и спокойным. Улицы уже почти опустели, только редкие фонари освещали дорогу. Киёми шагала рядом с Цунаде, чувствуя лёгкую усталость после дня, полного забот. Её волосы спадали на плечи, а в руке она крепко сжимала маленький амулет — память о Шисуи и Итачи.
Бар был почти пуст. Они уселись за низкий столик у окна. Цунаде молчала, медленно вращая в пальцах бокал с сакэ, а Киёми смотрела в свой напиток, не решаясь заговорить первой.
— Странно, — наконец сказала Цунаде, голос её был низким и усталым. — Мы победили. Война осталась в прошлом. А я всё равно… чувствую себя так, будто она продолжается.
Киёми чуть улыбнулась — мягко, но с болью.
— Война внутри нас не заканчивается, — прошептала она. — Даже если мир вокруг стал тише.
Они замолчали. Обе смотрели в окно, где мерцали фонари.
Цунаде, чуть нахмурившись, продолжила:
— Иногда я всё ещё вижу их. Дан улыбается… мой брат бежит впереди, кричит, чтобы я поспешила… а потом всё исчезает. И остаётся пустота.
Киёми опустила взгляд. Амулет в её ладони дрогнул от сжатия.
— У меня так же, — тихо сказала она. — Шисуи… он был моим оплотом. Он учил меня, держал рядом, защищал. А потом — его рука выскользнула из моей… и всё кончилось. Я кричала: «Не оставляй меня!», но он уже уходил.
Её голос задрожал, но она не дала слезам упасть.
— Потом был Итачи. Я думала, что хотя бы он останется. Но и его не стало. Я осталась одна… только атака, только миссии, только тьма вокруг. И если бы не друзья, которые держали меня, я бы сломалась.
Цунаде подняла глаза на Киёми. В её взгляде было что-то очень человеческое, простое, без маски легендарного саннина.
— Ты сильная, девочка, — сказала она. — Но я знаю, какой ценой.
Киёми улыбнулась — чуть криво, с усталостью.
— Сейчяс у меня есть близкие. Муж, дети, друзья… Я смеюсь вместе с ними, я живу. Но за этой улыбкой всегда будет боль. Боль, что нет Шисуи, нет Итачи, нет Нэджи, нет Джирайи. Каждый раз, когда я вижу новое поколение, их чистые глаза, я радуюсь… но сердце помнит, какой ценой это всё было куплено.
Они замолчали снова. Тишина бара была почти священной. Лишь лёгкий звон бокалов и редкие шаги за дверью напоминали, что жизнь продолжается.
Цунаде подняла бокал и тихо произнесла:
— За тех, кого мы потеряли. И за тех, ради кого мы всё ещё живём.
Киёми коснулась амулета на груди, как будто отвечая на невидимый зов. Потом подняла свой бокал и мягко добавила:
— И за то, чтобы дети, которые пришли после нас… никогда не знали этой боли.
Они выпили молча. За окном тихо кружились первые ночные мотыльки, а над Конохой светила луна.