Новенькая

Он развернулся и ушел в сторону здания, докуривая сигарету. Капитан наконец расслабил хватку. Он отстранился, чтобы посмотреть на меня. В его глазах теперь бушевала буря других эмоций: облегчение, гордость, и то самое, неостывшее возбуждение, которое моя рука еще помнила. После всего, что произошло я и муж вернулись обратно в квартиру. Лёня решил, что ему необходимо было поехать на работу срочно какой-то новый труп. Ради прикола я забрала то самое короткое платье, мне даже захотелось попробовать поиграть в нем с мужем. 

Короче что-то варить буду с этим костюмом, потом выброшу. Войдя в нашу комнату, я заперла дверь на ключ с тихим, но отчетливым щелчком. Капитан остановился посреди комнаты, его спина была напряжена. Я подошла к нему сзади, не касаясь, и почувствовала, как воздух вокруг него стал гуще, наэлектризованным. Затем, медленно, я обвила его талию одной рукой, а ладонь другой опустила вниз, натягивая ткань брюк, пока не нащупала твердый, напряженный валик. Я сжала его, не лаской, а требованием — полным, бесспорным владением. Из его груди вырвался тот самый, глубокий, животный стон — подавленный рык, который задрожал в его горле и отозвался вибрацией у меня в ладони.

- Капитан, - произнесла я тихо, губами почти у самого его уха. - Не двигайся.

Я отпустила его и отошла. Он замер, как вкопанный, только его плечи тяжело вздымались в такт дыханию. Я чувствовала его взгляд, горячий и тяжелый, на своей спине, пока шла к пакету, оставленный на кресле, который я оставила сразу как только закрыла дверь. Я достала оттуда аккуратно сложенное черное платье горничной — то самое. Ткань была холодной и скользкой. Повернувшись к нему, я смотрела прямо в глаза, медленно, нарочито снимая с себя его куртку, затем кофту, футболку и джоггеры. Каждый падающий на пол предмет был ударом по его самоконтролю. Платье облепило бедра, короткий подол открывал ноги. Я хочу играть. Я подошла и мягко, но неумолимо толкнула его на кровать. Он сел на край, его взгляд был на уровне моей талии, затянутой в черную ткань. Я встала перед ним, поставив ноги по обе стороны от его бедер, доминируя.

- Руки за спину, - приказала я ровным, безэмоциональным голосом. - Не касаться. Смотреть на меня.

Он выполнил. Его кисти сцепились за спиной, сухожилия выступили белым. Его взгляд, полный бушующего шторма, был прикован ко мне.

- Ты хотел видеть меня в этом? - спросила я, проводя пальцем от его подбородка вниз, по футболке, к пряжке ремня. - Когда все смотрели? Когда Свиридов слюни пускал?

- Ненавидел каждую секунду, - выдохнул он хрипло. - И сходил с ума.

- Молчать, - отрезала я. - Отвечать, когда спрашивают. «Хозяйка».

Губы его задрожали. 

- Хозяйка.

Я расстегнула его ремень, пуговицу, молнию. Звук был оглушительным. Он был полностью возбужден, пылал, и каждое его волокно дрожало от усилия не двинуться с места. Моя власть была абсолютна. Я взяла его за подбородок.

- Теперь ты будешь лежать. Смотреть. И получать только то, что я решу дать. Ты сегодня был очень непослушным. Очень нетерпеливым. Нарушал субординацию. Мешал работе. Теперь — отвечаешь. 

Я мягко толкнула его на спину. Он упал, глаза зажмурившись на секунду, затем снова открыл их, уставившись в потолок, челюсти сжаты. Я медленно, сохраняя зрительный контакт, задрала подол платья, обнажая кожу. Он проглотил воздух. Игра началась. Я доминировала полностью. Мои прикосновения были дозированными: то легкие, едва заметные поглаживания тыльной стороной ногтей по внутренней стороне его бедра, от которых всё его тело содрогалось; то резкие, властные хватки. Я приказывала: «Дыши ровнее». «Открой глаза». «Не стонать». 

Он подчинялся, но напряжение в нем росло, как давление в котле. Пот выступил на его лбу, мышцы живота ходили ходуном. Я видела, как он борется с собой, как его инстинкты рвутся наружу, сокрушая возведенные мной стены послушания. Это было красиво. Это было невыносимо. И я совершила ошибку. Власть опьянила меня. Видя его, этого гордого зверя, сломленного моей волей, что-то дрогнуло внутри. Не генеральское, не хозяйское — женское. Я наклонилась и, вместо очередного приказа, коснулась губами его шеи, чуть ниже уха. Это было нежное, почти жалеющее прикосновение. Искра. Капитан вздрогнул всем телом, но на этот раз содрогание было не от подчинения. 

Это был внутренний взрыв. Его глаза, когда он резко повернул голову, были дикими, безумными. Все часы страха, ярости, сдерживаемого возбуждения вырвались наружу одним рыком. Моё слово «Нельзя!» было сметено этим звуком. Его руки, до этого заложенные за спину, вырвались и впились в мои бедра, притягивая меня к нему с силой, не оставляющей сомнений. Он перевернул нас, и его вес, тяжелый и неумолимый, обрушился на меня. Платье задралось, превратившись в жалкий лоскут. Этот момент мне намного понравился больше, чем самой пытаться доминировать над ним. Всё-таки, когда мужчина доминирует это выглядит намного для меня чем-то большим.

- Довольно командовать, - прохрипел он прямо в губы мне, и в его голосе бушевала плотоядная ярость и торжество.

Его поцелуй не был поцелуем. Это было нападение, захват, пожирание. В нем не было нежности, только голод, долго сдерживаемый и теперь вырвавшийся на волю. Его руки срывали с меня остатки одежды с яростной нетерпеливостью. Я не сопротивлялась. Моё тело отозвалось на этот дикий захват сокрушительной волной ответного желания. Все мои правила, вся моя власть рассыпались в прах, сожженные этим пожаром. Я впилась ногтями в его спину, отвечая на его ярость своей, кусая его губы, его плечо, заглушая его рыки своими криками. 

Игра кончилась. Началась война. Война двух доминантов, двух стихий, которые не могли подчинить, а могли только столкнуться. Он диктовал темп теперь — стремительный, неистовый, почти болезненный. Но даже в этом он читал меня. Считывал каждую дрожь, каждый вздох. И когда волна накрыла меня, заставив выгнуться и закричать, он не остановился. Он пригвоздил меня к месту еще сильнее, и его собственное тело содрогнулось в немом, продолжительном рывке. 

Он издал звук — низкий, растянутый стон облегчения, торжества и конца битвы прямо мне в ухо. Мы рухнули. Сплетенные, мокрые, дышащие на двоих. Его вес всё еще давил на меня, и это было якорем в уплывающей реальности. Тишину рвали только наши хриплые, рваные вздохи. Прошла вечность, прежде чем он смог оторвать голову от моей шеи. Он смотрел на меня, и в его глазах буря утихала, сменяясь изумлением, вопросом. Я подняла дрожащую руку, провела тыльной стороной пальцев по его мокрой щеке.

- Бунтовщик, - выдохнула я беззвучно.

Он поймал мою руку, прижал к губам.

- Терпеть больше было нельзя, - его голос был разбитым. - Ты... перегнула палку со своей нежностью, хозяйка.

- Не перегнула, а загнула. Выражайся уже правильно.

Он перевернулся на бок, утянув меня с собой, и прижал к груди. Платье горничной бессильно болталось на мне, жалкая тряпка, напоминание о начале игры, которая закончилась полной капитуляцией — с обоих сторон. Но в этой капитуляции было больше честности и больше страсти, чем во всей нашей вымученной дисциплине. Мы заснули так, сплетенные, не победитель и побежденный, а просто — мы.

- Надо будет сжечь это платье, - проговорила отрывисто я, стягивая с себя данную вещь.

- Да, пожалуй выброси... А то я не многословен был, когда впервые тебя увидел в таком наряде.

- Так это же хорошо. Почти... я на проститутку была похожа в таком платье или на стриптизершу.

- У меня нет слов, одни эмоции.

- Зато ты со мной не соскучишься.

- Угадала.

Через три дня я наконец-то заявилась на работу, правда в разгар перед женским праздником. Оказалось, что я очень долго находилась на моем больничном с сотрясением головы средней тяжести. Правда пока я ехала на машине мне позвонил Лёня подозрительно радостный, меня это напрягло.