Новенькая

Я лежала в тишине, под мерный гул холодильных установок, и злоба внутри, притупленная лекарством, всё равно тлела. Теперь я знала: это была не просто охота. Это была демонстрация силы. Кто-то хотел не убить меня, а сломать. Унизить. Показать, что все мои звания, навыки, стальная выучка — ничто перед их подлостью. Через двадцать минут я встала. Голова гудела уже не так сильно. Я вышла из морга, и на пороге чуть не столкнулась нос к носу с капитаном. Он стоял, прислонившись к стене напротив, словно ждал меня всё это время. Его лицо было измождённым, глаза ввалились, но в них горел холодный, сдержанный огонь. Он окинул меня взглядом с ног до головы, задержался на повязке, на синяке. В его взгляде не было ни жалости, ни укора. Была та же ярость, что и у меня, но подконтрольная, направленная.

- Две недели, - начал он. Голос был ровным, почти служебным, но в нижних нотах чувствовалось затянутое стальными обручами напряжение. - Четырнадцать дней. Ни звонка. Смс «Я в порядке. Не звони». Заявление о командировке у Рогозиной. А потом — тишина.

Я молчала. Сейчас настало время, когда говорит он, а я просто слушаю. Всё-таки иногда нужно это делать.

- Я пробивал все базы, - продолжал он, не дожидаясь ответа. - Больницы, морги, гостиницы по маршруту. Магомедов из МВД Чечни на запросы перестал отвечать после первого дня. Будто его заткнули. Что там было, Аня?

Слишком много вопросов от него. Он не должен был знать о Чечни и в особенности о Магомедове. Ладно, пусть дальше говорит. Я и так держусь на волоске, чтобы не врезать ему, как мне хотелось из-за злобы.

- У ФЭС там дел не было. У ФСБ — мне не сказали. Рогозина сделала вид, что ничего не знает, но это ложь. Я видел. - Он сделал шаг вперёд, нарушив дистанцию. Я не отступила. - Я твой муж. И твой напарник по десятку закрытых дел. Я имею право знать, куда ты пропала и почему вернулась... - Его взгляд снова скользнул по повязке. - ...в таком виде.

- Тебе моя повязка не нравится? - спросила я, пытавшись сменить обстановку сдерживая себя.

- Тебе смешно? Мне – нет. Я думал, что я позволил себе что-то лишнее на том задании под прикрытием, что ты трубку не брала!

- Честно, но меня мало волнует то дело, где ты был под прикрытием.

- Аня, меня когда позвала Рогозина, я сразу сказал, что женат!

Сейчас я уже не могла вытерпеть эту всю злость, что во мне была. Срываться на нем я не хочу, у меня не было выбора. Я рванула из коридора в спортзал, чтобы выпустить всю злость на какую-то боксерскую грушу. Время надевать вторую боксерскую перчатку у меня не было, и со всей силы я ударила по груше. Злость так и выходила из меня, меня рвало на несколько частей, что в такой ситуации за четырнадцать дней я получила по голове десять раз, и то я даже была не при делах. 

Эту ярость так просто было не убрать. Ни тир, ни разорванные документы, ни изматывающие тренировки не могли выжечь ее изнутри. Он вошел бесшумно, но я почувствовала его присутствие спиной — тем самым местом, что принимало на себя удары. Капитан. Мой муж и подчиненный, хотя в наших отношениях давно стерлась грань, кто кем командует.

- Ань, остановись, - его голос был низким, но в нем слышалась сталь. Приказ.

- Отвали, - бросила я через плечо, не прекращая движения.

Он не стал спорить. Он действовал. И тогда он решил действовать. Он подошел сзади, и прежде чем я успела среагировать, его руки — сильные, несокрушимые — обхватили моё запястья, прижали мою спину к его груди, полностью обездвижив. Мои лопатки уткнулись в его мощный торс, моё дыхание сперлось от ярости и внезапной потери контроля.

- Отпусти! - крик был хриплым, диким. 

Я рванулась, моё тело извивалось, как раненое животное. Локти били ему в ребра, пятки — по голеням. Я запрокинула голову, пытаясь ударить его затылком, пыталась укусить его за предплечье, впиться ногтями в его сцепленные пальцы. Это была не драка, а отчаянная, ярая борьба за свободу, выплеск всей накопленной боли и унижения. Я царапалась, кусалась, дралась с ним со всей силой отчаяния, чувствуя, как его хватка становится лишь крепче, принимая на себя бурю.

- Успокойся, - его голос прорывался сквозь моё рычание, он был мне прямо в ухо, горячий и властный.

И тогда он совершил перелом. Резко, почти с применением силы, он развернул меня к себе. Мой взгляд, полный бешенства и слез, встретился с его упрямым, напряженным взглядом. Мои губы, сжатые в тонкую злую нитку, были приоткрыты для тяжелого дыхания. И он прильнул к ним. Это был не поцелуй. Это был захват. Дерзкий, властный, без спроса. В нем не было нежности — только вызов и ответ на мою ярость. И что-то щелкнуло. Взрыв гнева внутри меня сместился, переплавился в нечто иное, столь же неистовое. Я ответила ему с той же жадной дерзостью. 

Мои зубы стукнулись о его, ее язык встретил его яростно, без тени сомнения. Я углубила поцелуй, вкладывая в него всю свою нерастраченную энергию, всю боль, требуя ответа. Не медля ни секунды, я опустила руку вниз, на его пах, и резко, почти грубо, сжала его через грубую ткань джинсов. Он резко, с шипением, вдохнул, его ноздри наполнились воздухом от неожиданности и мгновенно вспыхнувшего желания. Его тело на мгновение застыло, пораженное моей смелостью. 

Моя вторая рука тут же освободилась, и мои пальцы, ловкие и быстрые, устремились к его ремню. Пряжка отстегнулась с резким щелчком, пуговица расстегнулась, молния — с натужным звуком. Его руки не оставались в долгу. Они скользнули под мой спортивный топ, и он, не церемонясь, срывает его с меня через голову. Моя футболка, мокрая от пота, последовала за топом. Моя грудь высвободилась, кожа покрылась мурашками от прохлады зала и жара его прикосновений. Воздух, еще недавно заряженный яростью, теперь трепетал от иного, более древнего и могущественного напряжения. Одежда, сброшенная в спешке, образовала на полу беспорядочный след, ведущий к матам в углу зала. 

Он не вел меня — мы двигались вместе, в некоем агрессивном, едином танце, пока мои колени не коснулись мягкого винила. Капитан последовал за мной, его тело, тяжелое и возбужденное, нависло надо мной. Но я не была пассивной. В моих глазах все еще пылал огонь, но теперь это был огонь не бешенства, а требовательного, нетерпеливого желания. Моя рука, освобожденные от перчатки, обвили его шею, впиваясь пальцами в коротко стриженные волосы, притягивая его к себе для нового поцелуя. Это был не просто поцелуй; это было продолжение нашей схватки, но на ином поле. Язык, зубы, сдавленные стоны — все было частью этого диалога. 

Его ладони скользнули по моим бокам, грубо, почти по-хозяйски, ощупывая знакомые изгибы, чувствуя, как под кожей играют напряженные мышцы. Он опустил голову, и его губы обжигающе коснулись ключицы, а затем груди. Я выгнулась навстречу, мои ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы — немые свидетельства их борьбы. Тихий рык вырвался из моего горла — не крик, а утверждение, вызов. Одной рукой он расстегнул мои джоггеры, стаскивая их вместе с бельем одним резким движением. Холодок воздуха на мгновение коснулся моей кожи, но тут же был вытеснен жаром его тела. 

Его собственная одежда была сброшена с той же поспешной необходимостью. Когда он вошел в меня, это не было нежным соединением. Это было завоевание и капитуляция одновременно. Глубокий, резкий толчок, от которого у меня перехватило дыхание и в глазах потемнело. Я встретила его движение встречным толчком бедер, принимая его всю его силу, требуя больше. Наш ритм родился сразу — яростный, неистовый, лишенный всякой предварительности. Это не было любовью в романтическом смысле. Это была битва за господство, где не могло быть победителя, потому что мы сражались на одной стороне — против демонов, терзавших мою душу. 

Каждый толчок был как удар по груше, но теперь он достигал цели, вышибая из меня не воздух, а клубящуюся тьму. Каждый его стон, каждый мой сдавленный крик были вырывающимися наружу осколками моей недельной злости. Я кусала его плечо, чтобы заглушить собственный вопль, когда волна удовольствия стала слишком сильной. Мои ноги обвились вокруг его поясницы, впиваясь пятками в его ягодицы, заставляя его двигаться глубже, быстрее. Мои руки скользили по его спине, чувствуя, как под ладонями играют каждые мускулы. 

Он смотрел на меня, его взгляд был темным, почти диким, полным той же необузданной страсти. Он видел не генерала-майора, не коллегу, а свою жену, измученную и яростную, и он отвечал мне той же монетой. Оргазм накатил на меня не как ласковая волна, а как обвал. Словно плотина внутри меня прорвалась, и все — ярость, обида, напряжение — выплеснулось наружу в одном долгом, срывающем голос крике. Моё тело затрепетало в судорогах, судорожно сжимая его внутри себя. Через мгновение, с глухим стоном, он последовал за мной, его собственное тело на мгновение обмякло, прежде чем он тяжело рухнул на меня, заслонив собой свет ламп. 

Тишину зала теперь нарушало только наше тяжелое, выравнивающееся дыхание. Пот струился по нашей коже, смешиваясь, пахнув солью, сексом и... миром. Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как бешеное сердцебиение постепенно замедляется. Мои мышцы, еще недавно скованные каменным напряжением, теперь были мягкими и податливыми, как теплый воск. Та опустошенность, что наступила после, была благословенна. Во мне не было места злости. Он приподнялся на локте, его взгляд был теперь спокоен и внимателен. Он мягко смахнул с моего лба влажные пряди.

- Ну что? - хрипло спросил он. - Лучше, чем бить грушу и меня?

- Полегчало... всегда говорила, что секс лучшая замена физкультуре.

- Такое ощущение, что ты меня используешь ради получения удовольствия.

- Только не говори, что тебе не нравится то, что сейчас произошло.

- Наоборот. Но то, что ты меня используешь – ты права, мне не нравится.

- Ты единственный, кто готов выступить против меня и моей агрессии. Ты её сдерживаешь окончательно.

- А повязка на голове?

- Это называется в неподходящем месте, нежелательный свидетель. Спасибо, что не убили. 

- Я не хочу тебя потерять, особенно постоянно, когда ты жертвуешь собой ради своих целей. 

- Я просто была на могиле биологического отца. Поэтому и просила конфиденциальность под видом командировки. 

- Поэтому ты не отвечала? 

- Опять ты об этом? Я же тебе сказала, что меня мало волновало твоё дело под прикрытием, главное, что Юля передала тебе мои слова. 

- Да-а, - протянул он, почесав затылок, - с твоей интонацией она мне передала. 

- Страшно что-ли было? 

- Да.. 

- Прости... и как же ты меня терпишь? 

- Потому что люблю.