Новенькая

Капитан вышел доставая телефон пытаясь набрать мне и дозвониться, но я трубку не брала. Он пытался понять, что может он что-то лишнее сделал на деле под прикрытием, но спросив об этом Юлю, та ответила, что ничего лишнего не было. А я просто не хотела поднимать телефон от всех, кто мне звонил и погрузиться полностью в город, который я еду и место, где похоронен мой биологический отец. Отец, о котором я не знала ничего, кроме того, что он участников боевых действий в Чечне. Грунтовая дорога закончилась у ржавых, покосившихся ворот. 

На табличке, изъеденной дождём и временем, едва читалось: «Место памяти участников боевых действий. 1994-1996, 1999-2000». Кладбище не было кладбищем в привычном смысле. Не было рядов аккуратных холмиков. Было поле, поросшее бурьяном и колючкой, и редкие, будто в беспорядке брошенные, серые плиты. Ни имён, ни дат. Только номера участков, выбитые скупо и небрежно. Общая память. Безликая, как и сама война. «Участок для участников боевых действий. Конкретное место не обозначено».

Слова матери резали в ушах. Не «твой отец», а «участник боевых действий». Не «папа», а «конкретное место не обозначено». Даже в смерти он оставался для неё частью отчёта, военной потерей, а не человеком. А для меня? Для меня он был пустотой. Дыркой в биографии, которую она — Галина Николаевна Рогозина — никогда не пыталась заполнить. Пока я не начала рыть сама. 

Я шла по пыльной тропинке, вглядываясь в стёртые цифры на камнях. 10... 12... 13... Ветер гудел в проводах, натянутых между покосившимися столбами. Было тихо, пустынно и горько. Я не знала, что должна чувствовать. Горевать? По ком? По призраку? Злиться? На кого? На мёртвого? На живую, которая отправила меня сюда с таким ледяным равнодушием? 

Участок 14. Он ничем не отличался от других. Та же серая, шершавая плита, вросшая в землю. Тот же сухой репейник у основания. Ни цветов, ни намёка на то, что здесь кто-то бывает. Забытая могила забытого солдата. Моего отца. Я полностью погрузилась морально в этот монумент, в эту могилку. Для того, чтобы закрыть гельштат своей души мне было необходимо быть здесь и видеть это. Я опустилась на корточки, не садясь на землю, и положила ладонь на холодный камень. Шершавая поверхность обожгла кожу.

«Вячеслав... - попробовала мысленно обратиться. - Папа?»

Даже это слово для меня были оковой, как в принципе и слово мама. Для детдомовского ребёнка слова, как мама или папа очень много значил, но даже сейчас стоя на могиле своего биологического отца я не могу чётко и голосом своим своим сказать отец, папа... Я выросла в семье вора в законе, он был для меня отцом, а мамой была для меня жена приёмного отца.

- Что я здесь делаю? - прошептала я в тишину. - Что ты хотел бы от меня? Чтобы я простила её? - Горькая усмешка сорвалась с губ. - Не дождётся. Никогда.

Я все ещё не умею доверять людям, я только учусь, поэтому и Султанов отправил меня работать в ФЭС, чтобы я этому научилась. В жизни перед капитаном не оплачусь тем, что он терпит меня и пытается или хочет помочь. А мой игнор на его звонки делает очень больно... Но сейчас мне тоже больно. Я просидела так, может, час, а может, пять минут. Время здесь потеряло смысл. 

Я ждала какого-то озарения, прорыва чувств, удара — чего угодно. Но приходила только усталость. И осознание чудовищного абсурда: я, начальник ФЭС, сижу на заброшенном кладбище в Чечне, ищу связь с человеком, которого никогда не знала, и ненавижу женщину, которая дала мне жизнь. 

Ветер усилился, завывая в проводах. Я поднялась, отряхнула колени. Пора было ехать. Миссия выполнена. Я нашла то, что искала: подтверждение того, что прошлое мертво и похоронено в безымянной могиле. Что двигаться дальше можно, только окончательно захлопнув эту дверь. Я уже поворачивалась, чтобы уйти, когда краем глаза заметила в траве, у самого края плиты №14, что-то неестественное. Не камень, не ветку. 

Я наклонилась. Это была гильза. Старая, позеленевшая от времени, гильза от патрона 7.62. Кто-то когда-то воткнул её в землю, как миниатюрный памятник. И на ней, несмотря на коррозию, было что-то нацарапано. Я выдернула её, стёрла грязь пальцем. Надпись была тонкой, сделанной, вероятно, кончиком ножа. Не цифра. Буквы. Кириллица.

«Славику. От Львовских. Живым вернулись. Ты — всегда с нами». Львовские... Это могла быть фамилия. Или позывной? «Живым вернулись»... Значит, те, кто оставил это, были его сослуживцами. Они выжили. Они помнили. Они приезжали сюда. Гильза вдруг стала тяжёлой, раскалённой в ладони. Это была первая за всё время здесь настоящая, живая связь. Не с призраком, а с людьми, которые знали его. Живыми. Неожиданный выстрел грохнул где-то совсем близко, за развалинами часовни. Не в воздух. Звенящий, сухой хлопок, после которого наступила мёртвая тишина. Потом — быстрые, нервные голоса на чеченском, торопливые шаги. 

Я затаила дыхание, прижавшись к стене. Они не стреляли в меня. Значит, была другая цель. Я рискнула мельком выглянуть через выбоину в кирпиче. Метрах в тридцати, на тропинке, лежало тело в простой рабочей одежде. Рядом стояла опрокинутая корзина, из которой рассыпались какие-то овощи. 

Мужик, видимо, местный, шёл мимо и попал под раздачу. Они убили его на месте, без разговоров. Холодная волна прокатилась по спине. Это были не просто «наблюдатели». Это были палачи. И в этот момент один из них, тот самый высокий в куртке, повернул голову и посмотрел прямо в мою сторону. Наше взгляды встретились на долю секунды. 

В его глазах не было ни удивления, ни злости. Было холодное, мгновенное решение. Они думали, что я всё видела. Что я — свидетель. Быстрые ноги пизды не получат, но... но было уже поздно. Сзади, откуда-то из-за угла, налетела тень. Я не успела даже развернуться с оружием. Оглушительный удар по затылку поглотил свет, звук, мысль. Мир провалился в чёрную, бездонную яму без боли и чувств.

Сознание возвращалось обрывками. Сначала — запах. Резкий, антисептический, больничный. Потом — звук. Монотонный писк аппаратуры. Потом — боль. Тупая, раскатистая, бьющая в виски с каждым ударом сердца. Затылок горел огнём. Я медленно, с огромным усилием, разлепила веки. Белый потолок. Жёлтая лампа. Капельница у кровати.

«Больница», — промелькнула первая связная мысль».

Я попыталась пошевелить рукой, чтобы нащупать карман, но движение отозвалось новой волной тошноты и боли в голове. Рука была свободна, но на запястье... на запястье были ссадины. Как от верёвки или наручников. Которые сняли.

- О, пришла в себя, - раздался спокойный, слегка хрипловатый мужской голос с характерным кавказским акцентом. - Не шевелись резко. Сотрясение хорошее.