Родной

Диане исполнилось восемнадцать. За десять лет в доме Нины она почти забыла родной язык — остались лишь отдельные слова, которые всплывали во сне и исчезали с рассветом. Мамино лицо стёрлось из памяти, сохранилось только смутное ощущение тепла. Она выучила русский без акцента, научилась не привлекать внимания. Пустота внутри стала привычной, как старая одежда.

Снежана не изменилась. Она по-прежнему ненавидела приёмную сестру: испорченные документы, ложь перед парнями, грязные слухи. Диана привыкла. Она работала в ресторане у Нины, помогала на кухне, подавала на стол. Мечтала скопить денег и уехать.

Но в деревню пришли немцы — и привычная жизнь рухнула в одночасье, сменившись страхом, голодом и постоянной угрозой смерти.

Они появились утром. Сначала загрохотали мотоциклы, потом въехали грузовики с солдатами. Людей согнали на площадь. Гофман, обер-лейтенант с ледяным взглядом, зачитал приказ: комендантский час, сдача оружия, регистрация каждого жителя. Кто не подчинится — расстрел.

В первую же неделю немцы ограбили амбар у старосты. Забрали всё зерно, кур, свиней. Бабку Марфу, которая попыталась спрятать мешок муки, ударили прикладом — она упала и больше не встала. У Петра, соседа Нины, нашли старый охотничий ружьё. Его повесили на берёзе у околицы и трое суток не снимали — чтобы другие видели.

Каждый день приносил что-то новое. Солдаты ходили по домам, забирали тёплые вещи, сапоги, посуду. У кого находили радиоприёмник — расстреливали на месте. Молодёжь отправляли в Германию — работать. Девушек боялись пускать на улицу одних: немцы забирали их «на вечеринки», и не все возвращались.

Ресторан превратили в столовую для офицеров. Нина готовила под присмотром немецкого повара. Диана и Снежана подавали на стол. На кухне постоянно не хватало продуктов — всё уходило немцам. Нина тайком подкармливала соседских детей, но однажды её поймали. Гофман пригрозил расстрелом. С тех пор Нина только плакала по ночам, но ничего не могла сделать.

Диана видела, как голодают дети. По ночам, когда все засыпали, она тайком брала остатки еды со столовой — кусок хлеба, миску каши, пару картофелин — и относила к сараю, где прятались ребятишки из разорённых домов. Снежана не знала. Нина догадывалась, но молчала. Гофман ничего не замечал — Диана для него была пустым местом.

Однажды её чуть не поймали. Часовой окликнул её в темноте, спросил, куда идёт. Диана ответила, что вышла по нужде. Он поверил. А дети — маленькие, испуганные — ждали её за амбаром. Они не выдали её. Никогда.

Гофман не замечал Диану. Для него она была такой же, как все местные, — частью серой массы. Он отдавал приказы, она их выполняла. Ни взгляда, ни лишнего слова.

А вот Снежану он заметил. Она громко смеялась, часто поправляла волосы, настойчиво предлагала добавочную порцию. Гофман сначала просто смотрел, потом кивал, потом задержал взгляд дольше обычного.

— Эта девушка, — сказал он однажды Нине. — Как её зовут?

— Снежана, — ответила та, побледнев. — Моя дочь.

— Хорошая девушка, — Гофман усмехнулся краем губ.

Через неделю он переехал к ним в дом. Не спросил разрешения. Просто привёз чемодан, поставил в комнату, где раньше жила Нина, и сказал: «Так удобнее». Снежана сияла. Нина онемела от ужаса.

Диана отнеслась к этому спокойно. Она давно усвоила: от неё мало что зависит. Пришёл немец и переехал — значит, так надо. Она продолжала делать свою работу: мыла, готовила, подавала на стол. Ей было всё равно, кто живёт рядом.

Снежана ходила по дому, как хозяйка, покрикивала на мать, командовала Дианой. А вечером встречала Гофмана у порога с улыбкой.

— Ты, — бросила она Диане однажды. — Смотри не попадайся ему на глаза. Он мой. Поняла?

— Хорошо, — ответила Диана.

Диана не обернулась. Она вышла во двор и села на лавку в дальнем углу. Гофман курил на крыльце и смотрел в другую сторону. Она была для него пустым местом, и это устраивало обоих.

Она жила своей жизнью: помогала Нине на кухне, убирала в доме, по вечерам читала при свечах старые книги. А по ночам тайком кормила чужих детей, которые стали ей роднее Снежаны. Немец и Снежана были где-то рядом, но Диана старалась не пересекаться с ними. Если война — значит война. Если пришли чужие — значит, так сложилось. Она перестала жалеть себя много лет назад и теперь просто делала то, что нужно. У неё не было прошлого, и она не строила планов на будущее. Только настоящее — день за днём. И этого было достаточно.