глава 34
Чонгук
— Всё будет хорошо, Мистер Чонгук.
Уверен, Линди убеждает скорее себя, чем меня. Но я всё равно чуточку цепляюсь за её слова.
— Да, всё будет отлично, Линди, — отвечаю я, вымучивая улыбку. Вот к чему мне частенько приходится прибегать в последнее время. К вынужденным улыбкам. В тех случаях, когда я утруждаю себя попытаться.
Она опускает руку на толстую кипу бумаг.
— Я вырвала все самые лёгкие рецепты. С ними вы сможете приготовить что-нибудь в воскресенье, а потом всю неделю доедать оставшееся, а ещё состряпать ужины с ингредиентами из кладовки, и, конечно, не исключайте завтраки на ужин — у вас отлично получаются яйца.
Я накрываю её руку своей и слегка сжимаю, отчего удивлённый взгляд Линди устремляется к моим глазам. За всё то время, что она проработала на мою семью, я не помню, чтобы касался её хоть раз, но в данный момент мне кажется это правильным.
— Спасибо, — говорю я тихо. — За всё.
О Господи. Она сейчас расплачется, это заметно по дрожащему подбородку и тому, как она продолжает переводить взгляд с одного угла потолка на другой.
— Может быть, это неправильное решение, — чуть слезливо произносит она. — Может быть...
— Нет, — отвечаю я, отклонившись и придав голосу дружелюбности, при этом оставляя суть непреклонной. — Ты заслужила свою пенсию, Линди. Ты и Мик, вы оба.
И это правда, но я не упускаю, насколько удачно выбрано время. Спустя почти две недели после ухода Лисы, обиженные Линди и Мик передали мне свои заявления об уходе.
Со словами, что сказать мне об этом лично было обычной вежливостью, ведь зарплаты им выплачивал мой отец, и именно ему на самом деле они должны заявить об увольнении.
Но мне известна подлинная причина, почему они загнали меня в угол кабинета в тот день.
Это не было формальностью. Так они доносили до меня свои мысли.
Так они объяснили мне, что, отпустив Лису, я отпускаю и их.
Другими словами, если мне хочется жить одному, тогда придётся делать это в полном одиночестве.
Фишка в том, что я не считаю их предателями.
Конечно, они начали поддерживать меня задолго до того, как в поле зрения появилась Лиса. И даже когда очередные сиделки, которых отец присылал ко мне, сбегали, мои подчинённые оставались верны мне. На первый взгляд, изменений в сценарии быть не должно. Теоретически, нам стоило бы вернуться к тем временам, когда нас было трое: они не становятся на моём пути, а я отношусь к ним с большей долей любезности, чем выказываю остальному мир.
Но их это больше не устраивает, и я этому рад.
Они всегда заслуживали большего, выказывая слепую преданность неприветливому зверю, который в худшие дни едва ли мог вымолвить простое «спасибо».
— Мы будем совсем близко, — произносит Линди, восстанавливая самообладание. — И вы можете приехать на Рождество, если хотите. Всего сорок пять минут езды. Вам всегда будут рады.
— Я буду в порядке, Линди. Со мной всё хорошо.
Ложь. Мне так далеко до «хорошо», что для описания этого даже нет подходящего слова.
Но я уже два года не праздновал Рождество, и не собираюсь начинать сейчас. Когда я сказал отцу не приезжать на праздники, его разочарование практически просачивалось через телефон, а теперь и Линди выглядит такой же подавленной.
Когда они научатся ничего не ждать от меня?
— Мистер Чонгук... Чонгук... — исправляется она, осознав, что уже не работает на мою семью.
«Не надо», — безмолвно молю я Линди. Но она не внимает моей немой реплике. Как и все остальные.
Ну, кроме Лисы. Но она уехала. Уехала около месяца назад, не прислав ни единого сообщения или электронного письма. Я даже не знаю, где она сейчас.
— Чонгук, — продолжает Линди, приблизившись ко мне, сидящему на тумбе, и встав рядом с таким видом, будто хочет коснуться меня, но сдерживается. — Я знаю, сейчас... всё безрадостно. У меня складывается ощущение, словно вас все покидают. Но вы же понимаете, да?
Честно говоря, нет. Не понимаю. В смысле, я осознаю, почему людям не хочется находиться рядом со мной. Мне всегда было интересно, почему Линди и Мик торчали здесь, особенно раньше, в те дни, когда я вёл себя ужаснее всего.
Такое ощущение, будто Лиса каким-то образом своим колдовством «жестокости из милосердия» подала пример другим.
Кали тоже со мной не разговаривает.
Не думаю, что Лалиса рассказала другим о случившемся. Она уехала через час после прощания со мной.
Но её бегство оставило ясное послание: если зверь хочет быть один, то пусть остаётся.
Пофиг. Со мной всё будет отлично. Линди права, у меня хорошо получается готовить яйца. Я могу обжарить говядину для тако или ещё что. Могу вскипятить воду для макарон.
Всегда есть еда навынос. Если моя нога выздоровела достаточно, чтобы бегать, то отлично справится и с педалями в машине.
Не то чтобы я много бегаю. Пробежки больше не доставляют мне удовольствия. Даже их она у меня отняла.
Когда-то я любил их за уединение. А сейчас? Сейчас они приносят лишь чёртово чувство одиночества.
— Ты заботишься о себе, Линди, — произношу я, игнорируя её вопросительный взгляд.
А потом совершаю немыслимое: обнимаю её. Я обнимаю её. И разрешаю ей ответить тем же.
Она удерживает объятья слишком долго, и, возможно, я тоже. Линди больше всех приблизилась к статусу моей матери после смерти моей настоящей.
Но я не даю себе так думать. Увольнение сотрудника — это одно. Но уход псевдо-родителя? Сокрушительно. Поэтому я не смею об этом думать.
— Вам нужна помощь, чтобы перенести вещи в машину? — отстранившись, осведомляюсь я, отчаянно пытаясь сменить тему.
— Нет, Мик позаботился об этом утром, — отвечает она, поправляя шарф и снова выделывая тот финт глазами.
— Где же Мик?
Линди возится с шарфом, имитируя ещё бóльшую увлечённость и не встречаясь со мной взглядом.
Я прищуриваюсь.
— Линди.
— Что ж...
Я тяжело вздыхаю, понимая.
— Мой отец в городе, верно? И Мик поехал забрать его из аэропорта.
— Да, — признаётся Линди с робкой улыбкой. — Кажется, Мику захотелось оказать услугу напоследок.
— Дерьмо, — ворчу себе под нос.
Я не видел отца с той ночи, когда он выбил из меня дерьмо за то, что я посмел показать своё лицо во «Френчи». И, если честно, именно из-за этого я и не опасаюсь его приезда так, как несколько месяцев назад.
Если кто и поймёт мою неспособность удовлетворить возмутительные требования Лисы насчёт походов по магазинам, посещений кинотеатров и поездок на отдых, то это будет мой папа. Ведь ему не пришлось по нраву даже то, что я показал себя скопищу местных завсегдатаев крошечного города у чёрта на куличиках, штат Мэн. У него наверняка случится сердечный приступ от мысли, будто я последую за Лисой в Нью-Йорк, или того хуже, попытаюсь вернуться к своей старой жизни в Бостоне.
В первые недели после отъезда Лисы не проходило и дня, чтобы я не пересматривал своё решение. Кошмары больше были не о войне, но и не представляли собой клишированный калейдоскоп кадров, где я проталкиваюсь через глазеющую толпу, пока в меня тыкают пальцами и смеются в лицо.
Нет, мои сны о ней.
Плохие, безрадостные, бесконечная зима в безуспешных попытках добраться до неё.
Но самые худшие сны (те, что убивают меня) — хорошие. В них она смеётся, бежит рядом со мной своей торопливой поступью или же, распластавшись, лежит на моей постели, занимая каждый сантиметр пространства.
В такие дни я просыпаюсь с желанием поехать к ней.
На лице появляется угрюмая улыбка. Впервые за столь долго время мне кажется, будто отец едет сюда недостаточно быстро. Мне нужна хорошенькая доза реальности, прежде чем я вытворю что-нибудь, например, последую за Лисой, как в какой-то сказке со счастливым концом.
Я в последний раз целую Линди в щёку.
— На случай, если я не увижу тебя до отъезда... спасибо тебе. За то, что была здесь.
И вот она снова совсем расклеивается. Неловко поглаживает меня по щеке.
Я наблюдаю за тем, как она уходит из кухни. Уже вторая женщина за месяц, поступившая со мной так.
Я направляюсь в кабинет. Не могу поверить, что говорю это, но я буквально наблюдаю за часами, сидя за столом в ожидании приезда отца. Мне стоило спросить, как давно уехал Мик, но, наверное, от этого время текло бы ещё медленнее. Пора бы к этому привыкнуть.
В последнее время дни тянулись невыносимо долго, и не только из-за того, что темнота не отступала до обеда, а потом вновь опускалась после трёх.
Дни стали дольше, потому что мне было скучно. Я ломал голову, стараясь вспомнить, как проводил время раньше. Пытался перемотать на несколько месяцев назад, где дни, недели и месяцы проходили в тумане. Но даже виски больше не помогает.
Бесконечное одиночество неторопливо душит меня. А я позволяю.
— Чонгук.
Я немного резко выпрямляюсь из сгорбившейся позы, в которой склонился над ноутбуком, кликая по случайным ссылкам и ничего толком не читая. За последнее время я стал хреновым знатоком по части интернет-сёрфинга. Понятия не имел, что там есть столько бессмысленной чуши, которая так и ждёт, когда же её поглотят незаполненные, заскучавшие умы.
— Отец.
Он замирает в полушаге, награждая меня озадаченным взглядом. Наверное, потому что это первый раз, когда мой голос приветлив. Черт, да это первый раз за многие годы, когда я назвал его «отцом» без сарказма.
— Извини, что без звонка, — говорит он, садясь за стол, будто это какая-то деловая встреча.
Я намеренно игнорирую чуть сжавшийся в груди узел. Какого чёрта я ждал? Объятий? После стольких лет, не отвеченных мною звонков и стараний показать ему, что он мне не нужен?
Я передёргиваю плечами.
— Как поживаешь? — рассеянно спрашивает он, когда, подтянув дипломат на стол, зарывается в бумаги.
— Хорошо, — вру я. — Отлично.
— М-м-м-хм-м, — произносит отец, не поднимая взгляда. — О, хорошо, вот они. Я мог бы отправить их тебе и по почте, знаю, но мне захотелось увидеться с Миком и Линди лично, поэтому я счёл допустимым заодно и зайти.
— Конечно, — отзываюсь я, отказываясь быть задетым тем, что весь путь сюда он проделал ради своих работников. А не ради сына. Не для меня. Совсем не для меня.
Что посеешь, то и пожнёшь, и всё такое.
Он протягивает мне бумаги, и я раскрываю их, рассчитывая увидеть очередное соглашение или обруч, через который мне придётся прыгнуть, чтобы остаться здесь жить.
Но всё далеко не так.
Я хмурюсь.
— Это...
— Документы на дом, — заканчивает он, с щелчком закрывая дипломат. — Ты выполнил свою часть сделки. Три месяца с сиделкой.
Его голос абсолютно монотонен. Если он и разочарован тем, как всё обернулось с Лалисой, то не показывает. Будто бы теперь ему наплевать.
Я мотаю головой.
— Ты отдаёшь мне дом? Просто так?
— Именно.
— И в чём подвох?
Выражение его лица пустое.
— Ни в чём.
— Ладно... — не перестаю ожидать, когда же он вытащит туз из рукава.
Папа нетерпеливо вздыхает.
— Дом оплачен. Теперь ты содержишь себя сам, разумеется, но через месяц, когда тебе исполнится двадцать пять, ты получишь наследство. Мне казалось, ты выкажешь больше счастья.
Я должен быть счастлив.
Я должен быть в восторге.
Мне можно оставаться здесь, сколько захочу, свободно и безвозмездно. Не принимая участия в играх отца, не пытаясь укрыть от Линди количество выпитого алкоголя. Никто не будет изводить меня тренировками, правильным питанием или, упаси Господь, «почаще выбирайся из дома».
Дарёному коню в зубы не смотрят. Знаю. И всё же...
— Мне кажется, будто я что-то упускаю, — говорю я неспешно.
Отец трёт глаза.
— Я просто... Я больше не могу,Чонгук.
Напряжение стискивает грудь.
— Не можешь что? — Не могу помогать тому, кто не хочет, чтобы ему помогали. Мне думалось, будто приезд Лисы внесёт беспорядок в той разум, и в какой-то степени я знаю, что так и произошло. Ты не похож на мертвеца и не полупьяный, как раньше, когда я приезжал повидаться с тобой.
— Я всё ещё хожу во «Френчи», — перебиваю я. — Прости, если это выводит тебя из себя, но...
— Прекрати, — он вскидывает руку. — Я ошибался, разозлившись из-за этого. Я злился только потому, что не хотел, чтобы тебе было больно. Мне казалось, что ещё слишком рано, но я был неправ. На самом деле мне бы хотелось склонить тебя к этому ещё раньше. И мне бы хотелось, чтобы ты сам побудил себя на поступки позначительнее, нежели тайком выбираться в местный бар Бар-Харбора всю оставшуюся жизнь.
Я издаю разочарованный стон.
— И ты туда же.
Губы отца сжимаются, но если он и говорил с Лисой и знает, как мы расстались, то не упоминает об этом.
— Я люблю тебя, Чонгук.
С трудом сглатываю.
— Я очень сильно тебя люблю, и именно поэтому больше не могу смотреть, как ты это делаешь. Если тебе хочется прожить здесь в полном одиночестве до тех пор, пока не покроешься морщинами и не станешь ещё грубее, чем сейчас, я не собираюсь тебя останавливать.
— И больше никаких нянек?
— Никаких, — отвечает он, поднимаясь. — Все, кроме последней, были пустой тратой времени, хотя даже она не смогла достучаться до тебя так, как я надеялся.
— Пап... — я делаю глубокий вдох и говорю ему то, что должен был сказать давным-давно. Не потому что хочу, чтобы он считал меня героем, а из-за того, что мне невыносима мысль, будто он думает, что я легкомысленный попрошайка, паразитирующий на нём не один год. Мне хочется, чтобы он знал: его деньги идут на нечто большее, нежели снабжение его никчёмного сына виски.
— Ты знаешь Алекса Скиннера? — говорю я, совсем не зная с чего начать.
— Да.
— Ну, у него...
— Я знаю, Пол. Обо всём. О его жене, дочери, их ситуации.
Я с трудом удерживаю челюсть на месте.
— Когда? Как ты?..
— Я горжусь тобой, — говорит он, не утруждая
себя ответом на мой вопрос. Зная его, он, наверное, шантажировал ЦРУ или что-нибудь такое. — Я не говорил тебе о том, что мне всё известно, потому, что это было единственным достойным делом, которое, казалось, трогает тебя, и я думал, что если суну туда свой нос, то ты бросишь их, лишь бы досадить мне.
Я открываю рот, чтобы поспорить, но отчасти страшусь того, что он прав. Я реально такой придурок.
— Я позабочусь о них, Гук. Даю слово. Чеки, приходящие тебе напрямую от меня, на этом, конечно, кончатся. Но у тебя будет дом.
Мой мозг усиленно пытается всё осмыслить. Мне пофиг на деньги, обойдусь. Да и на дом тоже, если уж на то пошло. Но такое ощущение, будто это... прощание.
— Подожди, — говорю я. — Значит, больше никаких споров о том, чтобы нанять психотерапевтов, врачей или...
— Больше ничего, Чонгук. Этот визит будет последним.
Я не поднимаюсь с кресла вместе с ним.
— Постой. Ты не собираешься приезжать? Больше не будешь моим отцом?
Его лицо на мгновение морщится, прежде чем надеть маску безразличия.
— Я в Бостоне. Всегда рядом, если понадоблюсь. Всегда.
Выражение его лица подсказывает мне, что он не сгорает от нетерпения навестить меня ещё раз. Как и никто другой. И это моих рук дело.
— Ты так просто уйдёшь? — повысив голос, вопрошаю я, когда он начинает уходить.
Отец бросает на меня ласковый взгляд через плечо.
— Разве не этого ты всегда хотел?