глава 25
Лалиса
Ладно, скажу прямо: Чонгук перестарался.
Да, я немного перешла черту, прогуглив его. Жалею ли я? Определённо.
Но он ведёт себя так, будто я посреди ночи рылась в его шкафах. Мы же говорим не о дневнике Чонгука. Как будто он вообще стал бы его вести. (Хотя следовало бы. Возможно, в таком случае он проработал бы некоторые свои проблемы и не вёл бы себя постоянно так, словно у него из задницы торчит питонья трость).
А те статьи, что я читала? Это же публичная информация. Не сказать, что мне вообще пришлось копаться — хватило двадцати секунд в Гугле. Бесит то, что если бы у меня были мозги, то я бы поискала всё это до того, как приехала в Мэн, до того, как согласилась на работу.
Возможно, будь у меня мозги, я бы узнала, что Чонгук Лэнгдон тревожно близок ко мне по возрасту. Я бы нашла портрет из выпускного класса его школьного ежегодника и поняла, каким мучительно красивым он был когда-то.
Разумеется, ничего из вышеперечисленного не подготовило бы меня к тому факту, что взрослый двадцатичетырёхлетний Чонгук привлекателен для меня даже больше. Никакое количество информации, взятое из новостных статей, не подготовило бы меня к моей же собственной яростной и машинальной реакции на него.
Но я бы знала, что его травмы были результатом не только ужасающего инцидента со взрывчаткой или злополучной засады. Если бы я занялась поисками, то знала бы, через что ему пришлось пройти на самом деле.
Через пытку.
Я хотела бы об этом знать.
Нет, хотела бы, чтобы он рассказал мне. И, конечно, я сама не дала ему шанса на это, так?
Ладно, может, он и имеет право злиться на меня. Просто я не пойму, как мы перешли от обнимашек и совместного сна к желанию поубивать друг друга прямо на кухне из-за чего-то настолько незначительного, по большому счёту. Мы с этим справимся.
Вот только он со мной не разговаривает.
Я бросаю на столешницу колобок теста и упираюсь руками в гранит, пытаясь перевести дыхание и взять контроль над мыслями. Мука повсюду, но мне плевать.
— Ты же в курсе, что вообще-то для того, чтобы замесить тесто, его нужно касаться? — интересуется Линди, возвращаясь на кухню.
Я нехотя принимаюсь снова месить тесто, пока Линди выгружает поднос с остатками ланча Чонгука.
Кошусь уголком глаза на поднос.
Паста едва тронута. Он не ел. Я знаю это только потому, что вижу, сколько еды кладёт Линди, а не из-за совместного обеда с Чоном. Я почти не видела его за всю неделю, прошедшую с момента нашей ссоры. Он об этом позаботился.
Линди не спрашивала, почему мы с Чонгуком поссорились — снова — и не жаловалась, что ей приходится носить для него еду, хотя платят за это мне. Я попыталась объясниться, но она только похлопала меня по плечу и сообщила, что в маленьком доме имеется свободная комната, если понадобится.
Если всё продолжится в том же духе, она мне понадобится. По ночам я слышу крики Чонгука, но не могу пойти к нему, и это меня добивает. Как-то раз я предприняла попытку, но дверь оказалась закрыта.
Линди с Миком наверняка задаются вопросом, что я до сих пор здесь делаю. Как может сиделка не установить контакта с человеком, о котором она, по идее, должна заботиться? Лишь вопрос времени, когда отец Чонгука заявится сюда и сообщит мне, что я уволена.
Но погодите-ка. Ничего же не случится, да? Ведь в таком случае Чонгук не сможет продолжать своё убогое существование, скрываясь от мира и не внося в общество никакого вклада.
Почему меня должно волновать то, что Чон так сильно не хотел возвращаться к миру, что пошёл на детскую сделку со своим отцом?
Меня и не волнует.
Хотя на самом деле волнует. Так волнует, что я почти физически чувствую, как это сжирает меня. Именно об этом я думаю в первую очередь, когда в одиночку отправляюсь на утреннюю пробежку. Именно об этом я думаю, когда в одиночестве пью кофе и когда обедаю в полнейшем уединении. Именно об этом я думаю каждый раз, как беру с собой в библиотеку большую старую биографию Эндрю Джексона, тая надежду, что на сей раз дверь будет открыта.
Он полностью отстраняется, и я отчасти хочу, чтобы он наконец выгнал меня, покончив со всем. Всё более ясным становится, что Чонгук Лэнгдон не станет освобождением, которого я ищу. Я же приехала сюда в надежде заново открыть свою человечность — напомнить себе, что я по-прежнему хороший человек, что поцелуи лучшего друга моего парня не сделали меня неисправимо испорченной.
Однако, если уж на то пошло, время, проведённое мною в Мэне, подтвердило мои худшие опасения. Другим людям от меня нет никакой пользы. Чонгук, может, и был сломлен задолго до моего выхода на сцену, но я совершенно уверена, что после моего отъезда ему станет хуже. С тем же успехом я могла провести его полпути к искуплению только ради того, чтобы вновь толкнуть назад, едва он начнёт чувствовать надежду.
Всё потому, что я не дала ему прийти ко мне самому.
И всё же... он ведёт себя как чёртов ребёнок.
Линди, очутившись рядом со мной, тихо вскрикивает от ужаса и тянется за тестом, которое я уродовала последние пять минут.
— Так, ладно. Твоей особенной техники замешивания теста тут хватит.
— Ненавижу его! — бью шар теста в последний раз. — Ненавижу!
Она бедром спихивает меня с дороги.
— Что ж, на мой взгляд, ты имеешь на это право.
Я резко перевожу на неё взгляд.
— Ты знаешь, что произошло?
— Нет. Я никогда толком не знаю, что с ним происходит. Или с тобой, — отвечает она, бросая тесто в смазанную маслом миску и накрывая её полотенцем, после чего уносит его подниматься. — И не желаю знать. Как и Мик, потому что мы понимаем, что в конце концов захотим проникнуться чувствами к вам двоим. Но это не значит, будто я не вижу, что, игнорируя тебя, он причиняет себе ровно такую же боль, как и тебе. А может, и больше.
В животе зарождается слабый трепет надежды.
— Да?
Она награждает меня понимающим взглядом.
— Ну, нет. Не надо бежать и выпытывать информацию из-за того, что я сказала. Но не отказывайся от него. Не смей.
Я провожу пальцем по просыпавшейся на стол муке.
— Не знаю, что должна делать до его появления, — говорю я угрюмо. — Мистер Лэнгдон ведь платит мне не за шатание без дела и не за уничтожение твоего домашнего хлеба.
— Мистер Лэнгдон платит тебе за то, чтобы ты вернула его сына в мир живых. И именно этим ты и занимаешься, пусть на данный момент твой метод и косвенный.
— Ладно, но... — прислонившись к гранитной стойке, я заваливаюсь, смещая весь вес на предплечья. — Мне скучно, Линди.
— Я думала, тебе понравились вечера вне дома. Слышала от тётушки Кали, что вы отлично поладили.
Это правда. Нам с Кали пришлось отлично поладить. Несколько раз на той неделе я захаживала во «Френчи», частично из-за того, что мне нужно было выпить, но больше потому, что я хоть как-то себя занимала, тогда как Чон-придурок оставался запертым в своём логове, как чёртов Унабомбер (прим. пер.: Теодор Качинский), или как там его.
Прошлой ночью я даже съездила к Кали домой. Мы ели замороженные энчилады, выпили чересчур много вина и смотрели какие-то реально кошмарные телевизионные передачи.
Но мне нужно было найти какие-нибудь другие способы занимать своё время, помимо выпивки, хандры и попыток осилить биографии президентов. Мне нужно хобби, поручение или...
— Можешь накрыть на стол в столовой, — предлагает Линди приглушённым голосом, зарывшись с головой в холодильник.
Я поднимаюсь на ноги.
— Здесь есть столовая?
— Разумеется, в этом доме она есть.
Я закатываю глаза.
— Не веди себя так, будто это очевидно. Ты ей когда-нибудь пользовалась?
— Разумеется, нет, — отвечает она тем же прозаичным тоном.
Не могу не закатить глаза во второй раз.
— И я накрываю на стол сегодня, потому что?..
Линди выплывает из-за холодильника с руками, полными чего-то вроде жаркого, какого-то причудливого сыра, молока, пачки масла и каких-то трав. Филейной частью своего тела она закрывает двери холодильника.
Кусочки неторопливо соединяются воедино, несмотря на то, что мой разум отвергает увиденное мной: большее, чем обычно, количество еды, использование столовой, слишком странные улыбки и напевание Линди — а это вообще никак на неё не похоже.
— Кто-то придёт? — осведомляюсь я.
— Ага, — отзывается она, расплываясь в самодовольной улыбке, пока кладёт ингредиенты на стол и принимается убирать беспорядок, оставленный после моей убогой попытки приготовить хлеб.
— Кто? — требовательно спрашиваю я.
Она пожимает плечами.
— Мистер Чонгук не сказал.
— Мистер Чонгук не сказал, — возмущённо передразниваю я. — А ты у него спрашивала?
— Меня это не касается. Я должна знать только количество человек и пищевые ограничения.
— Тебя это тоже касается! — отвечаю я. — Дай угадаю, такое случается впервые за, эм, всегда?
— Нет, — отвечает она просто. — К нему часто приходили друзья, когда это был их летний дом и обычная сезонная работа для меня. Ты понимаешь, о чём я. До случившегося.
— В том-то и суть. Раньше для него было нормальным то, что в настоящий момент не совсем обычно. Тебе не кажется это странным? То, что он вдруг стал таким общительным?
— Многое в Мистере Чонгуке изменилось за последнее время, — отвечает она, не глядя на меня. — Пока он движется в правильном направлении, я не намерена ничего подвергать сомнению.
Она права, конечно. То, что у него есть друзья, — хороший знак.
Но также и адски подозрительно. Тут что-то не так.
— Хорошо, я накрою на стол, — мямлю я, понимая: Линди сказала всё, что думала по этому поводу. — Могу ли я предположить, что на сегодняшний ужин я предоставлена самой себе? Не хочу, чтобы ты готовила дважды.
— Ты будешь есть это, — говорит она, похлопав по огромному куску говядины.
— Хочешь сказать, оставшееся?
— Нет, я хочу сказать, что ты будешь сидеть за столом вместе с Мистером Чонгуком и его гостем. Он сказал, что присутствовать будут всего три персоны. Включая тебя.
Что за...
— Эм, нет, — произношу я. — Я не присоединюсь к нему за ужином. Это сверхнеуместно.
— Это уместно, если он пригласил. А он пригласил. Специфически.
Теперь я жутко потею. Происходит нечто явно странное.
— Он думает, что я буду ужинать с ним и его
таинственным гостем в столовой, в которой даже ни разу не была?
— Ага.
Я скрещиваю руки на груди.
— Этому не бывать.
Линди пожимает плечами.
— Отлично. Тогда пойди и скажи ему об этом. А до тех пор проваливай из моей кухни, пока я работаю. Скатерть уже приготовлена, и как насчёт того, чтобы сделать с волосами что-нибудь кроме этого влажного хвоста, которым ты щеголяла последние две недели, после того, как накроешь на стол?
— О да, непременно, давай-ка прихорошимся для Мистера Чонгука и его громадного вагона проблем.
Она начинает измельчать чеснок.
— Ладно, хорошо. Уверена, его другу страшно понравится твой НЙУ свитшот с дыркой на рукаве, который ты носила три дня подряд (прим.: имеется в виду именной свитшот Нью-Йоркского университета, отсюда и такая русификация аббревиатуры).
Я хмыкаю, теперь уже постукивая ногтями по столешнице от снедаемого меня любопытства.
— Лиса, — снисходительно зовёт Линди.
— Да?
— У меня есть час на то, чтобы приготовить первый за последние годы полноценный ужин, к тому же мне нужно купить кое-что для себя и Мика, а твоя задумчивость сводит меня с ума.
— Я могу помочь!
— Вон. Помоги мне накрыть на стол.
— Ладно, — бормочу я, уступив только потому, что отчаянно хочу сделать хоть что-нибудь, чтобы почувствовать себя так, будто заслуживаю выплачиваемую мне зарплату — которая перекочевала на мой собственный сберегательный счёт после того катастрофического разговора с Чонгукомобо мне, как о папиной дочке.
Неприятно говорить об этом, но Чонгук был прав. Я ни черта не делала со своими чеками до недавнего времени. И я сама повинна в том, в чём обвинила Чона:жизни за счёт отца. Мы жалкие монстры из привилегированного класса, и я со своей стороны намерена измениться, даже если он — нет.
Когда всё — что бы это ни было — закончится, я устроюсь на другую работу. А потом на ещё одну. Я больше не буду пользоваться кредитками отца, не буду рассматривать это как отрыв от реальной жизни на благотворительные дела. Это и есть моя реальная жизнь. И я полна решимости взять в руки каждый её аспект. Пусть это и значит, что теперь мне придётся носить уродливый свитшот НЙУ гораздо чаще, ведь доступ к карманным деньгам на шмотки скоро закроется.
Столовую я нахожу довольно просто. Она находится за множеством огромных дверей, за которые, стыдно сказать, я ни разу не потрудилась заглянуть. Комната такая же, как я ожидала, учитывая остальной дом: много тёмной древесины и длинный деревянный стол — идеальная комбинация строгости и деревенского очарования.
На столе лежат принадлежности для стола, как и было обещано, но Линди благоразумно не стала придерживаться клише и формальностей с чопорным белым цветом. Подстилки под тарелки имеют цвет мерло, а рядом лежат кремовые тканые салфетки с современными серебряными кольцами. Вместо аляповатого китайского сервиза — набор простой повседневной посуды.
Я торопливо накрываю на стол и отхожу назад, проверяя, всё ли как надо. Посередине чего-то не хватает. Цветы подошли бы идеально, но, учитывая, что у нас их нет, я обшариваю шкафы, пока не нахожу связку свечей. Они все разные по цвету и размеру, но за всю свою жизнь я организовала довольно много благотворительных вечеров, поэтому знаю, что зажжёнными они будут выглядеть прикольно и модно и не покажутся мешаниной.
Я вожусь со свечами как можно дольше, прекрасно понимая, что увиливаю. Время принимать решение.
Я буду играть в любую игру, которую он устроит? Или поступлю, как он: закроюсь в спальне, отказываясь выйти и стать пешкой?
В конце концов, всё сводится к любопытству. Я подыграю. Но только потому что умираю от желания узнать, кто сумел замотивировать Чона добровольно отречься от своего уединения?
Вряд ли его отец — Линди бы знала, что Гарри собирается приехать.
Но кто?
Кали? Нет, она бы об этом упомянула. Так ведь?
Наверное, это кто-то из его прежней жизни.
Боже. Что, если это его бывшая девушка? Что, если таким способом он пытается помучить меня? Одной рукой стремительно касаюсь влажного хвоста, опуская взгляд на общепризнанно уродливый свитшот, на который морщилась Линди. Может быть, немного привести себя в порядок не такая уж и плохая.
Я мчусь вверх по лестнице, но, едва оказавшись в безопасности собственной комнаты, начинаю готовиться не спеша.
Горячий душ принимаю долго и, наконец, брею ноги, о которых чуточку забыла за последние две недели. Я не только высушиваю волосы, но и берусь за утюжок, добавляя им гладкого лоска. Концы выглядят слегка рванными, и я улыбаюсь, вспоминая замечания Беллы о недосягаемости моего стилиста на время моего перерыва в Мэне. Прошло всего два месяца с той прощальной вечеринки, устроенной моими родителями, но такое ощущение, будто это было в другой жизни.
Улыбка немного блекнет, когда я понимаю, что уже несколько дней ничего не слышала от Беллы. Она встречается с каким-то парнем по имени Брайан, который «немного коротковат, но компенсирует это во всех остальных направлениях». Видимо, он держит её очень и очень занятой.
Но сколько бы я не уговаривала себя, что её новая любовь не отдалит нас, подозреваю, что, скорее всего, так и есть. Наши жизни уже никогда не будут дублироваться с такой же лёгкостью, как раньше.
Я прекращаю красить ресницы, когда до меня доходит, что это и есть та сторона жизни после колледжа, о которой нас никто не предупреждает. Твоя социальная жизнь уже не сможет подстраиваться под раздельные классы или внеурочную деятельность.
Отношения, не важно с кем: друзьями, семьёй или романтическими партнёрами, — с этого момента, начнут занимать больше сил. Больше никаких неразлучных подружек из сестринства или криков вниз по лестнице, когда нужна мама. И, конечно, после колледжа не так просто познакомиться с парнем. Уже не получится поболтать с милым мальчиком из класса экономики.
Мысли о романтическом будущем неизбежно приводят меня к Чонгуку, и я тихонько рычу за это на свой разум: даже не начинай.
Он не для меня.
Продолжив наносить макияж, я добавляю больше подводки, чтобы получить утончённый смоки айс. Ещё добавляю блеск для губ и румяна, хотя гости сволочи-Чона едва ли заслуживают дезодоранта, не говоря уже о макияже.
Я понятия не имею, когда прибудет его гость, поэтому сажусь на подоконник и притворяюсь, будто читаю книгу. Хотя, честно говоря, больше глазею на водную гладь и думаю. Всё это время я нахожусь наготове, ожидая стука в дверь спальни. Чонгук ведь сам скажет мне, что моё присутствие ожидаемо или даже обязательно?
Стук так и не раздаётся. Приказ Линди освежиться, видимо, единственное приглашение, которого я заслуживаю.
Я напрягаюсь, когда слышу дверной звонок, но заставляю себя расслабиться. Всё будет хорошо. Мои родители устраивали столько вечеринок за один месяц, сколько многие семьи не устраивали за всю свою жизнь. Я могу поддерживать беседу с незнакомцами даже во сне. Посмотрев в зеркало в последний раз, я открываю дверь комнаты.
До меня доносятся голоса, но они слишком глухие, чтобы можно было различить, кому они принадлежат: мужчинам или женщинам.
Спускаясь по лестнице, я прислушиваюсь внимательнее. Вот знакомый тембр Чонгука , но другого человека я не слышу.
Серьёзно, если это его бывшая девушка, я...
Я застываю, когда слышу его. Мужской голос.
Почему я его знаю?
От понимания лишаюсь дыхания. Господи.
Почему-то, даже узнав знакомое, я не совсем готова к тому, что вижу, заступив за угол холла. Вряд ли вообще кто-то был бы готов.
Мои глаза прикипают к темноволосому парню, по-прежнему стоящему в дверном проёме. Его лицо напрягается от тоски, когда наши взгляды сталкиваются, и это как удар в лицо. Я прикрываю глаза, отстраняясь от всего, и глубоко вдыхаю.
С трудом сглатываю.
— Майкл.
Он улыбается.
— Лис.
Убейте меня. Убейте меня, убейте меня, убейте меня. Этого не происходит. Тот самый парень, от которого я старалась сбежать, стоит в доме, который вроде как должен служить мне укрытием.
Я уговариваю своё воспитание преодолеть панику, но с треском проваливаюсь.
— Что ты здесь делаешь?
Впервые жаркое восхищение на его лице меркнет.
— О чём ты?
— Я спрашиваю, как ты вообще нашёл меня? Мои родители дали тебе адрес?
Майкл хмурится и делает шаг ко мне. Я отступаю.
— О чём ты? — спрашивает он. — Это же ты сказала мне приехать.
Я моргаю.
— Прости, что?
— Твои сообщения, Лис.Ты написала, что тебе
нужно меня увидеть. Сказала, что не можешь уехать и спросила, могу ли я сам приехать сюда... — он замолкает, когда видит правду на моём лице. — Ты не просила меня приезжать..
Но я почти не слышу, потому что мой мозг захватило опасное жужжание. Очень медленно я поворачиваюсь лицом к нему.
Только тогда Чонгук выступает из тени.
— Сюрприз, милая, — его голос смертельно опасен.
Я встречаюсь с ним взглядом, и жестокий триумф отражается в чертах его лица.
Кусочки с щелчком складываются воедино, когда вижу его лицо. Теперь я всё понимаю.
Понимаю, что происходит. Это какой-то нездоровый план мести. Я влезла в дела Чонгука за его спиной — вытащила без спроса скелеты из его шкафа.
А теперь настал его черёд.