Его Атлантида, Её Брахма

Я с гордостью открыто заявил, что ты – моя.

The Weeknd

***

— Кто это тут у нас? — хватка укрепляется до такой степени, что в кисть перестаёт поступать кровь, — Нашёл.

Чужие пальцы, покрытые россыпью татуировок, схватили запястье и причиняли невыносимую боль. Обкусанные ногти впивались в кожу, оставляя несколько кровоточащих следов полумесяцев, которые наверняка будут заживать целую неделю.

Было очевидно, что если он так себя вёл, то находился под воздействием каких-то веществ, иначе объяснить его пассивную агрессию было невозможно. В этом безумце узнаю бывшего жениха, зрачки которого были расширены до невероятных размеров и перекрывали цвет радужек.

Вырываюсь из его цепкой хватки и с силой, которую могу себе позволить и отталкиваю от себя.

Как жаль, что я не отправила его гнить прямиком в тюрьму.

Делаю решительный шаг в сторону асфальтированной дорожки, но он снова хватает за свободную руку и крепко держит, не позволяя сдвинуться с места, перемещая ладонь на шею.

— Ты чего весёлая такая? — побелевшие губы Мори растягиваются в ужасающей улыбке, и глаза начинают гореть сильнее, отражаясь пустыми стекляшками, — Мы уже не встречаемся, но ты всё ещё думаешь, что свободная?

— А тебя, смотрю, снова под залог выпустили, Киемаро, — не реагирую на провокацию и достаю свою руку из оков грубых пальцев. Его состояние никак не заставляет удивиться.

До сих пор понять невозможно, как я умудрилась влюбиться в бандита, который не выходил из полицейских участков за кражу и хранение запрещённых веществ. Пускай он и был из подразделения специального назначения, самое удивительное, что он жив и не совсем в трезвом уме.

— Я на тебя весь месяц своей жизни потратил впустую, лёжа в больничке из-за твоего брахманского хахаля, — он притягивает меня за поясницу к себе и укладывает ладони на бёдра, с силой сжимая их, — Сейчас ты будешь отрабатывать моё потраченное время.

— У тебя его больше не осталось, — произнесла я, не двигаясь, — Остаток жизни ты проведёшь в тюрьме.

— Что? Думаешь твой вездесущий муж прилетит сейчас выручать свою эскортницу из лап "преступника?" — Киемаро задирает подол моего лёгкого платья, и скользит по талии, шероховатыми губами касаясь сгиба плеча и больно кусая чуть ли не до удушья.

— Я и не рассчитываю на мужа, — ледяное лезвие ножа выскользнуло из подвязки на бедре и прижалось к горлу.

И в этот момент тишину прорезал низкий, тяжёлый гул мотора. С улицы, из-за угла, вынырнула тонированная машина с бронированными дверями, её лаковый корпус поглощал свет солнца, оставляя за собой длинный след блеска на мокром асфальте. Колёса раздавили лужу с приглушённым всплеском, когда машина остановилась в метре от нас. Дверь открылась плавно, с лёгким щелчком. Из неё выскочило трое охранников в чёрной униформе, натянутой под кевларом. Один из них, высокий и широкоплечий, сделал шаг вперёд, глаза его сверкнули под прорезями тёмных стёкол на закрытой маске.

— Госпожа, — тихо произнёс он, перекидывая автомат через плечо. Голос был ровный и чёткий, — Всё под контролем.

Я кивнула, успокаиваясь. Ран всё рассчитал. Впервые я ему благодарна за своеобразный "хвост".

— Зачем так близко? — спросила я, не отводя взгляда от бывшего, и кивнула Юдзухе, — Шиба, залезай.

Она заметалась, но промолчала и тихо запрыгнула внутрь тёмного салона и стала дожидаться.

— Ближе, чем нужно, — усмехнулся один из охранников, — Нам доложили, что он может быть опасен. И что сбежал из реабилитационного центра.

— Сучка ты, Барнес, — рычит на болезненном выдохе и корчится, когда его скручивают люди Рана, — Я до тебя ещё доберусь, брахманская подстилка!

Я сделала ещё пару шагов, и, подходя к двери машины, обратила на несчастного Мори последний взор, который был одновременно и прощальным, и смертельным. Холодным, как сталь.

— Убить, — произнесла я, ровно, без эмоций, отдавая приказ.

Охранники переглянулись, кивнули.
Мори попытался пошевелиться, но уже было поздно.

Я медленно и грациозно села в машину. Дверь закрылась за мной с длинным щелчком, и машина тронулась, поглощая меня в тёмной глянцевой броне. Из окна я ещё раз посмотрела на него. Он остался в свете фонаря, один, среди мокрого асфальта, и понял: жизнь, которой он пытался командовать, закончена.

Машина исчезла в полосах заката, оставив за собой только тишину и тяжелое, металлическое послевкусие преступности.

— Юзу, — от недавнего рёва кровь стынет в жилах, а голос дрожит, — Надеюсь, это останется между нами? Я не хочу впутывать в это дело Рана и нагружать этим и без того масштабные проблемы.

— Чипсы огонь, хочешь? — она высыпает в рот последние крошки, сворачивает пустую пачку, словно баскетбольный мяч, и кидает прямо в руки рядом сидящему охраннику.

***

Я убивала. Убивала и одновременно жалела о содеянном. Мне приходилось это делать, иначе потом убили бы и меня. Сначала жестоко наказали, а потом вышвырнули, как недобитую дворнягу.

Боялась, что если отступлю, дядя спросит: почему ты позволила страху руководить собой, Атлантида?

Боялась разочаровать. Боялась наказания, что меня отправят в нижние сектора, как других детей, которые "не справились".

Мне было восемь. Тогда дядя ещё скрывал часть того, чем занимался, и почему мне на самом деле было запрещено покидать стены организации. Думаю, он надеялся уберечь во мне хоть что-то детское, как чистое полотно. Но дети часто замечают то, что взрослые прячут.

В ту роковую ночь я проснулась от прорезанного крика. Тихо вышла на носочках в коридор и увидела мужчину, который пытался добраться на четвереньках до Изаны и схватить его за красные подолы, вымаливая прощения. Он был ранен, но всё ещё двигался и не переставал кричать… один из охранников был уже мёртв. Другой лежал без сознания. Бьющийся в агонии предатель увидел меня, выглядывающую из-за угла. И направился ко мне.

Я не закричала. Наверное, должна была. Лишь схватила близлежащий на перепачканном багровом ковре пистолет и сделала то, чему меня тайно учил Хитто.

Если промахнусь – он убьёт меня. Если не сделаю ничего – убьют свои.

И я выбрала то, что мне внушали и вершили правосудие моими детскими, невинными руками.

Только впервые я выстрелила не по деревянной манекенной стойке, а в живого человека.

Когда Изана подошёл, я горько заплакала в его объятиях. Он не наказал и не отчитал. Просто опустился передо мной на колено и сказал:

"...Но Боги, Мэй… как же мне страшно, что ты уже тонешь."

В мифах Атлантида погибла, утонув в себе.

Я встретила его обеспокоенный взгляд, будто пронзённый молнией водоворот, и пробивающийся сквозь белокурые пряди волос, обрамляющие гладкие загорелые щёки и поняла, что нельзя рассчитывать на поддержку. Какуче научил меня справляться с темнотой под толщей воды, а Изана беспокоился, что однажды я так и не всплыву.

Я сидела на своей кровати, поджав ноги, и мяла в руках край одеяла. Руки не слушались и дрожали от ощущения липкой тяжести, которое я никак не могла стряхнуть.

Кровь.

Я дёрнулась и спрятала руки за спину. Мне хотелось плакать, но я не смела. В Брахме плач означал слабость. А за слабостью шло наказание. Я сидела с сухими глазами, и от этого было ещё хуже.

Если дядя увидит, что я боюсь, то решит, что ошибся во мне.

Я натянула рукава ночной рубашки почти до самых пальцев. Толку было ноль, пятна проявлялись под тонкой тканью. Тогда я выскочила из постели и бросилась в ванную. Вспомнила, как Хитто говорил: «Вода уносит то, что не должно остаться». Но я была слишком мала, чтобы понимать, что он говорил не о воде.

Обняв себя за колени, я села на пол. Мне было страшно. Совсем и по-настоящему страшно.

Ты должна быть сильной.

Это твой долг.

Ты сердце Атлантиды.

Когда дверь ванной скрипнула, я вздрогнула так сильно, что прикусила губу. Но вошёл лишь Хитто и ничего не сказал. Только присел рядом и положил тёплую ладонь мне на голову.

— Всё уйдёт, маленькая Атлантида, — прошептал он, — Вода смоет.

И я поверила. Потому что другой дороги у меня не было.

Потому что иначе я бы не выдержала ту ночь.

***

Задремав на плече подруги, вырываюсь из воспоминаний и приподнимаю уголки губ.

— Мне пора, — обнимаю подругу, мимолётно целуя в щёку, и собираюсь выходить, — Отвезите её домой и убедитесь, что она никуда не пойдёт после заката, — озвучиваю телохранителям, на что те синхронно кивают.

— А ты куда намылилась? — она хмурит брови и прижимает к себе, — К Рану, да? Угадала? — снова дразнит.

— Да, мы договорились обсудить вопросы касательно сотрудничества, — улыбаюсь и глажу рыжие волосы, не разрывая объятий. Совсем не хочется расставаться, так же, как и отменять встречу. Но расставания не менее важны, чем встречи, ведь так?

***

Как только в дверь раздаётся звонок, через себя пропускаю волну страха и паники, смешанную с нотками радости и предвкушения, однако на лестничной площадке может быть кто угодно, поэтому расслабляться рано. Чуть прищурившись, заглядываю в дверной глазок, рассматривая очертания размытой фигуры, и хватает всего пары-тройки секунд, чтобы узнать её обладателя.

И только теперь облегчённо выдыхаю, распахивая входную дверь, и пока меня целуют в губы, я обратно возвращаюсь в прежнее состояние, врастая в кафельную плитку прихожей. Очень много вопросов и ни одного ответа.

— Привет, красавица, — произносит старший Хайтани, когда в мрачном коридоре застаю его до невозможности уставшим в полностью перепачканной кровью одежде, которая попала на лицо и шею.

— Почему так долго? — начинаю злиться, потому что он пришёл на несколько часов позже назначенного времени, заявился с ссадинами и окровавленной одеждой. Ещё и молчит, будто ему язык вырвали.

— Милая, давай не будем, — тяжело выдыхает, снимая обувь.

На лице торжествует полное спокойствие, а поникшие от бессонных ночей глаза проходятся по Рану сверху вниз, будто выискивая подвох.

— Твоей крови здесь нет? — спрашиваю тихо, окунаясь во внутреннее умиротворение, не показывая ни капли беспокойства, только когда Ран дал отрицательный ответ, — Хорошо. Иди в душ, а я выброшу рубашку.

— Передай персоналу, они отнесут в химчистку.

— Это уже не отстираешь. У тебя в шкафу десяток таких же.

Ран стаскивает рубашку, закидывает пиджак на вешалку, проходит в гостиную, берёт из мини-бара бутылку Jack Daniel's и плескает в широкий стакан.

Во тьме комнаты горело несколько световых инсталляций. Ран остановился возле дивана, перед панорамным окном. Стоя спиной ко мне, он безмятежно предпринимал попытки расслабиться во мраке ночи, и только насмешливые губы позади озарялись полоской приглушенного света.

— Кажется, я говорил тебе «без самодеятельности», и минимум сотню раз ты плевала на мои предостережения, — он поднял гранёный бокал, сделав мелкий глоток.

— В этом мы с тобой похожи, — никакой статус не порождал между нами душевную близость. Но отчего-то мой взгляд, метавший искры ещё секунду назад, теперь прилип к глянцевому полу.

Сто этажей корпорации и невозможность мирно ужиться в них. Целых сто, чтобы спрятать наши секреты.

— В отличие от тебя, я не лезу на рожон, так что не сравнивай, — янтарные блики от виски заиграли на моей полуобнажённой груди, едва прикрытой шёлковым халатом.

— Как ты узнал о нападении? — растерянно озвучиваю свою догадку, наблюдая за тем, как он опускает губы и переводит глаза на стену. Слёзы застыли в моих глазах.

И как только из-под рукава на моём запястье начинают мелькать синяки и кровоподтёки, оставленные беспощадным психом, Ран меняется в лице и задирает ткань, плотно сжимая челюсть.

— Это он сделал? — начинает закипать, хмурит брови и осматривает покалеченные запястья, которые я пытаюсь вырвать из кольца его пальцев, судорожно опуская задранный рукав.

— Ран, успокойся, всё нормально, — использую его же приём против него, встаю на носочки и целую в уголок забитых губ, но такие хитрые махинации оказываются тщетны, когда он снова кидает взгляд на свежие увечья.

— Будешь молчать до тех пор, пока тебя не убьют? — он берёт в свою ладонь мою руку, поглаживая её. После такого вопроса пазлы в голове складываются, меняя выражение лица.

Мы стояли как вытянутые струны, смотря друг на друга на фоне панорамного окна. Два силуэта в отблесках стекла, две стороны одной монеты.

Дуэт криминальной пары.

Он доставал свои изъяны наружу, а я делала всё, чтобы скрыть их. Наш симбиоз рождал ажиотаж вокруг преступного мира. Ран заговорщически продолжал испепелять взглядом через панорамное стекло. Даже при мелких недомолвках давал право доминировать.

А куда он денется? Пусть отчитывает за любые мелочи. Несмотря на придирки, он никогда не бежал от меня. И всё же заставил задуматься: в его словах читался неуловимый подтекст. Что-то вроде мнимого признания присяги о верности.

И я решила не врать. Понимала, что нет ни единого шанса на будущее с преступником и убийцей по тысяче причин. И даже эти мысли, даже тот ужас, который я наблюдала на закате, не унял силы чувств, возникающих внутри от одного лишь его имени.

Мне будет достаточно даже просто стоять рядом. Просто касаться его руки. Просто знать, что он всегда на моей стороне.

— То есть ты утверждаешь, что не спорил вчера с пьяным владельцем подпольного клуба на предмет того, кто из вас двоих «заправляет этим гребаным городом», упуская из виду тот факт, что он якудза старого поколения и вооружен до самых зубов. Я правильно понимаю?

— Пожалуй, отражу это в своём отчёте... Пары недель в архиве за моё молчание, думаю, достаточно, — Ран выдержал мой взгляд и вернулся за стол, звонко поставив стакан на лакированную поверхность.

В кресле сидел не один из главных руководителей корпорации, хитроумный альтруистический политик, готовый ставить на эшафот чужие летящие головы. И даже не неуловимый преступник, рискнувший нарушить страшный приказ начальства. Нет. В кресле сидел просто измотанный мужчина...

— Без самодеятельности? Неплохой толчок для расширения полномочий, раз Бонтен не может обеспечить закон и порядок, — он занял пространство полностью, и я опустилась бедром на подлокотник кресла, присев у его головы.

— Боишься за меня? — поворачивает голову и начинает сверлить спокойным взглядом, однако, если присмотреться, можно заметить серьёзность и огонь, что он мастерски скрывает, дабы не нервировать.

— Ужин я уже приготовила. Когда начнёшь приезжать вовремя? — выдохнув, я положила голову на широкое плечо. Придвинулась ближе и легонько повернула его голову на себя, рассматривая красноватую ссадину и пару синяков, но он тут же отмахнулся в другую сторону.

— Работа у меня такая, сама знаешь, — он поцеловал висок, втягивая аромат спадающих на лицо тёмных волос.

— Какая же это работа? Тебе сверхурочные ни к чему. Я далеко не глупая, ужин четвёртый раз разогревать не стану.

— Поэтому и женился, — на его лице появилась ухмылка, глаза приобрели игривый блеск.

— Можешь обращаться ко мне как к госпоже Барнес-Хайтани в таком случае. Так будь добр, исполняй свой супружеский долг помимо приказов своего начальника.

— Всё ещё не могу свыкнуться, что ты решила поставить свою фамилию первой, — прошептал он, не сводя с моего лица своих фиалковых глаз, — Не говори мне, что называешь себя моей невестой, но ещё ни разу не примеряла на себя маску настоящей Хайтани. А ведь только одно её произношение может решить все проблемы.

— Не привык, что кто-то не преклоняется перед твоей фамилией? Перед тобой. Поэтому продолжаешь меня хотеть? — я боялась безразличия с его стороны, что он возьмёт и позволит этому так легко случиться, поэтому решила устроить маленькую шалость и настояла на том, чтобы сделать двойную фамилию, не стирая достоинства своей семьи.

— И душа у тебя изысканный пейзаж... — я кивнула, поднялась, коснувшись плеча.

— Ты совершаешь преступления из-за денег. Я – во имя принципов.

— А ты, оказывается, не такой уж и божий одуванчик.

Он следом поднялся с кресла, уверенно положил руку мне на талию и одним рывком притянул вплотную к обнаженному торсу, другой ладонью хватая за подбородок. Надавил на него и провёл большим пальцем по распухшей нижней губе и поднял к своему лицу. Наклонился так, что дыхание обжигало, забрал возможность озвучить язвительные комментарии напористым поцелуем.

Татуированные руки нетерпеливо сжимали ткань лёгкого пеньюара. Ран, не церемонясь, углубил поцелуй, проводя языком по углам челюсти до мочки уха под мой тихий смех прямо в раскрытые губы, пока я зачесывала назад его челку, мешающую сплетать языки. Я протяжно выдохнула ему в плечо, когда он водил кончиком носа по шее, очерчивал впадину между ключицами с символичной татуировкой, которую носили все члены группировки. Слизывала жгучий виски с уст во время медленного танца в полумраке гостиной.

***

Я решила вернуться в корпорацию и взять на себя все дела отца по финансированию. Казалось, что за воротами начиналась иная реальность. Я могла назвать по именам всех, кто неспешно прогуливался вокруг частной территории. Повседневная жизнь здесь словно сошла с кадров кино. На мгновение возникло желание развернуться и сбежать. Вместо этого я гордо расправила плечи.

Здесь моё место.

Припарковавшись на стоянке, передо мной разъехались стеклянные двери. Впереди возвышался офис, отражая мир в золотых зеркалах.

Добро пожаловать в башню Токио-Мидтаун. Напоминаем, что в здание запрещено проносить оружие, записывающие устройства и опасные вещества. Желаем вам хорошего дня!

— Вам на какой этаж? — спросила уборщица, которая зашла следом в лифт.

— Девяносто девятый.

Женщина средних лет осмотрела мой вид с головы до ног и нажала на 45 и 99 кнопки. Начиная с 95 и до последнего этажа, все помещения были во власти Брахмы. Остальные – люксовые квартиры для акционеров компании.

Лифт остановился на нужном этаже, двери разъехались.

— Поздравляю с помолвкой, госпожа. Надеюсь, после вашего возвращения это место будет процветать.

Улыбнувшись персоналу и доехав до самого верхнего этажа в сопровождении классической музыки в кабинке, я подошла к ресепшену, за которым сидели две девушки.

— Здравствуйте, у вас назначена встреча? — спросила одна из них, быстро перебирая клавиши на клавиатуре.

— Да, на шесть вечера. Мэй Дэ ви Барнес-Хайтани.

Вторая девушка посмотрела на меня так, будто только что заметила моё присутствие, и, неловко поклонившись, открыла журнал, держа под ухом трубку телефона.

— Госпожа Хайтани прибыла... Да, без сопровождения. Только по приглашению и VIP-пропуску, — она внимательно слушала указания на другой стороне провода, — Поняла, босс. Сейчас провожу, — ответила секретарь и положила трубку, — Прошу, идите за мной.

Девушка вышла из стойки ресепшена и строго зашагала по коридору. Чёрная юбка-карандаш огибала ноги, на рубашке висел бейдж с именем и логотипом компании. Взяв документы за пазуху, она открыла передо мной дверь.

— Проходите, госпожа, — откланялась она, опустив глаза в пол и удалилась, не поднимая головы.

Я рассматривала большой и светлый кабинет. Панорамные окна сегодня были выше облаков, и сквозь них выглядывали шпили высоких зданий, в центре стоял длинный стол из красного дерева с золотистыми полукруглыми краями, а вокруг него чёрные кожаные кресла с высокими спинками, на которых висели мужские пиджаки.

«Высоковато Глава выбрал себе пристанище».

От всего коллектива мне подарили большие коробки с цветами и открытками с поздравлениями в честь свадьбы, сертификат в ресторан, зарезервированный на двоих, и несколько бутылок дорогого вина 1967 года.

Я расправила руками складки традиционного китайского платья-ципао в сиреневом цвете и заправила за ухо выбившуюся прядь из собранного пучка, заколотого китайской шпилькой с чёрными бриллиантами.

— Что-то мне подсказывает, что сегодня я буду целый вечер отбиваться от наших китайских деловых партнёров, — рассыпал комплиментами Ран, заходя со мной под руку в банкетный зал.

— Они пялятся на меня, как на экспонат в музее.

Взгляд с умеренной расстановкой прошёлся по моему телу. Медленно. Пытливо. Оценивающе.

— У них масть не та, чтобы оценивать тебя. Где ты, а где они? Неси себя величественно. Твоё дело править, а не оглядываться. И они прекрасно это понимают.

Приветственная церемония началась привычно: лёгкий аперитив, алкоголь, спокойная музыка, непринуждённое общение.

Позже планировалась вступительная речь. Формальности, улыбки, подписанные контракты. Неуловимые полутона.

Колонны вдоль коридора слепили своим блеском, что отражал улыбки и смех гостей. Длинная дорожка вела нас за собой в главный зал, где проходило празднование крупной сделки. Мужчины в смокингах обсуждали мировую биржу на десятке языков. Сверкали бриллианты на открытых шеях красивых дам, машущих веерами на запудренные лица. Шелест шёлка, головокружительный аромат французских парфюмов, щекочущих нос. Вспыхивали искры на фамильных перстнях и брошках. На внимание Рана будут претендовать все, кто пришёл на приветственный вечер.

Прикрываю рукой свет от люстры, которая, кажется, скоро оставит тут всех без возможности чётко видеть. В хрустальных капельках на потолке размывались блики радужной призмы. Мы подходим к высоким дверям, и я набираю воздух в лёгкие.

Это наш вечер.

***

Две недели проходят незаметно, растворяются в суматохе звонков, смене дней и ночей, однообразных маршрутах – дом, работа, обратно.

— Мэй, — строгий голос отца заставляет поднять голову. Он стоит в дверном проёме комнаты, и я мгновенно напрягаюсь, — За тобой заедет Аннет Хайтани. Десять минут. Будь готова.

Бабушка Рана и Риндо всегда заставляла меня чувствовать себя неуютно. Напоминает моего отца, только без шквала пассивной жестокости. Гнилая слива в аристократичной золотой обёртке. Я старалась держаться от неё подальше, надеясь, что до свадьбы мне не придётся с ней пересекаться.

Мечусь и опускаю взгляд на свой наряд – шёлковая блузка, кремовая юбка-карандаш, туфли в тон, крупный жемчуг. Должно быть нормально. Почти весь мой гардероб это «материал для Хайтани», как любит повторять отец. С двенадцати лет у меня есть стилист, который решает, что я должна носить. Раз в несколько месяцев мне привозят новый каталог с инструкцией по сочетаниям. В этом сезоне была в тренде деловая классика. Я почти уверена, что расплачиваются за это Хайтани, но никогда нe спрашивала. Знаю, что подобный вопрос только разозлит отца, да и о вкусах не судят.

— Интересно, зачем я ей понадобилась, — пробормотала я вслух.

Его голова резко дёрнулась. Напряженные плечи выдавали гнев, который он даже не пытается скрыть. Надо было промолчать.

— Ты должна быть благодарна, что она вообще захотела с тобой встретиться, — процедил он, голос стал угрожающим, — И веди себя соответствующе.

Первый порыв – сказать, что она не должна отвечать за мои ошибки под напускной вежливостью. Но я знаю, чем это закончится.

— Да, отец, — тихо отвечаю я.

Мои шаги неуверенные, когда я поднимаюсь наверх поправить макияж и одежду. Я давно поняла: мне не позволено выглядеть обычно. Я играю роль будущей миссис Хайтани.

Смотря на своё отражение, тихо вздыхаю. Презрение к себе и этой кукольной картинке не даёт покоя. Я устала притворяться, бояться, но ничего другого мне не осталось. Просто сегодня я буду бояться не отца, а бабушку братьев. Спускаясь вниз, я почти ничего не чувствую. Что она хочет от меня?

Она приглашала меня к себе минимум раз в месяц, но отец всегда находил причину, чтобы я не поехала. Что изменилось сегодня?

Мои глаза расширяются, когда я вижу лимузин у нашего дома. Холодный страх пробегает по спине. Я не хотела заставлять ждать. Последнее, что мне нужно, – это вызвать её недовольство еще до того, как мы заговорим. Я осторожно сажусь на заднее сиденье ощущая напряжение во всём теле.

Серебряноволосая миссис Хайтани с короткой аккуратной стрижкой в стиле семидесятых поправляет очки с цепочкой и пристально вглядывается в моё лицо.

— Добрый день, бабушка Аннет, — произношу я вежливо. Она улыбается мне. Глаза цвета ярких аметистов прямо точь-в-точь, как у братьев, прищуриваются в тонкую полоску.

— Я так рада, что ты смогла найти время, — она обнимает меня за плечи, — Этот проказник так заваливает работой свою невесту? — женщина ухмыляется, поправляя кружевные перчатки.

Крупные каплевидные серьги оттягивают мочки её ушей. Я стараюсь не смотреть на этот антиквариат и фокусирую взгляд на лиловой помаде в тон её винтажной сумочки.

— Когда я звала тебя раньше, всегда что-то мешало. Я уже начала думать, что ты меня избегаешь. Так подросла со времен нашей последний встречи. Ты покрасила волосы? Да уж, родной белый шёл тебе куда лучше, — она едко засмеялась.

Знает ли она, что отец намеренно держал меня от неё подальше? Или винит в этом меня?

Приватное стекло между водителем и салоном опускается, и я напрягаюсь, когда вижу Эвелин.

— Здравствуйте, Мэй, — говорит секретарша в деловом костюме, одаривая меня улыбкой, — Надеюсь, вы не против, что я поехала с вами.

Слова отца вспыхивают в голове.
Нет ни малейшего шанса, что Эвелин не просто секретарь Рана. Она с ним каждую секунду каждого дня, и, как оказалось, так продолжается уже много лет. Женщина, которая позволяет себе не отходить от него, сопровождая абсолютно на всех совещаниях.

Мысль о том, что между ними может быть что-то большее, чем работа, вызывает дискомфорт. Она действительно красива. Блондинка с симметричным каре выглядела эффектно, имея элегантность в каждом жесте. Однако, на мой взгляд, рыжие румяна на угловатых скулах и расплывшийся за контур губ коричневый карандаш в совокупности вызывали лишь аффектацию, нежели подчёркивали красоту.

— Здравствуй, Эва, — отвечаю ровным голосом, натянуто улыбаясь.

Если в чем-то я и преуспела за эти годы, так это в искусстве выглядеть спокойной, пока тревога разъедает меня изнутри. Она словно хочет сказать что-то ещё, но в итоге просто кивает и выпрямляется в кресле. Я делаю то же самое и бросаю взгляд на Аннет. Она внимательно меня изучает. А затем улыбается. Взгляд блеклых радужек смягчается, но в нём есть что-то... расчётливое. Я не могу точно определить, что именно, но в этом выражении лица есть нечто, что напоминает мне отца.

— Мы едем в дом на территории поместья Хайтани, — говорит она. Я моргаю, переваривая информацию, — Ран сейчас делает там ремонт, и я подумала, что тебе будет интересно заняться декором.

— Эвелин поможет тебе с заказами, если понадобится, — продолжает она, — Пока Ран не нанял здесь личного ассистента, она временно исполняет эти обязанности. Обычно она не занимается его личными делами, но пока будет разрабатывать дизайн.

Я медленно киваю, обдумывая услышанное.

Ну конечно. Напыщенная сука будет хозяйничать в нашем доме. Будет расставлять всё на свой вкус, будто под себя. А меня, естественно, никто не спросит.

Я так старалась не думать ни о чём, кроме свадьбы, что даже не задумывалась о жизни после. Каково будет жить с Раном? Как будет выглядеть наш дом? Аннет осознаёт, какое значение для меня имеет это предложение?

Машина движется вперёд, и я смотрю в окно, когда вдали появляются массивные кованые ворота. Загородное поместье поражает своим величием, но в то же время заставляет чувствовать себя ничтожной. Смогу ли я когда-нибудь по-настоящему принадлежать этому месту?

Я встаю за спиной Аннет, пока псевдо-секретарша прикладывает большой палец к сканеру у входной двери. Спустя пару секунд дверь бесшумно открывается, и меня накрывает нечто похожее на зависть.

Ран, должно быть, безоговорочно ей доверяет, раз дал такой лёгкий доступ к своему дому. А я здесь впервые.

Мерзавец.

Я спалю проводку к чертям, чтобы никто больше не смел протягивать свои лапы на то, что принадлежит мне.

— Мы проектировали эту часть дома так, чтобы здесь было больше открытого пространства, — тараторит Эвелин, указывая на то, что, как я предполагаю, станет гостиной, — Панорамные окна пропускают естественный свет, — в её голосе что-то заставляет напрячься, но не могу понять, что именно не так. Она говорит вполне дружелюбно, но каждое слово будто бы выжимает из меня остатки уверенности.

Были ли они вместе до недавнего времени?

Я прикусываю губу и осматриваю огромную стеклянную стену, за которой виден бассейн. Пытаюсь отогнать неприятные мысли, но Эвелин ловит мой взгляд и улыбается слишком предсказуемо.

— Бассейн, пожалуй, моя любимая часть дома. Это единственное, что мы не стали переделывать.

Меня раздражает её наглый тон и задумчивая улыбка. Будто бы она вспоминает о времени, проведенном здесь с Раном?

Собственничество.

Девушка тяжело вздыхает, и внезапно моя ревность сменяется чувством вины. Может, не только я пострадала от этого брака. Если бы не я... Женился бы Ран на Эвелин? Они идеально подходят друг другу – ровесники, напарники, всегда ладят и находят компромисс абсолютно везде. Даже внешне её рост и фигура... всё рядом с ним смотрится гармоничнее, чем я. Моё сердце болезненно сжимается от этой мысли, и я даже не была готова к такой реакции.

— Я думала поставить здесь большой круглый диван, — командует Эва, — Наверное, серый. И мраморный стол в столовой.

Гадина. Даже чувство вкуса не имеет. Наверняка попросит таможенников запихать иголки в кожаную обивку.

Она говорит так, будто собирается здесь жить. Возможно, мне придётся привыкнуть к её постоянному присутствию.

— Эвелин, — вмешивается бабушка, и её голос режет воздух как нож, — Ты здесь, чтобы выслушать пожелания Мэй. Твои советы по декору никого не интересуют.

Я замираю от неожиданности. Бабушка всегда была со мной добра, но сейчас... В её голосе ледяное раздражение. Затем она поворачивается ко мне и улыбается своей привычной улыбкой.

— Скажи мне, дорогая, — её голос становится ласковым, — Как бы ты хотела обустроить дом? Не стесняйся, детка. Говори, чего хочешь.

Я смотрю на женщину широко раскрытыми глазами и не решаюсь взглянуть на Эву. Ощущаю себя меж двух огней. Дома я хотя бы знала, кого нельзя злить. А здесь? Я понятия не имею, на чьей стороне безопаснее находиться.

— Думаю, идеи Эвы звучат отлично, — лгу я, хоть и пытаюсь говорить уверенно. Я знаю, что минимализм совершенно не подходит этому пространству. Он лишит его той самой красоты в виде света и открытого воздуха. Но я не осмелюсь сказать это вслух. Если и разозлю её, Ран может потом наказать меня за это. Не хочу рисковать.

— Я не согласен.

Этот голос...

Ран стоит в полумраке, чуть склонив голову. На нём чёрная рубашка: рукава закатаны, обнажая извилистые графичные узоры, в руке бокал с шампанским, пузырьки отрасывают мелкие брызги на прозрачное стекло. Как долго он здесь стоял? Почему я не услышала, как он вошёл?

Его взгляд цепляется за моё лицо, словно пытаясь что-то разгадать. Ран отталкивается от стены, ставит ножку бокала на коробки и идёт ко мне.

— Устала? — говорит он, заботливо целуя меня в щёку.

Его указательный палец мягко касается тёмных кругов под глазами, и я резко вдыхаю, сбитая с толку этой нежностью. Он постоянно застаёт меня врасплох, и я никак не могу привыкнуть. Забота – последнее, чего я ожидала.

— Ран, — раздаётся голос бабушки Хайтани, — Я думала, ты не сможешь приехать.

Он поднимает взгляд к ней и спокойно кивает, протягивая ладонь по моей пояснице:

— Решил изменить приоритеты.

Что это значит? Он играет на публику? Аннет улыбается, её глаза вспыхивают так же, как в машине, когда она заметила, как я смотрю на Эвелин.

— Тогда мы вас оставим, — она смущённо опускает взгляд, — Вряд-ли вам нужно мнение посторонних.

Она бросает на секретаршу острый взгляд и жестом указывает на дверь, давая понять, что той немедленно пора уйти вместе с ней. Но та, кажется, этого не замечает. Она не сводит глаз с Рана. Вот только он ни разу не взглянул на неё – его внимание приковано исключительно ко мне.

Ран не спешит говорить, просто приобнимает меня. Его брови слегка хмурятся, взгляд скользит по моему лицу, а я никак не могу понять, о чём он думает. Попытки унять тревожные мысли не приносят успеха. Через несколько долгих мгновений я слышу, как за моей спиной захлопывается дверь, и вздрагиваю.

— Ей это не понравится, — шепчу, сама не осознавая, что говорю вслух, — Тебя на работе ждёт грандиозный вынос мозга.

— Что не понравится? — его голос становится тише, и он напористым шагом приталкивает меня к стене, не давая отступить.

Широкое тело нависает надо мной и наклоняется к моему плечу. Ран смотрит на меня сверху вниз с лёгкой усмешкой, будто его это забавляет, а пальцы проникают в мои волосы. Я резко втягиваю воздух, когда он поднимает моё лицо вверх.

— Объясни, дорогая, — шепчет он, его голос нежен, но хватка остаётся такой же крепкой.

Мои глаза расширяются, а сердце начинает колотиться так, что, кажется, его можно услышать. Я не знаю, как вести себя рядом с ним. В нём слишком много противоречий, и моя самодовольная уверенность рассыпается в пыль.

— Эви не понравится, что её отстранили от решений по ремонту, — сквозь мою тревогу пробивается странная надежда. Будто часть меня хочет, чтобы он развеял мои страхи.

Челюсть Рана сжимается, а хватка в волосах становится жёстче.

— Я не делюсь, Мэй. И это работает в обе стороны.

— Не делишься, значит? — повторяю с насмешкой, касаясь ногтями лацкана его пиджака.

Я всегда боялась, что у него будет бесконечный список любовниц, или даже жен, а я стану всего лишь вещью, которой он будет хвастаться. И как только я начала избавляться от этих страхов, стерва Эва снова их разожгла.

— Не делюсь, — его глаза вспыхивают, и он на секунду колеблется, — Я не собираюсь быть ни с кем, кроме тебя. Не знаю, что она тебе сказала, но я поговорю с ней. Напомню ей, кто моя невеста. Тебе от этого станет легче?

Облегчение накатывает такой силой, что если бы не стена за спиной, я бы, наверное, не удержалась на ногах. Он был таким отстранённым, его постоянное отсутствие и дистанция между нами рисовали совершенно иную картину. А теперь я должна была бояться. Но вместо этого чувствую себя в безопасности. Ран улыбается и прижимает ладонь к моему подбородку, большим пальцем скользя по уголку губ.

— Чего такой любвеобильный? — мой тон меняется, становится бархатистым. И никто не сумел бы отобрать это умение менять маски так же легко, как перебирать ножи в руках.

— Единственное, чему учили нас Изана и Какуче с братьями и сёстрами о браке – это тому, что главное в отношениях – общение. И хотя мне это даётся нелегко, я с ними согласен, — он глубоко вдыхает, обдумывая следующие слова, — Наш брак... необычный. Мы начали не с той ноги, и я не собираюсь делать ещё хуже. Теперь ты моя. И я твой. Исключительно твой.

Искренность в его глазах обескураживает, лишает дара речи. Единственное, на что я способна – это молча кивнуть. Каждый раз, когда мы остаёмся наедине, он открывается с новой стороны, и это не похоже на игру, на маску. Я знаю его уже столько лет, но начинаю понимать, что на самом деле не знаю его совсем.

• ——————— ✿︎ ——————— •